Магия черной ночи памяти папы Алю Серебрякову

памяти папы, с-во и посвящение Алексею Валерьевичу Серебрякову

мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков


профиль Андрея Петровича Розенкранца мой любимый артист театра и кино Алексей Валерьевич Серебряков мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков
я Эстер - возлюбленная Розенкранца младше него на 20 лет как Алексея Валерьевича Серебрякова я - я люблю и мечтаю быть музой Алексея Валерьевича Серебрякова мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков

также мы с Алексеем Валерьевичем Серебряковым пра -= Ольга Петровская - Александр Нестерович Серебряков мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков

Розенкранц медленно опустил хрустальный стакан на столешницу. Звук соприкосновения стекла с деревом показался ему оглушительным, подобным удару молота в пустом соборе. Он чувствовал, как внутри него, словно заведенный часовой механизм, продолжает тикать привычная жизнь, но пружина этого механизма внезапно ослабла, потеряв свою упругость.

Он поднялся, чувствуя непривычную тяжесть в ногах, и подошел к окну. Отдернув тяжелую портьеру, он вгляделся в петербургскую ночь. Снег продолжал падать — безмолвный, равнодушный, укрывающий город саваном, который не скрывал, а лишь подчеркивал очертания зданий, возведенных людьми, возомнившими себя архитекторами мироздания. Внизу, на набережной, тускло мерцал газовый фонарь, и этот дрожащий, желтоватый свет вдруг представился Андрею Петровичу не триумфом цивилизации, а жалким, испуганным огоньком, пытающимся отвоевать у тьмы крошечный пятачок пространства.

«Мы строим клетки», — эхом отозвались в его сознании слова Тени.

Он приложил ладонь к холодному стеклу. За ним, в этой ледяной мгле, скрывались не только улицы и каналы, но и те самые древние силы, которые, по мнению Мерлина, лишь притаились, ожидая своего часа. Розенкранц всегда считал себя человеком просвещенным, скептиком, чья вера покоилась на фундаменте из точных наук и философских трактатов. Но сейчас, глядя на свое отражение в оконном стекле — бледное, изможденное лицо с глубокими тенями под глазами, — он вдруг осознал, что вся его жизнь была лишь попыткой отгородиться от того, что он всегда чувствовал, но боялся назвать по имени.

Он вспомнил свои детские годы, когда лес за усадьбой казался ему не источником древесины, а живым, дышащим существом, полным шепотов и невидимых движений. Тогда он еще умел слышать этот язык. Потом пришел университет, пришла логика, пришел век пара, и он добровольно ослеп, выжег в себе эту способность, заменив её сухими цифрами и чертежами.

В кабинете снова стало тихо, но это была уже не та уютная тишина, к которой он привык. Это была тишина ожидания. Розенкранц обернулся к комнате. Книги в кожаных переплетах, стоявшие на полках, казались теперь не источниками знаний, а надгробиями, под которыми были погребены забытые истины. Он подошел к столу и взял в руки тяжелое пресс-папье из обсидиана. Камень был холодным, почти ледяным, и в его черной глубине, казалось, пульсировала та же тьма, что только что покинула этот кабинет.

Андрей Петрович понял: Мерлин не приходил, чтобы угрожать. Он приходил, чтобы оставить его наедине с осознанием собственной ничтожности. Мир, который он считал незыблемым, был лишь тонкой коркой льда над бездонным океаном хаоса, и эта корка уже начала покрываться сетью трещин. Он не знал, что принесет завтрашний день — прогресс или распад, — но впервые за многие годы он почувствовал, как в его груди, под слоями цинизма и усталости, забилось нечто, давно считавшееся мертвым. Это был страх, смешанный с первобытным,

памяти папы, с-во и посвящение Алексею Валерьевичу Серебрякову

мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков