Этот город называется Полоцк

Есть города, которые становятся твоей любовью. Идешь по улице и  слышишь каждый дом, каждое дерево, чувствуешь каждый камень. Тебе знакомы его звуки и запахи, даже если ты в этом городе впервые. Кажется,  что ты жил здесь еще тогда, когда тебя сегодняшнего не было на свете. А есть города, которые предназначены тебе судьбой.

София

Первый раз я приехала в Полоцк ненастной ноябрьской ночью. Не скажу, что в это время года он был приветлив. Холодный, пронизывающий ветер гнал по асфальту мокрые листья, а редкие фонари выхватывали из темноты лишь унылые силуэты домов. Квартира, в которой мне предстояло жить, располагалась на краю города. Такси долго петляло по узким мокрым улочкам частного сектора, мимо тёмных заборов и старых деревянных домов, которые таращились на меня чёрными глазницами, как будто спрашивали: «А ты кто такая?»
Я смотрела в окно машины, и слёзы сами катились по щекам. Чужой город, чужая квартира, впереди – неизвестность и щемящее чувство одиночества. Казалось, я совершила ужасную ошибку, приехав сюда.

Но на следующий день я увидела ЕЁ. Утро было серым и безрадостным, под стать моему настроению. Я заставила себя выйти на улицу, просто чтобы глотнуть воздуха и попытаться смириться с новой реальностью. Бесцельно бродя по незнакомым улицам, я поднялась на холм, с которого открывался вид на слияние двух рек. И там, на противоположном берегу, сквозь туманную дымку, я разглядела её силуэт. Я даже не сразу поняла, что это. Казалось, что в пасмурном ноябрьском небе  кто-то сделал два мазка белой краской по мокрому холсту. Я  не знала, как попасть на другую сторону, но меня тянуло туда, как магнитом. Это была какая-то иррациональная, почти детская уверенность: мне нужно подойти к ней!
София Полоцкая – символ города, его главная достопримечательность сегодня, в тот хмурый ноябрьский день скромно стояла, завернувшись в строительные леса за высоким дощатым забором. Шла реставрация. Но даже в этом «плену» она излучала такое величие и спокойствие, что у меня перехватило дыхание. Она не кичилась своей красотой, она просто была – древняя и мудрая. Я  обошла её со всех сторон, пытаясь заглянуть за забор, словно тайный поклонник. – Она стояла здесь, на этом высоком берегу, когда моих прадедов еще не было на свете, и будет стоять, когда меня уже не станет  – подумала я и в этот момент, глядя на неё, почувствовала не одиночество, а причастность. Причастность к чему-то огромному, вечному. Вся моя ночная тоска показалась мелкой и незначительной. София стала моей любовью сразу. Безоговорочно.

Прошли десятилетия. Строительные леса с Софии давно сняли, и она предстала во всем своем великолепии, словно сбросила с себя пыль веков, всю тяжесть пережитых войн, пожаров и забвения. Она не подавляет своим величием, как многие храмы. Она парит. Белоснежная, лёгкая, она стоит на высоком берегу, словно корабль, готовый отправиться в плавание по небу. Она никогда не бывает одинаковой. В ясный день ее белизна режет глаз, она строга и торжественна, в пасмурный – становится жемчужно-серой, задумчивой, словно погруженной в воспоминания. Дети бегают вокруг, туристы щелкают камерами, а она стоит над всей этой суетой – прекрасная и всё понимающая. Она так хороша, что каждый раз, когда я смотрю на неё, мое сердце замирает от восторга.  Я знаю к ней каждую тропинку, знаю, с какой точки лучше всего смотреть на нее на рассвете и где ловить последние лучи заходящего солнца. Я люблю приходить к ней в любое время года, но в моём календаре посещений есть особенный день – день, когда мы встретились первый раз.

Подарки

А потом я влюбилась в Полоцк.  Стояла на подвесном мосту через Полоту и слушала, как она шепчет мне что-то на языке, который я не знала, но понимала, спускалась к Двине и шла по улице Ленина (Нижне-Покровской), растворяясь в  гомоне  веков,  бродила по его старинным улочкам, касаясь ладонью шершавых кирпичных стен.  Я сидела на скамейках в скверах, наблюдая, как неспешно течёт жизнь, и чувствовала, что мне здесь так хорошо, словно я вернулась домой из многолетнего путешествия.  Я влюбилась в  красоту этого города, которая  была не кричащей, не показной. Она была в мелочах, в деталях, в самой атмосфере, пропитанной историей и добротой. Я влюбилась в его молчаливое достоинство, в его спокойную, вековую мудрость. И однажды я поняла, что он ответил мне взаимностью.

Он делал мне фантастические подарки. Они были сотканы из самой путины мироздания, из случайных совпадений и невозможных вероятностей. Я не знала,  как ему это удается, просто знала, что это он.
Я могла вслух пожаловаться, что потеряла любимую ручку, а на следующий день найти точно такую же на скамейке в парке. Или мечтать о редкой книге стихов, а потом обнаружить ее в букинистическом магазине. Однажды, задумчивым осенним днем, гуляя по берегу Двины, я вспомнила о своем детстве, о парке в котором гуляла ребенком, где аллеи были устланы багряными кленовыми листьями. Вспомнила, как любила собирать их –  красивые, с тонкими прожилками... Я опустила глаза, чтобы не споткнуться о корягу, и вдруг заметила тусклый блеск у самой кромки воды. Наклонилась. В мокром песке лежала старинная брошь из потемневшего серебра в виде кленового листа – точь-в-точь как те, что устилали аллеи моего любимого парка в детстве. Каждая прожилка, каждый изгиб были исполнены с невероятной точностью. Она выглядела так, будто один из тех листьев из моего прошлого кто-то окунул в жидкий металл и время.

В другой раз случилась история, которая до сих пор кажется мне сном. Я ехала с работы, уставшая, голодная, и везла домой торт, купленный на последние деньги – свою любимую «Сказку». Автобус был переполнен, держать коробку было неудобно, и я, увидев сидящую женщину, попросила: «Вы не подержите, пожалуйста? Мне скоро выходить». Она кивнула, и я пристроила коробку ей на колени. На своей остановке я, как обычно, засуетилась, протискиваясь к выходу. «Простите, разрешите, спасибо». Выпрыгнула на тротуар, двери с шипением закрылись, и автобус уехал. И тут меня пронзило. Торт! Я забыла торт! Я так и застыла на пустеющей остановке, глядя вслед удаляющимся красным огонькам автобуса. Какая досада! Вечер был безнадежно испорчен.
Каково же было мое изумление, когда на этой совершенно пустой остановке я увидела коробку с другим тортом, который тоже кто-то «забыл»! Сердце забилось так сильно, что, казалось, его стук слышен на всей улице. Это был не просто торт. Это было послание. Тихое «не переживай», сказанное на языке невероятных совпадений.

Чудеса

Полоцк научил меня вере в чудеса. В этом городе, они казались не выдумкой, а частью повседневности.  Они происходили здесь, в самых разных местах, где время вдруг решило приоткрыть дверь.
Борисов камень - огромный, замшелый валун, лежащий у подножия Софийского собора, оказался не просто камнем, а спящим великаном, хранителем веков. На его поверхности виднелись высеченные кресты и едва различимые буквы – послание из глубины XII века. «Господи, помози рабу своему Борису». Когда я первый раз коснулась его, он был теплым, нагретым полуденным солнцем, но под этим теплом ощущался глубинный, вековой холод. И в этот момент произошло чудо. Под моей ладонью руны словно ожили. Я не видела их яснее, но я их почувствовала. Время перестало быть линейным. Оно сжалось в плотный узел, и я вдруг ощутила себя стоящей на берегу Двины не в XX веке, а в том самом, двенадцатом. Я слышала плеск весел, скрип уключин, говор людей на древнем, но понятном языке. Видела, как чья-то сильная рука, высекает на камне эту простую и вечную молитву. Я отдёрнула руку. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон.
«Ты тоже чувствуешь?» — тихо спросила старушка в чёрном платке, которая стояла неподалёку. Я даже не заметила, когда она подошла.
«Что именно?» — хрипло спросила я.
«Что здесь тонкая плёнка между «тогда» и «сейчас». Некоторые говорят, что это просто камень. А я думаю, что он очень старый и поэтому устал хранить все секреты, что ему доверили» — сказала она.

Это случилось тогда, когда я впервые оказалась рядом с крошечной Спасо-Преображенской церковью – жемчужиной, созданной по велению самой преподобной Евфросинии. Я знала, что она стоит в строительных лесах и закрыта для всех. Но мне было достаточно просто посидеть рядом. Я нашла старую, выкрашенную в синий цвет лавочку, примостившуюся под сенью разлапистой ели, и села, глядя на древние стены. Воздух  пах хвоей и влажной землей. Я сидела, не думая ни о чем, просто впитывая покой этого места.
Именно в этот момент ко мне подошла монахиня. Она появилась так тихо, словно материализовалась из самого воздуха. Я не слышала ее шагов, лишь ощутила тень, упавшую на мои колени. Я подняла голову и утонула. У нее были невероятные, неземные глаза – цвета чистого, высокого неба в ясный апрельский день. В них не было ни строгости, ни любопытства, только спокойствие и свет. Она взглянула на меня так, будто знала всю мою жизнь, все мои метания и сомнения.
«Пойдем со мной» – коротко сказала она. Голос ее был тихим, но таким властным, что ослушаться было невозможно. Я даже не успела удивиться. Встала и пошла, будто всю жизнь только этого и ждала. Она, не оглядываясь, подошла к низким, окованным железом дверям церкви, достала из глубокого кармана рясы тяжёлый ключ и провернула его в замке с таким усилием, будто открывала не дверь, а целую эпоху. Дверь скрипнула и мы вошли.
Внутри царил полумрак, густой и прохладный. Воздух был неподвижен, наполнен запахом старого камня, воска и ладана, который, казалось, въелся в эти стены навсегда. Тишину нарушал лишь гул крови в моих ушах. Тонкие, как иглы, лучики света пронзали сумрак, падая из узких, похожих на бойницы окон под самым куполом. В этих столбах света кружились золотые пылинки, словно мириады крошечных ангелов.
А потом я увидела стены. И замерла, боясь дышать. Стены были живыми. Это не метафора, это было физическое ощущение. С них, из глубины восьми веков, на меня смотрели лики. Краски потускнели, потемнели от времени и копоти так, что порой трудно было различить очертания фигур. Древняя штукатурка во многих местах осыпалась, обнажая грубую кладку, словно раны на теле святого. Но глаза…Глаза смотрели со стен прямо в душу. Не осуждали. Не утешали. Просто смотрели, будто знали обо мне всё. Всё, что я прятала даже от самой себя.
Монахиня стояла чуть позади, молчала. Потом очень тихо сказала: «Они всегда так смотрят. Особенно на тех, кто пришёл не посмотреть, а быть увиденным».
Я не знаю, сколько я там пробыла. Может, десять минут, а может, час. Когда я обернулась, монахини уже не было. Дверь осталась приоткрытой, выпуская меня обратно в солнечный день. Я вышла, ослепленная светом, и снова села на ту же лавочку. Мир вокруг остался прежним: то же солнце, те же сосны, тот же стук молотка вдалеке, только я была уже другой. Что-то сдвинулось внутри, встало на свое место. Чудо, случившееся за этой дверью, не было громким или осязаемым. Оно было тихим разговором с вечностью.

