Глава 12. Островные пертурбации

   Матросы повернули правую стрелу так, чтобы она нависла над причалом, затянули крепящие канаты из волосатой пеньки на железных утках, обернув вокруг несколько шлагов восьмеркой. Иван переключил контролеры лебедок в режим привода барабана с бухтой из стального троса, и, плавно зажурчав, электрический мотор опустил распятый на двух стрелах массивный гак, формой напоминавшей латинскую лямбду, на бетонное основание пирса.
- Ваня, вира, только прошу осторожнее, - попросил Дворжецкий, запахивая обшлага аляски и накидывая капюшон на голову. В руке он держал скользкую веревку, служившую оттяжкой и предохраняющую груз от раскачивания.
   Начинал капать мелкий дождик, стуча по лужам в углублениях бетона. Сходня на причал стонала и скрипела под ударами ветра. Деревянные планки трапа потемнели под ногами. Мокрый самопальный мат из сизаля можно было выжимать, наступая на него, раздавалось сочное хлюпанье, как будто раздавили медузу.
- Не пзди, - крикнул Корнеев, - голова боится, руки делают.
   Первым пошел вверх микроавтобус. Оторвавшись от причала, он завис на мгновение, безвольно стряхнув тяжесть всех четырех колес, расслабленных и избавленных от упругости рессор. Корнеев и Дворжецкий судорожно вцепились в веревки, устраняя крен влево.
- Давай, давай, - все кричал Корнеев, перейдя на визг.
   Лебедка переключилась, и груз ускорил движение. Трос струной вытянулся над двухтонным монстром, укрытым зонтом из остроконечного тетраэдра без плоскостей – пауком, сцепившим лапы на стальных дисках колес.
- Вот, а ты боялся, Миша, - крякнул от удовольствия выполненной работой Скворцов. – Кто следующий?
- Меня, давай меня, - Дворжецкий смотрел снизу на Ивана, как на громовержца на небесах.
- Конечно, Гена, тебя, - улыбался Корнеев, - тебя, дорогой.
   Дождь уже не стучал, а барабанил по лужам, увертюра близилась к концу, аранжировка к стихийной сюите все усложнялась, и как квинтэссенция дьявольской задумки, словно удар в литавры, грянул тот самый гром, и полыхнула молния.
- Скорее, скорее, ребята, - торопил Гена.
- Может не надо, переждем? – предложил Корнеев.
- Нет уж, грузим, - отказался, как отрезал, Дворжецкий.
   Пикап “Toyota”, почти невидимый в лучах заплывших прожекторов за полотном ливня, раскачиваемый злыми ветрами, вековыми спутниками архипелага, не замечающими противоборствующих усилий моряков, поднялся на пик высоты и готовился нырнуть на спасительный борт, когда что-то хлопнуло, как выстрел. Прозвучало «дзинь», и стрела завихляла вправо-влево, словно с удочки сорвалась рыбина. Пеньковый канат, удерживающий ее в одном положении, лопнул, и рваной тетивой свисал с верхушки.
   Автомобиль плавно, как в немом кино, поехал вбок, затем сделал дифферент на нос, и совсем по-акробатически перевернулся вверх дном. Из него полилось масло, вода и еще бог весть что, образовав внизу черный, отличающийся от других, водоем…
   …На десять дней всех переселили в одноэтажную гостиницу с видом на акваферму, на утесе по соседству со слесарной мастерской. Пароход обесточили, выкачали из него все возможное. Оккупированный фарерцами, он перестал быть территорией Советского Союза, суверенной и родной. Там хозяйничали потомки викингов, получившие аванс в счет производимых работ.
   В новом жилище было все, что нужно для сносной жизни: напольный холодильный ларь, закрытый раздвижными стеклянными створками, полностью забитый всякой всячиной – йогурты, ломти сыров, нарезки колбас и окороков в целлофане, пластиковые бутыли с молоком, яичные «шахматные доски», бумажные упаковки порезанного хлеба, печенье и прочая вкуснятина. В углу глухой морозильный шкаф содержал внутри обледеневшие куски мяса и рыбы.
- Атомную войну здесь пересидеть можно – прищелкнул язычком Корнеев.
   Работать никого не заставляли, наградив за капитуляцию, все занимались своими делами, кто чем. Сергей слонялся без дела по комнате, заменявшей гостиную, смотрел подолгу в узкое окно на круглые заводи фермы, напоминавшие олимпийские кольца, и на людей в резиновых сапогах, с шестами-сачками в руках, изредка прошмыгивающих по деревянным настилам вдоль кишащих мальками сеток. Через пару он дней стал скучать по своей каюте, по письменному столу, по лампе под абажуром. Даже по ночному светильнику, дарившему книжные «полежалки» («посиделки»).
   Иван с Геной уходили поутру на причал, где их поджидали автомобили – к этому времени автопарк насчитывал уже три автомобиля: Корнеев с Дворжецким приобрели по машине.  Его удивляли частые ночные отлучки друзей: куда можно идти ночью в незнакомом городе? Иван с Геной отмалчивались, скрывая что-то, и вообще как-то замкнулись, общаясь только между собой, никого не пуская в свой круг. Сергея это обескураживало, иногда злило, он столько сделал для них, участвуя в переговорах с местными жителями, что они могли бы быть повежливее.
