Андрей Петрович Розенкранц памяти папы А Серебряко

памяти папы, с-в и посвящение Алексею Валерьевичу Серебрякову

мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков



профиль Андрея Петровича Розенкранца мой любимый артист театра и кино Алексей Валерьевич Серебряков мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков
я Эстер - возлюбленная Розенкранца младше него на 20 лет как Алексея Валерьевича Серебрякова я - я люблю и мечтаю быть музой Алексея Валерьевича Серебрякова мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков

также мы с Алексеем Валерьевичем Серебряковым пра -= Ольга Петровская - Александр Нестерович Серебряков мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков



Санкт-Петербург, ноябрь 1890 года.

В кабинете Андрея Петровича Розенкранца пахло старой кожей, крепким табаком и озоном — странным, резким запахом, который обычно сопровождает грозу, хотя за окном, за тяжелыми бархатными портьерами, беззвучно падал густой петербургский снег.

Андрей Петрович сидел в глубоком вольтеровском кресле, не сводя глаз с угла комнаты. Там, где свет керосиновой лампы не мог пробиться сквозь густые сумерки, очертания предметов казались зыбкими. Тень, отбрасываемая массивным книжным шкафом, вдруг отделилась от дерева. Она не имела четких границ, но в её колыхании угадывался силуэт человека в остроконечном колпаке, чьи плечи были укутаны в нечто, напоминающее звездную мантию.

— Вы опоздали на три столетия, — негромко произнес Розенкранц. Его голос, сухой и усталый, прозвучал в тишине как шорох пергамента.

Тень шевельнулась. Раздался звук, похожий на треск сухого хвороста в камине.

— Время — это лишь складка на мантии вечности, Андрей Петрович, — ответила Тень. Голос её не имел тембра, он звучал прямо в сознании, отдаваясь легкой болью в висках. — Я ждал, пока вы дозреете. Пока ваш век, этот ваш век пара, стали и суетливого электричества, наконец-то начнет трещать по швам.

Розенкранц усмехнулся, потянувшись к графину с коньяком. Рука его слегка дрожала.

— Мой век? Мы строим железные дороги, мы освещаем улицы, мы верим в прогресс, Мерлин. Или как вас там теперь величать в пустоте? Мы вытеснили вас из лесов и пещер в учебники истории.

— Вы вытеснили нас в свои сны, — Тень сделала шаг вперед, и лампа на столе мигнула, едва не погаснув. — Вы думаете, что, заперев мир в чертежи и формулы, вы стали хозяевами? Вы лишь построили клетку, в которой сами же и задыхаетесь. Я вижу, как вы смотрите на свои руки, Андрей Петрович. Вы ищете в них следы того, что было до вас. Вы ищете магию в химии, а смысл — в бесконечных спорах о политике.

Розенкранц отпил коньяк, чувствуя, как обжигает горло. Он смотрел на Тень, и в глубине её бесформенного облика ему на мгновение почудились не звезды, а холодные, равнодушные глаза самой истории.

— И что же теперь? — спросил он. — Вы пришли забрать меня? Или пришли сказать, что всё было напрасно?

— Я пришел напомнить, — Тень стала почти прозрачной, растворяясь в предрассветных сумерках, просачивающихся сквозь щели оконных рам. — Что ваш девятнадцатый век — лишь короткая передышка перед тем, как мир снова вспомнит, что он не механизм. И когда это случится, Андрей Петрович, вы будете первыми, кто пожалеет о том, что так старательно убивал в себе веру в чудо.

Тень исчезла. В кабинете стало невыносимо холодно. Розенкранц остался сидеть в тишине, глядя на пустой угол, где еще секунду назад стоял тот, кто видел начало времен. За окном пролетка простучала по мостовой, возвращая его в реальность 1890 года — реальность, которая вдруг показалась ему пугающе хрупкой.

памяти папы, с-в и посвящение Алексею Валерьевичу Серебрякову

мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков