Записки лишнего человека. Продолжение 8

23 июня

Буквально вчера прочитал в «Мнемозине» заметку о странном свойстве человеческой судьбы: повторяться в обстоятельствах, которые мы почитаем случайными, а сегодня произошёл случай как раз такого характера. Не хочу об этом вспоминать, но – надо: если не посадить это воспоминание в бумажную клетку из строчек и слов, оно испепелит меня изнутри.

 Дело было так. С вечера, чтобы оглушить змию воспоминаний, я крепко выпил. Впрочем, я без этого уже не сплю, а тут прямо напился. Но это мало помогло. Я ворочался с боку на бок, люто потел и проваливался в липкие кошмары. Только под утро задремал, и оказался в кошмаре, перед которым ночной бред показался лёгкой разминкой. А может, это всё-таки был сон? Очень хочется верить.

В общем, сплю я сном невинности, и вдруг сильная рука властно срывает с меня одеяло. На такое был способен только Зарецкий! Хорошо ещё, что я был одетый… Я в ярости вскочил, и тут же рухнул обратно, увидев перед собой… Милорадовича. Конечно, я встречался с ним пару раз на балах, но вращались мы в разных кружках. Однако узнал я его сразу. Он смотрел на меня сверху вниз с ледяным презрением, словно сокол на ужа, и его сербский нос усиливал это сходство. От него исходила такая спокойная и мощная сила, что я невольно втянул голову в плечи.

- Стыдно, молодой человек, спать, когда солнце высоко! – пророкотал генерал. – Стыдно спать, когда время работать!

Я молчал, да и что тут скажешь?

- Имение разорено, поля запущены, а он спит! – продолжал наседать генерал. – Какой пример вы подаёте крестьянам? Вы позорите дворянское сословие!

Я чувствовал, что он прав, но собрался с духом и спросил:

- Вы приехали делать мне наставления?

- Да, и это тоже, - спокойно ответил генерал. – Но прежде всего мне хотелось посмотреть на убийцу сына моей сестры. У него, по вашей милости, не осталось прямых наследников, и мне, как ближайшему родственнику, перешло его имение. Да только я бы сам отдал всё своё состояние, чтобы вернуть Володьку… - голос генерала чуть дрогнул, он украдкой смахнул слезу. -  Если бы мы были итальянцы, я бы вас уничтожил без сожаления. Но мы в России, поэтому убивать я вас не стану. Живите. Но знайте: государь вами не доволен.

По коже моей пробежали мурашки: Ленский никогда не говорил, кто его дядя, а с государем шутки вообще плохи. Милорадович замолчал. Тишина сгустилась до осязаемости. Повеяло тюремной сыростью.

- Поэтому мой вам совет: срочно приведите имение в порядок! А лучше поступайте на службу: помещик из вас, как я понял, никудышный. Зато у Бенкендорфа сейчас открылось много вакансий.  У вас хороший почерк, – он кивнул в сторону лежавшей на столе тетради - будете переписывать агентурные доносы.

Милорадович по-военному развернулся и вышел не прощаясь. Только тогда я заметил, что во всё время генеральской порки я не дышал. Но не успел я перевести дух, как влетел Зарецкий. Вид его был неважный. Он бегло окинул меня острым своим взглядом и тихо, с сочувствием сказал:

- Ого, здорово тебе, брат, влетело. Мне тоже перепало…

Он достал фляжку и сделал несколько больших глотков, после чего протянул её мне. Но мне сейчас было не до этого: неужели Зарецкий всё слышал?

- Ты подслушивал? – тихо спросил я.

 Зарецкий замахал руками.

- Боже упаси! – воскликнул он. –  Генерала и на дворе было слышно!

- На дворе было слышно? – машинально переспросил я.

- Конечно, - подтвердил Зарецкий, — вот хоть Анисью спроси, - добавил он, заметив мелькнувший за полуприкрытой дверью пёстрый подол.

Спрашивать я не стал. Тогда Зарецкий подошёл к двери и плотно её притворил.

— Это ты его привёл? - спросил я сквозь зубы.

- А что мне было делать? – Зарецкий развёл руками. – Да он бы и без меня тебя нашёл. Спасибо хоть в острог не упёк!

- А грозился?

- А то! Он и мои все проделки припомнил! У них, оказывается, на нас полное досье! Ещё один подобный эпизод, - говорит, - и всё, прощай свобода.




 Зарецкий ушёл, а я перечитал свою запись, и даже усмехнулся: как же я был жалок и смешон!  Вся моя модная спесь слетела, как листья осенью гнилой! Да, это тебе не перед девушками рисоваться и не перед мальчишками пистолетом размахивать. Впрочем, так мне и надо. Я увидел себя как бы со стороны, и стало легче. Работает метод, работает! Так, глядишь, и настоящим писателем стану. То-то Пушкин удивится! А то «ничего не вышло из пера его!» Тогда не вышло, Александр Сергеевич, тогда. Время-то идёт, и люди меняются.

Но как же я не знал, что у Ленского такие связи! А сейчас Милорадович приезжал вступать в права наследства, а заодно и распорядился перезахоронить Ленского по христианскому обычаю: ведь в полицейском участке его смерть проходит как «несчастный случай во время охоты». Теперь, может быть, он успокоится. Во всяком случае, мне очень бы хотелось этого.

Видишь ведь как бывает: я от дяди получил наследство, а имение Ленского унаследовал дядя!

Зарецкому Милорадович тоже хвост накрутил, даже грозился лишить его дворянства. А что? Он может. К нему, говорят, сам государь прислушивается.

А я? Что делать мне? Два генеральских визита подряд – причём далеко не дружественных – заставили меня насторожиться. Хватит, пожалуй, страдать байронизмом, пора за ум браться.

Больнее всего было слышать, будто я никудышный помещик. Да я просто ещё толком не брался за дело!  Перечитаю вот Адама Смита да выпишу побольше современных книг по экономике и сельскому хозяйству. Стану образцовым помещиком, и, глядишь, забуду про Татьяну, привыкну и доволен стану… Нет, никогда её мне не забыть, никогда. Потерять её было самой роковой моей ошибкой, страшнее убийства Ленского. Э, сейчас самоедством займусь… Хватит! Довольно об этом.

25 июня   

Говорил о своих делах с Зарецким, и он дал мне дельный совет: пока книги не пришли, съездить в Прилучино, к Григорию Ивановичу Муромцеву, человеку – по его словам – не глупому и редкой оборотливости: он первым в губернии заложил имение в опекунский совет и поля свои обрабатывает по английской методе.   Что ж, надо съездить. Говорят, у него есть хорошенькая дочь... Хоть в красавиц я уж не влюбляюсь, но  стройные ножки ещё тревожат сердце мне. А интересно, стройные ли у неё ножки? Если верить Пушкину – то вряд ли.

Завтра с утра и поеду.