   Казалось, никто не страдал от голода, но на пятый день заточения начинавшаяся с утреннего завтрака процедура поглощения пищи, всегда до этого обставленная церемонией приготовления бутербродов, горячего чая и кофе, вдруг превратилась в первобытный, дикарский способ добычи пропитания.
   Возможно, причиной явилась та полная свобода, которая упала на них, как тяжелая, непосильная ноша. Отсутствие капитана, приглашенного пожить в дом Олафа Самуэльсена, будто прибавило на весы пару чугунных грузиков. Поначалу сдерживаемое из-за прихода аккуратной горничной, будившей и накрывавшей на стол, потерявшей почему-то интерес к ним уже на другие сутки, дремавшее чревоугодие побороло чувство стыда, этот нелепый предрассудок воспитания, и расцвело ветвистым плющом в приютивших их пенатах. Кто первый открыл ларь, не довольствовавшись скромным, как следует традициям фарерских законодателей, завтраком, не известно, но его примеру последовали все без исключения, напуганные больше вероятностью остаться без угощения, чем условным наказанием.
- Никода не ел таково вкушного пефенья, - говорил с набитым ртом Дворжецкий, жуя печенье и собственный язык.
- Такого не ел, на-ка попробуй другого, - смеялся Иван, запихивая в его рот новую порцию крошившегося продукта. Гена притворно брыкался, морща нос и закатывая глаза.
- Братцы, вы совесть имейте. Сергей Леонидович будет в шоке, - предостерегал Корнеев.
- Миша, Сергей Леонидович, сейчас пьет вискарь и закусывает икоркой с семгой, - не унимался от хохота Иван. – Ты думаешь, он у Олафа на кухне жарит треску?
- Все-таки, надо поскромнее, - вздыхал Корнеев, намазывая на хлеб жирный слой масла и прикрывая пирамидкой из нарезанных пластинок сыра, колбасы и ветчины.
- Вот это небоскреб, я понимаю, - кивал Гена, проглотивший комок в горле. – Настоящая Хеопсова пирамида.
   Дикарев пил обжигающий ароматизированный чай из пакетика с рисунком – ежевика, малина и смородина.
- Держи, Дикарь, сливки, будь, как дома, - протянул Дворжецкий пластиковый стакан с приклеенной языкастой крышкой.
   Сергей отодвинул ладонь:
- Это же чай. Сливки мешают с кофе.
- Какая разница, все равно вкуснее будет.
- Вряд ли. Жирнее, точно, но не вкуснее. Я лучше еще сандвич с телятинкой.
- Валяй, не обеднеют.
   Вечером друзья опять собрались и ушли в ночь. Дикарев вышел на крыльцо им вслед и увидел, как тени скрылись за поворотом большого ангара по соседству - склада и мастерской, принадлежащим неизвестно кому, если вообще имели хозяина: на этом участке дороги всегда было тихо и пустынно в любое время суток.
   Утром они вернулись с полным рюкзаком за спиной у Ивана, позвякивающим при ходьбе.
- Что у вас там? – спросил Сергей.
- Много будешь знать, скоро состаришься, - ответил Дворжецкий, они прошли в спальню, спрятали под кровать ношу, и улеглись спать, в миг захрапев.
   Сергей задумался.
- Как же состаришься тут, пацаны. С вами не состаришься, не соскучишься, - сказал он вслух, и вспомнил, очнулся из забытья, как будто на горячей плите забыл раскаленную докрасна сковородку: - А где же Галя, повариха с «Гремихи»? Совсем забыли о ней, будто не было никогда рядом, что, собственно, не мудрено для такой невзрачной, затюканной особы.
- Кто-нибудь видел повариху? - спрашивал он у всех, как когда-то Белоусов, но никто не смог ответить.
- А кому она нужна? Может быть, правда, вышла замуж и живет с фарерцем где-нибудь в Торсхавне. Ты сам говорил, что у нее есть знакомые, у которых она гостит.
- Пожилая чета Петерсенов.
- Вот-вот. Поищи там.
- Нет, я думаю, что она вместе с капитаном остановилась у Самуэльсена или у Йоханнесена, - произнес Сергей, но отправился к дому Петерсенов, с тайной надеждой, что встретит там Хелену. Повод был найден, может быть, он неосознанно искал его, не находя.
   Расстояние до Хелены Distance оказалось совсем не значительным, она вышла на ступени своего роскошного дома, как только он дотронулся до звонка.
- Here is how, Sergey (Вот как, Сергей), - сказала она, как будто только вчера они расстались, а не прошла целая неделя. - That has led you to our house? It seemed to me that to you it was uncomfortable in our company (Что привело вас к нашему дому? Мне показалось, что вам было неуютно в нашей компании).
- That you, Helena (Что вы, Хелена), - возразил Дикарев. – I have divinely spent time in conversation with you, I yet did not meet such entertaining interlocutor (Я божественно провел время в беседе с вами, такого занимательного собеседника я еще не встречал).
- Do not play the hypocrite, unusable (Не лицемерьте, негодный), - шутливо кокетничала девушка, - is fine, pass, not to stand on a wind (ладно, проходите, не стоять же на ветру).