Люди

Но самым главным чудом и самым большим подарком, который сделал мне Полоцк, были люди. Словно невидимый дирижёр, он сводил меня с теми, кто был нужен именно в этот момент. Они несли в себе его свет, его спокойствие, его тысячелетнюю мудрость. Они были его голосом, его руками, его сердцем. И город щедро делился со мной своим главным богатством. Их было много этих людей, которые навсегда остались в моем сердце.  И все же, в этой  галерее памяти есть те, кто стал  для меня краеугольным камнем в  понимании жизни и ее ценностей.  Они, как и сам Полоцк, не дали мне готовых ответов, но  указали мне путь.
               
Я попала в Красную больницу вскоре после моего переезда в Полоцк. Со мной приключилась тяжелая пневмония, а я была совсем одна в  незнакомом городе. Мне было страшно и одиноко. Седовласый доктор, с усталыми, но невероятно добрыми глазами, сразу понял все без слов и взял надо мной шефство. «Ну што, дзяўчына, будзем лячыцца?» — сказал он в свой первый обход, и эта белорусская фраза, произнесенная с мягким, отеческим акцентом, прозвучала для меня как музыка. Дзяўчына - так он меня и называл. Не по имени-отчеству, не «больная», а именно так. Слово было теплым, как шерстяной плед, и надежным, как  руки врача, которые    держали фонендоскоп. В нем было все: и сочувствие, и поддержка, и какая-то особая, не требующая объяснений нежность.
 Доктор лечил меня не только лекарствами. Заметив, что я почти ничего не ем из больничной еды, он стал меня подкармливать.  «Еш, дзяўчына, табе сілы патрэбны» — говорил он, ставя на тумбочку очередную мисочку с «домашним» и баночку с вареньем из своей малины. Когда мне стало лучше, и я смогла выходить из палаты, он начал знакомить меня с интересными людьми, которые заходили к нему в кабинет по делу или просто поболтать — людьми разных профессий и своими коллегами. Он словно вплетал меня, одинокую ниточку, в пеструю ткань этого города, чтобы я не чувствовала себя чужой. Благодаря ему я знала, что в Полоцке у меня есть место, куда я всегда могу прийти, если возникнут проблемы.
Спустя много лет, в одно из моих возвращений, я решила его разыскать. Мне сказали, что доктор давно на пенсии и почти не выходит из дома. Я нашла его адрес через знакомых. Долго стояла у двери, боялась звонить. Наконец нажала кнопку. Он открыл сам. Совсем старенький, а глаза всё те же — ясные и чуть лукавые. Узнал меня сразу.
«Ого, — тихо сказал он. — Дзяўчына приехала».
Мы сидели на его старой кухне, пили чай с тем самым малиновым вареньем и говорили. Я рассказывала о своей жизни, о путешествиях, о семье. Он слушал, кивал, и в его взгляде светилась тихая радость.
 Когда я уже собиралась уходить, он вдруг сказал, глядя в окно: « Знаешь… когда я бываю на вокзале или просто прохожу мимо, всегда смотрю на поезда и думаю: где там сейчас наша дзяўчына ездит? По каким дорогам?».
 Он сказал это просто, буднично, как будто речь шла о погоде. А я стояла посреди его маленькой кухни и не могла выговорить ни слова. Горло сжало так, что стало больно дышать. Вся моя бурная, полная событий жизнь, все мои дороги и пути сошлись в одной точке — в этих его словах. Он, все эти годы помнил обо мне! Думал и представлял меня где-то там, в большом мире, на фоне уходящих вдаль рельсов!. Сейчас его уже нет. Но каждый раз, когда мой поезд подходит к Полоцку и колёса начинают стучать по стрелкам, я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и шепчу в пустоту: « Я здесь. Я еду. Всё хорошо».

