Приглашение в ад. Глава III

Глава III.  Адвокат дьявола. Апофеоз

 
Тюремщик остался в дверях, пока её шаги не стихли. Потом медленно закрыл дверь и повернул ключ.

Адвокат не шелохнулся.

Он долго смотрел сквозь закрытую дверь, потом, едва заметно улыбнувшись, опустил глаза и медленно прикоснулся тонкими пальцами к губам, слизывая с них сладкий вкус её тёплого поцелуя, словно драгоценный нектар.

Патефон всё ешё играл вальс. Странным образом теперь пластинка не заедала.

— Вы, конечно, решили, что я предложил ей жизнь, — произнёс он.

Никого в камере не было. И всё-таки говорил он не в пустоту.

— А потом любовь. Как трогательно. Адвокат, способный на великодушие. Не слишком ли хорошая история, господа присяжные?

Он улыбнулся, и стены дрогнули. Лиловый рассвет за окном погас. По камню побежали трещины; сквозь них проступила сырость, запахло тлением. Крепость обнажила то, чем была всегда: огромное, гнилое нутро человеческого общества.

— Но вы ведь хотите знать, кто её погубил. Я? Государство? Закон?

Он подошёл к столу и поднял лист с неподписанным признанием.

— Закон, — повторил он с удовольствием. — Очаровательное изобретение. Он, видите ли, требует. Запрещает. Карает. Как будто способен сам взять перо, поставить подпись или повернуть ключ в замке.

Лист скользнул из его пальцев.

— Нет, господа. Для этого ему нужны руки. Человеческие руки.

Он стал загибать пальцы.

— Один сочиняет приказ. Другой утверждает. Третий исполняет. Четвёртый видит всё и решает промолчать. А когда человека уже нет, все четверо с изумлением спрашивают: кто это сделал?

Адвокат засмеялся. Смех был тихим и потому неприятным.

— Самое удобное место в этой цепочке занимает тот, кто стоял рядом. Он ничего не подписывал. Никого не трогал. Просто ждал. Его совесть чиста, потому что, как ему кажется, на ней нет отпечатков пальцев.

Он посмотрел в сторону невидимых присяжных.

— Я не говорю, что страх постыден. Страх бывает сильнее человека. Иногда ему действительно некуда идти, некого защитить и нечем сопротивляться. Но как удивительно часто невозможностью называют то, за что просто не хочется платить.

Он выдержал паузу.

— «Я не мог», — говорит человек. И вот уже ему не нужно произносить другое: «Я не захотел».

Вальс продолжался.

— Поначалу он знает разницу. Потом объясняет себе, почему поступил именно так. Через год повторяет объяснение знакомым. Через десять — детям. А однажды начинает верить, что ничего другого и не было. Память, господа, услужлива. Особенно когда её просят избавить хозяина от стыда.

Адвокат взял со стола бокал, которого минуту назад там не было, и посмотрел сквозь стекло на пустую камеру.

— Но иногда совесть ведёт себя неприлично. Не желает умереть вместе с воспоминанием. И возвращает человеку одно мгновение: он стоял у двери, слышал чужой голос и мог хотя бы ответить. Не спасать мир. Не побеждать тирана. Просто ответить. А он промолчал.

Бокал рассыпался у него в руке, не издав звука.

— Тогда человек произносит своё последнее оправдание: «Я всего лишь человек».

Он повторил эти слова с почти нежной насмешкой.

— Какая удобная фраза. Ею можно объяснить зависть, подлость, жестокость, предательство. Но для всего этого, как ни прискорбно, не требуется превращаться в чудовище. Достаточно остаться человеком и однажды выбрать собственное спокойствие.

Его взгляд скользнул к закрытой двери.

— Она тоже боялась. Я видел. И хотел, чтобы она испугалась ещё сильнее.

Впервые за всё время он произнёс это без улыбки.

— Я показал ей дорогу, утро, старость, которой у неё не будет. Предложил то, чего она жаждала больше всего. Потом — то, чего у неё никогда не было. Тепло. Нежность. Возможность наконец не быть сильной.

Он медленно провёл пальцами по губам.

— И вы хотите обвинить меня в жестокости? Обвиняйте. Я знал о её боли и коснулся именно её.

Он повернулся к невидимым слушателям.

— Но разве вы не поступаете так же? Разве никто из вас не говорил другому «я забочусь о тебе», когда на самом деле хотел сделать его удобнее? Не называл любовью желание удержать? Не предлагал помощь, заранее зная, какой благодарности потребуете?

Тень за его спиной шевельнулась.

— Принуждение грубо. Оно оставляет человеку ясность: меня заставили. Искушение гораздо изящнее. Оно даёт желанное — и ждёт, когда человек сам перепутает собственное желание с чужой волей.

Он замолчал. Казалось, на этот раз он слушал ответ, которого никто не произнёс.

— Но она не перепутала, — сказал он наконец.

Эти слова прозвучали почти сердито.

— Она поцеловала меня. Сама. А затем ушла. И вот теперь вы, конечно, спросите: зачем я позволил?

Его лицо потемнело.

— Вы приписываете мне доброту, когда не можете объяснить мою власть. Я мог удержать её. Мог отменить казнь. Мог сделать так, чтобы она никогда больше не увидела этой двери.

Он подошёл к замку и коснулся его одним пальцем. Железо вспыхнуло тусклым красным светом.

— Но тогда осталась бы другая женщина. Та, которая уже не могла сказать мне «нет».

Он отнял руку. Замок остыл.

— А она сказала.

На мгновение в его глазах появилось нечто, похожее на растерянность. Он поспешно улыбнулся.

— Впрочем, довольно обо мне. Вы ведь не затем здесь собрались. Эта история была не о ней.

Стены разошлись, словно за ними скрывался огромный зал суда. В темноте проступили ряды пустых кресел. И всё же казалось, что каждое занято.

— Она была о вас.

Адвокат сделал шаг вперёд. Его тень поднялась за спиной, расправив подобие крыльев.

— Вам удобно думать, что зло всегда приходит с рогами и копытами. Тогда его легко узнать, осудить и отгородиться. Но чаще оно является с печатью, должностью, инструкцией, вежливой просьбой не вмешиваться. И говорит голосом человека, который завтра снова придёт на службу.

Он остановился перед первым рядом.

— Я не прошу вас быть героями. Я лишь предлагаю не лгать себе, когда героизма не хватило.

Музыка оборвалась. Стало слышно, как где-то далеко поворачивается ключ.

— И когда в следующий раз вы скажете: «Я всего лишь выполнял приказ», — не удивляйтесь, если однажды вас спросят...

Он наклонился вперёд. Голос стал почти ласковым.

— А приказ кто выполнял?