- I search for Galju, that woman who was with me in last visiting. Thought, maybe, she at you stays? (Я ищу Галю, ту женщину, которая была со мной в прошлое посещение. Думал, может быть, она у вас гостит?) – сказал Дикарев, оглядываясь по сторонам с испугом, он преобразился в робкого, застенчивого юношу.
- Woman Galju (Женщину Галю), - растягивая слова, повторила Хелена. – Who she to you? It seems, you said that it works on kitchen, the cook. How old are you? At you with her something was? (Кто она вам? Кажется, вы говорили, что она работает на кухне, повар. Сколько вам лет? У вас с ней что-то было?)
- Helena, Helena, I beg, so much questions, are so much conjectures. For the very young charming girl it is too much imaginations. Why something should be obligatory between the man and the woman when they appear in one territory. Do not forget that in the same territory with them stays the dozen huge men who have left in the distance wives and children. Misters Petersen of the house? (Хелена, Хелена, умоляю, столько вопросов, столько домыслов. Для молоденькой очаровательной девушки слишком много фантазий. Почему обязательно должно что-то быть между мужчиной и женщиной, когда они оказываются на одной территории. Не забывайте, что на этой же территории с ними пребывает дюжина здоровенных мужчин, оставивших вдали жен и детей. Господа Петерсены дома?) – неожиданно закончил Сергей.
- So you to them? They are not present, both of them in a shop (Так вы к ним? Их нет, они оба в лавке).
- I not to them (Я не к ним), - поспешил вставить Сергей, - I have told, I searched for Galju, but not that searched, is simple …(я же сказал, я искал Галю, но не то, чтобы искал, просто…)
- Do not hesitate, Sergey, you can be amusing. You so have not told to me, how old are you? (Не стесняйтесь, Сергей, вы можете быть потешным. Вы так не сказали мне, сколько вам лет?)
- Twenty five (Двадцать пять), - соврал Дикарев.
- I thought to you more (Я думала вам больше), - в задумчивости девушка провела красивой ладонью с длинными пальцами по широкому лбу. – Me twenty. As early as two years of university and further independent life. To tell the truth, it was the choice of parents - university, I do not know that I want. The prospect of legal activity does not involve me. I like to travel, here is how my grandfather. He told to me different stories about the sea campaigns when I was the babe. It is terrible to be in the sea during a storm? It is necessary to have courage and patience long not to see coast and a native home. Sit down, now I will make coffee. To you what? (Мне двадцать. Еще два года университета и дальше самостоятельная жизнь. Честно говоря, это был выбор родителей – университет, я не знаю, что хочу. Перспектива юридической деятельности меня не привлекает. Я люблю путешествовать, вот как мой дедушка. Он рассказывал мне разные истории о своих морских походах, когда я была малышкой. Это страшно быть в море во время шторма? Нужно иметь мужество и терпение долго не видеть берег и родной дом. Присаживайтесь, сейчас сделаю кофе. Вам какой?)
- The black. Thanks (Черный. Спасибо).
   Через пять минут они сидели друг напротив друга у окна, любуясь живописным морским пейзажем.
- You have a wife? (У вас есть жена?) - вдруг сделавшись серьезной, Хелена спросила у Сергея.
- No, has not got (Нет, не обзавелся), - Дикарев поставил на стол чашку с горячим напитком.
- Well, the girl, there in Russia (Ну, девушка, там в России).
   Сергей не знал, что ответить. Он в мгновенье нарисовал в воображении отчетливую картину своего одиночества. Ни один профиль или хотя бы дымка виденья не пронеслись мимо его блуждающего в глубинах времен взора. Ни одного женского лица. Разве что, в мозгу засело имя Абигейл, где-то зафиксированное, как спасение или как крик о помощи.
- I in Copenhagen have a guy (У меня в Копенгагене есть парень), - продолжала Хелена. – Without five minutes the groom. He’s kind, tender, clever. Probably, we will get married, when we will finish training. Parents approve my choice, and this only thing in what we coincide. But me all the same that does not suffice, something does not get. You love dances? (Без пяти минут жених. Он добрый, ласковый, умный. Наверное, мы поженимся, когда закончим обучение. Родители одобряют мой выбор, и это единственное, в чем мы совпадаем. Но мне все равно, чего-то не хватает, чего-то не достает. Вы любите танцы?)
- Dances, you ask? I once well danced, when went to school, but since then almost it done not happen to get out on a disco (Танцы, вы спрашиваете? Я когда-то хорошо танцевал, когда учился в школе, но с тех пор почти не случалось выбраться на дискотеку).
- At us on islands began tradition to hold festivals national foroya dances. You saw a national round dance? This ornament of all holidays. In the summer you should see festival in honour of sacred Olaf, the king of Norway who has entered Christianity (У нас на островах стало традицией проводить фестивали народных фарерских танцев. Вы видели национальный хоровод? Это украшение всех праздников. Летом вам обязательно нужно увидеть фестиваль в честь святого Олафа, короля Норвегии, который ввел христианство).
- In the summer, we, probably, will leave home (Летом, мы, возможно, уйдем домой).
- So it is fast? (Так скоро?)
- For nothing will not hold - expensive pleasure (Даром держать не будут – дорогое удовольствие), - сказал Сергей, подумав, почему все встреченные им фарерцы наперебой расхваливают свою каменную родину, откровенно восхищаются историей и природой, на самом деле скудной и невыразительной в своей белёсости из-за безлесья и травянистых пустошей, гордятся своим народным умельством и мужланистой рукастостью?
   Прощаясь на пороге перед палисадником с кактусами и другими экзотическими посадками, привлекающими с дороги взгляд прохожих, которых в год, наверное, пройдет один или два, он еле удержался от желания притянуть ее к себе и поцеловать в губы. Никто не увидел бы их, на протяжении километра в обе стороны не жило ни души. Может быть, во взгляде ее он прочел манящее, разрешающее позволение коснуться в последний раз. Он чувствовал, что на этот раз он прощается навсегда, она уедет также в Данию к своему жениху и будет терзаться мыслями, так ли она поступает в жизни, тот ли путь выбрала, того ли мужчину предпочла.
   «Известный фарерский кинорежиссер Катрин Оттарсдоттир сняла несколько оригинальных фильмов, среди которых вышедшие в 1995 «The Man Who Was Allowed to Leave», в 1999 «Bye Bye Bluebird» и занявшие почетные места в когорте классических шедевров современности», написал как-то газетчик в местном издании на рубеже веков. Сергей был уже далеко, в хрустальной дали от скалистых берегов Фарерских островов, но звук флейты с острова Калсой пробудил его от спячки, и мираж в женском обличии явился ему на рассвете, назвавшись другим, также не русским именем, и напомнил о терзаниях датской девушки:
- Того ли я выбрала, - шептала она, шевеля слабыми губами, - того ли я хотела?
   И вновь промелькнуло имя Абигейл, не столь благозвучное, как Хелена или русская Елена, но произносимое с американским акцентом, сильно деформированное от удара об скалы, не рассыпавшееся на миллиарды брызг, цельное и увесистое, как пушечное ядро и хранящее тайну происхождения.
- Я люблю тебя, - закричал Сергей в темноте, тыкаясь в глухие стены в поисках выхода из тупика лабиринта.
- Неправда, - эхом отозвался чей-то голос, мрачный и загробный.
- Это правда, правда, - настаивал он, обливаясь холодным потом от бессилия представить доказательства сказанному.
- Докажи, или не лги. Ты у меня будешь в пожизненном резерве, на вечной каторге, - угрожал голос, принявший образ инспектора по кадрам. – Никаких тебе Фарер, никакой валюты. Правильно, я излагаю, Михалыч? – это он уже обращался к человеку на трибуне, который, глотнув из граненого стакана воды, перелитой из лекторского графина, вытянул руку вперед, как бы указывая путь, и сказал: - Вы думаете, что именно вы зарабатываете деньги для компании? Ерунда! Вся валюта и деревянные куются у меня на письменном столе, это заявляю вам я, Дегтярев Иван Михайлович, ваш генеральный…
- Fuck you, чертов шарлатан, - не выдержал Сергей. – Я прав, я абсолютно прав…
- Не ори, разбудишь всех, - за плечо его трепал Корнеев с заспанным лицом.
- Где я? – спросил Дикарев. – В Ньюфаундленде?
- Какой Ньюфаундленд? Ты что, парень, рехнулся, очнись, час ночи.
- Но не может же быть, чтобы…
- Все может быть. В этом мире все может быть, и ты в этом еще не однажды убедишься.
- Кто ты? – испугался Дикарев. – Я докажу, я не лгу.
- Я знаю, - успокоил Корнеев, - я все знаю, Сергей, давно плаваю. Ты засни, и все пройдет. Утром встанешь, и обо всем плохом забудешь, и маму, и девушку забудешь. Голова боится, руки делают. Окей, переводчик?
      Дикарев опять провалился в сон, в котором плескался дельфин-белобочка, сопровождавший их пароход на протяжении суток, следуя впереди форштевня. Затем превратился в кита, в самку, ждущую детеныша. Борт судна толкнул ее в бок и выбросил на отмель берега, на гальку, царапавшую ее гладкую блестящую кожу, пока она трепыхалась, отчаянно борясь за жизнь. Но скрежет заточенного лезвия нарушил прибрежную тишину, боль пронзила брюхо самки, раздался трубный рёв: «Мм-у-у, Мм-у-у», - машинист-кочегар выпустил лишний пар, убрав избыток давления в топке, - а из раны потекла, разбавляя соленые волны, алая кровь. Края раны расширились, и оттуда появился облепленный клейковиной зародыш, уже мертвый, окровавленный. Глазницы самки остекленели, а изо рта надулся воздушный пузырь, который громко бухнул, разорвавшись, когда в него воткнул иглу подросток с веснушчатым лицом.   
      …Когда все автомобили разместились на палубе парохода, малочисленная команда вздохнула свободнее, приготовившись к обратной дороге домой. С каждым днем отвесные скалы все меньше и меньше удерживали их, ставшие вдруг холодными, покрывшиеся зеленным пушком с приходом лета. Каждому снились русские леса с высокорослыми соснами, лиственницами, кедрами, дубами, с могучими, а не карликовыми,  кленами и ясенями; леса, усыпанные хвойными иглами, шишками, с белками, медведями и волками; поля, распаханные и, наоборот, укрытые колыхающимися колосьями пшеницы, желтыми шляпками подсолнухов; луга, заросшие разнотравьем и наполненные птичьими переливами.
- «Да, велика и богата наша страна», - согласился с Хеленой Сергей. Он уже выздоровел от охватившей его горячки, и рассуждал здраво, не ища смысла жизни в тщеславной гонке за красотой и необычностью. - «Все обыденно, и все может произойти в жизни, как хорошее, так и плохое. Что еще предстоит, одному богу известно, так стоит ли тратить душевные силы на бессмысленные терзания. Дома спокойнее и надежнее, как в крепости за неприступными стенами «Китай-города». Домой, конечно же, домой. Пора заканчивать с этой одиссеей, с этим надрывом души и метаниями меж неисчислимых огней».
      По просьбе Ивана Ивар отвез их однажды в Торсхавн по самому протяженному тоннелю Норьойя, где они побродили по узким петляющим улочкам с ярко выкрашенными домами, купили какие-то сувениры: брелоки из симпатичных овечек, морских рыб, птиц и зверей с символикой Фарер – гербом и флагом, открытки и календари с видами утесов и плато, обрывающихся в ущелья, с иллюстрацией крохотного собора Евангелическо-лютеранской церкви, резиденцией епископа, всякую мелочь, какую забрасывают на антресоль или в чулан по прибытии в порт приписки.
   Перед путешествием Ивар заехал за братом на фабрику, где Хёгни смывал из шланга рыбную чешую, разбросанную по полу под разделочными столами, щурясь и прикрывая от блеснувшего скупого солнца свою рыжую голову с веснушками даже на голой шее.
- Here and the summer has come (Вот и лето пришло), - сказал старший Йонсен. – Soon face of whales (Скоро забой китов).
- What is fast? (Что скоро?) - переспросил Дикарев, в сердце екнуло, как при икоте.
- Tradition such, national entertainment: flights of black dolphins exhaust in a bay, and on some islands on a fjord bottom, surround with boats and adjust to coast stones and harpoons, and then arrange a slaughter-house (Традиция такая, народная забава: стаи черных дельфинов загоняют в бухту, а на некоторых островах на дно фьорда, окружают лодками и подгоняют к берегу камнями и гарпунами, а затем устраивают бойню).
- What for? (Зачем?) – содрогнулся Сергей от ледяного спокойствия, с каким Ивар описывал убийство животных.
- Meat (Мясо), - просто сказал парень, - whaling rescued many centuries ancestors from hunger: in difficult for plant growing environmental conditions of sources of food was not so much (китобойный промысел многие столетия спасал предков от голода: в сложных для растениеводства климатических условиях источников пищи было не так много).
- What now? Presently really the meal does not suffice? (Что же теперь? В наше время неужели еды не хватает?)
- I have told, it is tradition, besides islanders confirm it the feeling as man and the getter. To you any will confirm it (Я же сказал, это традиция, к тому же фарерцы утверждают этим свое самоощущение как мужчины и добытчика. Это тебе любой подтвердит), - оправдывался Ивар, и добавил: - If it is fair, the food really does not suffice, in shops all is expensive, the majority does not presume purchase over a vital minimum. The basic livelihood in our corner of the world - fish, and meat of whales is a way out. I will not be mistaken, if I will assume that half of population is fed all year with stocks from a face to a face. So, be not surprised and be not indignant. Disputes with the Danish commission on a craft of whales suffice us. In a word, itself you will see, how the people concern this action (Если честно, пищи действительно не хватает, в магазинах все дорого, большинство не может себе позволить покупки сверх жизненно необходимого минимума. Основное пропитание в наших краях – рыба, и мясо гринд – это выход из положения. Не ошибусь, если предположу, что половина населения кормится весь год запасами от забоя до забоя. Так что, не удивляйся и не возмущайся. Хватит нам споров с датской комиссией по промыслу китов. Словом, сам увидишь, как народ относится к этому мероприятию.)
- This action. You have gone mad (Мероприятию. Вы сошли с ума).
- So at us concern it, and give we will finish it (Так у нас относятся к этому, и давай покончим с этим).
   День выдался солнечный и яркий, несравнимый с сыростью и туманностью весны. Казалось, весь город собрался на побережье в видимой близости от борта «Гремихи». Бабы в белых рубахах и темных домотканых юбках, свободных и прикрывающих ноги, мужики, тоже в верхних светлых одеждах, напоминающих русские косоворотки, и в высоких рыбацких сапогах, детвора, прошмыгивающая между взрослых, - все говорило о праздничном настроении люда, о готовности к общему, по-видимому, ожидаемому с нетерпением и предвкушением, веселью.
- Куда они так вырядились? – спросил позавтракавший и раздобревший Белоусов. Команда переселилась обратно на судно и проводила время в привычном, обыденном ритме дня, расписанным ленивой рукой скучного, засыпающего крючкотворца.
- Смотрите, - вместо ответа выкрикнул Дикарев.
   Из солнечной дымки вдали показалась целая флотилия узконосых лодок с одним человеком в каждой, стоящем впереди и держащим наперевес, как копье, тонкое зубастое древко. Лодки плотным полукольцом окружили что-то невидимое в воде из-за слепящих лучей солнца, и гнали к берегу, туда, где толпились, жужжа, как улей, бабы, дети и забредшие едва ли не по пояс немногочисленные мужчины с блестевшими зловеще под сиянием сверху и отражением этого сияния снизу отточенными клинками. Сергей вспомнил рассказ фарерца, и приготовился к ужасному зрелищу, судорожно сжав рукав равнодушного, неведающего Скворцова, подошедшего от своего серебристого “Bluebird”а к борту, и поглядывающего на происходящее с саркастической ухмылкой безучастного зрителя. Теперь все, высыпавшие на палубу из внутренних помещений, обступили бортик, и наблюдали разыгрывающуюся драму, кто, облокотившись на леера, кто, наступив на край железного ватервейса – водосточного желоба.
   Из воды выглянули то тут, то там остроконечные пики плавников.
- Акулы! – закричал в ужасе кто-то.
- Нет, нет, это не акулы, - также крикнул Дикарев, не узнав свой голос.
- Что же это? – спросил неизвестный.
- Это гринды, - ответил по инерции Сергей, помня ночные кошмары и состоявшийся накануне разговор у фабрики, и не отдавая себе отчета, знает ли кто-нибудь еще, кроме него, что это за зверь?
- Какие гринды? – спросил голос с упорностью мрачного дознавателя.
- Это киты, или их еще называют черные дельфины.
- И что сейчас будет? Почему их так много? Куда их гонят? – не унимался человек. Дикарев услышал женские нотки в звеневшем быстром говоре и, повернувшись, увидел рядом Галю.
- Что сейчас будет, ты спрашиваешь? – сказал он. – Тебе лучше не смотреть, еще лучше уйти.
- Я хочу посмотреть, мне интересно, - настаивала с упрямством ребенка повариха.
- Хорошо, раз ты так этого хочешь, смотри, - Сергей легонько подтолкнул ее ближе к краю.
   Через час все было кончено. Берег, обагренный кровью китов, покрытый слизью кишок из распоротых тел, раскиданных беспорядочно голов, хвостов и других частей от останков млекопитающих, скелетами и шкурами, аккуратно обглоданными, будто наточенными до остроты лезвия челюстями, напоминал поле сражения, закончившегося только что с великими потерями.
   Галя убежала, рыдая в платок, после первого кровопускания, и больше не выходила. Остальные тоже пресытились кровожадной картиной и разбрелись по своим делам, утратив интерес вместе с сочувствием к бедным животным.
- И они еще говорят, что русские – это дикари и медведи, вышедшие из леса, - ворчал Белоусов, задержавшийся дольше всех на палубе. – Большего зверства я не видывал нигде.
      Дикарев разглядел на берегу шустрого рыжеволосого Хёгни, волокущего по земле в обеих руках большие куски китового мяса, затерявшегося в толпе на шоссе, переполненном автомобильным транспортом. Он был измазан кровью, как отъявленный мясник, через плечо висел пастуший кнут. Вслед за ним по земле тянулась красная мокрая полоса, словно ползущая неподражаемым образом – не изгибаясь, прямолинейно – бесконечная по длине змея с кожей из переплетений, в которых Сергей признал с дембельским даром скрученное вафельное полотенце, свиставшее когда-то в казарме размером с футбольное поле. Он был уверен, хотя не видел лица мальчика, что оно расплывалось в гримасе удовольствия. Машины разъезжались во все стороны, увозя, словно награбленное у природы, добро по жилищам.
- Теперь еды хватит надолго, - заключил в раздумье он.
   Сергею не хотелось верить, что среди этих людей, испачканных в крови и нечистотах мертвых животных, могли передвигаться фигуры Петерсенов, тем более маленькой фигурки Хелены. Скорее они могли стоять где-то поодаль, на шоссе в автомобиле, например, или наблюдать картину со склона дальнего утеса. Возможно, из бинокля. Недостаток пищи им, вероятно, не угрожал, и участие в традиционном празднестве могло быть вызвано островной солидарностью с простым народом, сопереживанием его доле, его судьбоносному долгу. Удаленность же от места событий объяснялась бы аристократической брезгливостью и вкупе с ней благовоспитанной чистоплотностью.
   На кровавое пиршество слетелось туча жирных бакланов, коршунами парящих над трупами китов в поисках сочного куска, обезумевших от изобилия пищи, не видавших доселе такой щедрости от людей, кидавших раньше им вонючие объедки со стола в кильватерный след. Никто не торопился убирать побережье от останков, и тонкий запах загустевающей крови, густой дух пропитанных солью вод внутренностей и отложений вперемежку с йодистыми ароматами морской тины, сопровождал до вечерних сумерек, пока отхлынувшими волнами не смыло все в море.
   До отправления в обратный путь оставалось несколько дней, когда на пароход прибыла делегация, во второй раз за все время пребывания на Фарерах. На сей раз, делегация сопровождалась полицейским эскортом из двух машин и трех полисменов при оружии.  Дикарев стал свидетелем заключительной сцены, когда по длинному коридору вели, еще не в наручниках, поникших и испуганных Скворцова и Дворжецкого. Их посадили в полицейские машины, которые умчались в сторону города.
   Капитан с таким же испуганным лицом, как у задержанных, стоял у трапа на причал, не в силах вернуться в каюту, где Йенс-Кристиан Йоханнесен и Роуса Финсен поджидали его, точа за пазухой кинжалы.
- Дикарев, пошли со мной, - позвал Белоусов, галстук у него съехал набок, пиджак был застегнут не на ту пуговицу. – Не могу в одиночку, иначе это сказочник Ганс-Христиан Андерсен из меня ойле-лукойе сделает.
- Что случилось, Сергей Леонидович? - спросил ошеломленный Дикарев, на что капитан только махнул рукой.
   Нет нужды описывать весь диалог, последовавший из встречи с представителями партнерской фирмы, пожалуй, только речь Роусы, девицы с всклокоченными волосами («выпавшей в росу»), которое запомнилось, - как-то связанное с Хеленой Даль, все-таки они были почти ровесницы, - причем воспроизведенное Дикаревым по памяти с возможным приукрашиванием и в живописной редакции, так как многое им было не понято и не подчинилось наскоро состряпанному переводу. 
- If my great-grandfather Nils Rjuberg Finsen the first Danish winner Nobel awards in the field of physiology and the medicine, developed scientific bases of phototherapy was live, it would make to your wards the diagnosis: dark ignorance and madness. Never before in the history of our city, yes that there cities, in the history of Faeroes such scandalous shamelessness and meanness was not shown by people, and visitors. It is a shame to me and to mister Johannesen before all city council, it is a shame before head Nils Jakobsen to whom hard elections in lagting and with which this vile history compromises from head to foot are coming, after all he sympathised with you, the mister the captain, and took the most active part in conclusion of the contract on repair of your trawler … (Если бы был жив мой прадед Нильс Рюберг Финсен, первый датский лауреат Нобелевский премии в области физиологии и медицины, разработавший научные основы светолечения, он поставил бы вашим подопечным диагноз: темное невежество и безумие. Никогда еще в истории нашего города, да что там города, в истории Фарерских островов не выказывалось людьми, причем гостями, такое вопиющее бесстыдство и низость. Мне и господину Йоханнесену стыдно перед всем городским советом, стыдно перед старостой Нильсом Якобсеном, которому предстоят нелегкие выборы в лагтинг (местное законодательное собрание), и которого эта мерзкая история компрометирует с головы до ног, ведь он симпатизировал вам, господин капитан, и принимал самое активное участие в заключение контракта на ремонт вашего траулера…)
- «Подумать только, ведь она коренная жительница островов с холодной кровью викингов в сосудах, откуда же столько экспрессии и желчи?» – подумал тогда Дикарев в перерыве между переводом. – «Ее горячность и увлеченность карательной темой не сочеталась с аристократической (или, может быть, артистической) скромностью девушки из северной страны. Такие словечки, слетевшие с ее уст, я вложил бы скорее в уста итальянца из Монфальконе, или грубого немца из постсоветского Ростока, или импульсивного, нюхнувшего из обёртки белый порошок, голландца из Ротердамского автомобильного сервиса («Отдам машину за пять сотен»), или ошалевшего от вида купюр баксов подростка из воюющей банды в портовых трущобах Монтевидео. But me all the same that does not suffice, something does not get. (Но мне все равно, чего-то не хватает, чего-то не достает)», - вдруг вспомнил он слова Хелены.
   На поверхность всплыло все, что доселе являлось слухами и намеками: кражи из магазинчиков города; из продуктовых - шоколадные батончики, сникерсы, марсы, печенья, мармелад и видеокассеты; из склада и слесарной мастерской на вершине утеса - инструменты, тали, наборы сверл, отвертки, дрели, канистры с маслами, бензином, растворителями, а также из заводского офиса - компьютерная техника, видеоаппаратура, кинокамеры, - все это оседало лежалым грузом в каютах Скворцова и Дворжецкого. Шоколадки, печенья и инструмент – еще, куда не шло, но зачем остальной хлам им был нужен, этого Дикарев понять не мог?
   Белоусов, в который раз укатил с Йоханнесеном и Роусой Финсен куда-то и вернулся с белыми, как мел, арестантами через сутки. В паспортах молниеносно осужденных и приговоренных, по островным меркам очень даже лихо, стояли штампы запрета на въезд в страны северного альянса, включая Норвегию, Швецию, Финляндию, не только Данию и Фареры. Лишение Шенгенской визы на пять лет (для въезда на Фарерские острова гражданам России требуется шенгенская виза с особой отметкой «действительна для Фарер», выдаваемая консульским отделом посольства Дании) – вот и все наказание со стороны дружественно настроенного государства.
   Конечно, в отделе кадров Скворцова и Дворжецкого ждало увольнение, но такое формальное отношение к поступку, в отечественных условиях грозящему уголовным преследованием и тюрьмой с реальным сроком, походило на выдачу индульгенции. Если же глубже покопаться в причинах такого недоразумения и вельможной милости, на свет божий можно было бы без труда вымести мусор, оставленный делишками руководителей всевозможных рангов и полномочий с обеих сторон океана.
   «Гремиха», погремев напоследок во взбудораженном молвой городке острова, приближалась к родным берегам, к суровому и заснеженному Мурманску, ни у кого не было ни малейшего желания утолять воспитательный зуд.
   В Мурманске купленные машины поставили посреди картонных коробов с треской, стукавшихся друг о дружку мороженой начинкой при падении на поддоны. Загрузив халявной рыбой и консервами багажники, вывели транспорт через проходную к автостоянке – несколько хитрых ходов, чуть-чуть зеленных денег и вопрос был решен положительно: охрана из замерзших сердитых мужиков ценила благодарных и благородных воров.
   Три дня Дикарев искал перегонщика и сменщика для сна (в одном лице) для дороги в Москву. День ушел на таможенное оформление, еще день на перебортировку колес, регулировку фар и световых сигналов, заправку канистр бензином, маслом двигатель, покупку незамерзайки и прочие автомобильные премудрости.
   Седеющий мужик в телогрейке с фляжкой спирта и сумкой-авоськой с едой на два дня согласился с тарифом в сто баксов. Покрутившись вокруг въездных ворот на территорию портового терминала, он погазовал и повернул руль, выкатив на обледенелую дорогу. Ехали восемьдесят-сто километров в час.
- Больше нельзя, - сказал опытный водила. – Скользко, а у тебя резина летняя. Здесь с шипами нужно, а по-хорошему в лесу даже цепи сгодятся. Но ничего, и так доедем. К вечеру, остановимся на ночлег, а поутру в город въедем. Куда спешить! Печка тут, что надо, греет, как зверь.
   На холме, в вековом сосновом бору, где деревья, кажется, подпирали само небо своими колючими вершинами, а сугробы по краям дороги достигали человеческого роста, прикрывая от взора черную чащу, в которой, все равно, ни зги не видно, автомобиль лязгнул, как волк зубами, и противный металлический звук принес в салон с холодом ночного мрака напряженную тревожность и страх неизвестности. Открыв окно, мужик послушал, что там скрежещет.
- Дрянь дело, похоже, шруц клинит, - сказал он, - подшипник крутит, но если полетит… встанем.
- Надо ехать, - холодея, произнес Сергей.
- Ясное дело, остается только вперед, - кивнул мужик, - поеду тише, придется вести аккуратнее.
   Со скоростью сорок километров в час они плелись еще пять часов, пока вокруг темнело, на небе высыпали гроздьями яркие, полярные звезды. Трасса освещалась теперь только ими, но они были настолько ярки, что дорога, белая и сверкающая под лучами фар, видна была на многие километры вперед и назад. Прямая и безлюдная, - уже несколько часов не попадались ни встречные, ни попутные машины, - уминаемая шинами колес и похрустывающая под ними, она то устремлялась ввысь, то падала круто вниз, срываясь в обрыв меж двух горбов по траектории разделительной полосы, теперь уже символической, невидимой под слоем укатанного снега.
   Левое переднее колесо, откуда раздался скрип, крутило с вялой решительностью, но шофер не торопился, переглядываясь изредка с Дикаревым. В салоне висели настороженность и притупленный пусть медленным, но уверенным продвижением к цели, испуг. Никто не говорил, но одна общая фраза замерзла на языках обоих попутчиков:
- Не хотелось бы оказаться ночью посреди лесной дороги в отказавшей двигаться машине.
   К полуночи они добрались ни шатко, ни валко до привала междугородних фур. Встав у крайней, они проглотили по стограммовому стаканчику чистого спирта, пожевали бутерброды с копченой колбасой, укрылись, кстати, запасенными корабельными одеялами, выключили зажигание и заснули.
   Утро разбудило их, обещая солнечный и морозный день. На душе было весело, и немного муторно от сухости в горле из-за выпитого ночью спирта, от ощущения прикосновений грязного, холодного белья к немытому телу, от ожидания конца мытарствам. Тихо оттаивающие стекла, покрытые за ночь узорами из слоеных наростов льда в форме гусиных перьев, показали пустое пристанище – все разъехались засветло, оставив их в одиночестве.
   Мужик пригубил стаканчик и предложил:
- Будешь еще?
   Сергей мотнул головой, отказываясь.
   Тронулись с места, как и прежде осторожничая, переключившись на третью, безопасную передачу. Дорога в светлое время суток сверкала под солнцем, хрустела все громче и веселее. Стали появляться признаки жилья и проносящиеся мимо них - черепахи на колесах - здоровые автомобили. К полудню въехали в какую-то деревню, когда японская машина, не согласная, видимо, с представшим перед ней непривычным ландшафтом среднерусской возвышенности, показала норов, заклинив левую ногу.
   Сергей пересел за руль, и, меняя ход взад-вперед, попытался вывести автомобиль из ступора. На какой-то миг ему это удалось, но удачная попытка оказалась не вечной и через несколько метров, он опять встал.
- Всё, приехали, - просто сказал мужик. Его слова, как приговор ударили Сергея наотмашь.
- Вот, и покатались, - с обреченным видом сказал он.
   “Mazdу-323” кое-как докатили до ворот невзрачного сельского дома. Хозяин и хозяйка согласились приютить подраненную лань, тем более что в награду их премировали рыбными консервами, количество которых гарантировало безбедное существование на год.
- «От забоя до забоя», - вспомнил слова Ивара Дикарев.
   На полустанке они купили железнодорожные билеты в разные стороны: ему – в Москву, мужику – обратно, в Мурманск. Дикарев расплатился с перегонщиком в душном вагоне, завернулся на полке в казенное шерстяное одеяло и тотчас уснул до самой Москвы…