Мой научный руководитель одновременно был и заведующим кафедрой. Огромный, почти двухметровый белорус с глазами пятилетнего ребенка — распахнутыми, любопытными и полными искреннего восторга перед миром. Он был талантливым ученым, хорошим руководителем и человеком, совершенно лишенным снобизма.
Я пришла работать в институт с солидными рекомендациями и престижным дипломом, который в реальности оказался  бесполезной картонкой  – на кафедре для меня нашлось всего полставки и денег на жизнь хронически не хватало. Заметив, что я, едва свожу концы с концами, он постоянно находил для меня возможности для дополнительного заработка: то перевести инструкции к новым приборам, то помочь с подготовкой публикации для зарубежного журнала, то систематизировать архив кафедры. Он не просто давал мне заработать, он давал мне веру в себя. Каждое его задание было маленьким экзаменом, сдав который, я чувствовала, как расправляются мои плечи. Он учил меня не бояться сложных задач и верить в свои силы.
Но главный поворот в моей судьбе он совершил позже. Однажды я начала объяснять теорему первокурснику, зашедшему на кафедру в поисках своего преподавателя. Так получилось. Я рисовала на доске формулы, жестикулировала и говорила с таким азартом, что не заметила, как в дверях кабинета появился мой руководитель. Он стоял, прислонившись к косяку, и улыбался.
Когда студент ушел, он подозвал меня. « А вы никогда не думали преподавать?»
 «Я?! Что вы. У меня нет ни опыта, ни таланта».
 «Талант есть, — твердо сказал он. — Глаза у вас горят, когда объясняете. Это главное. А опыт — дело наживное. У нас тут нехватка «почасовиков» для лабораторных работ. Попробуйте».
Я отнекивалась, боялась, говорила, что не справлюсь. Но он был непоколебим, как древний полоцкий валун. Он помог мне составить план первого занятия, посидел за столом во время моей дебютной практики, а после подошел и просто сказал: «Я же говорил». Сначала эти занятия стали моей отдушиной, а потом — призванием. Я поняла, что нет большего счастья, чем видеть, как в глазах студентов загорается огонек понимания, как сложная наука становится для них ясной и увлекательной. Это и стало впоследствии делом всей моей жизни. Я обязана ему своей судьбой. Он разглядел во мне то, чего я сама в себе не видела, и бережно, отеческой рукой, помог этому прорасти. И я до сих пор, входя в аудиторию, мысленно говорю ему «спасибо».

Она ворвалась в мою жизнь, как ураган — красивая, смелая, с ярким макияжем, высокими каблуками и независимым взглядом на мир. Она была старше на целых пять лет и в житейском плане гораздо опытнее меня. Она была полочанкой не просто по прописке – по своей сути. Родилась, училась и всегда жила в этом древнем городе и  знала его вдоль и поперек. Именно с ней я прошла не только парадные улицы, но и тихие дворики, где пахнет геранью, и тайные тропинки вдоль Двины, о которых не пишут в путеводителях.
Она перешла работать на кафедру из деканата в июне, и в первый же жаркий день, взглянув на мое унылое лицо над тарелкой с казенной котлетой в институтской столовой, безапелляционно заявила: «Так, это не еда. Вечером идем ко мне. Будем делать Холодник». Я о таком блюде даже не слышала. В тот вечер на ее невероятно уютной кухне, среди баночек со специями и пучков свежей зелени, произошло таинство. Она учила меня, как правильно нарезать свеклу, чтобы она дала сочный, рубиновый цвет. Как крошить огурцы – не слишком мелко, чтобы хрустели. Как готовить свекольный квас «И не забудь, – говорила она, постукивая ложкой по краю кастрюли, – много-много укропа и зеленого лука. Без них – это не Холодник, а недоразумение!» А потом мы пили из граненых стопок белорусскую «пшанічную» самогонку. «Главное, — поучала меня подруга — правильная закуска!» И нарезала тонкими, почти прозрачными ломтиками домашнее копченое сало. Этот вкус — терпкий, дымный, согревающий — до сих пор ассоциируется у меня только с Полоцком.
Она обладала какой-то врожденной, непоказной элегантностью. Однажды, увидев, как я в магазине мучительно выбираю между дешевыми туфлями и теми, что «кусаются» по цене, она отвела меня в сторону и сказала фразу, которую я запомнила на всю жизнь: «Послушай меня, женщина не должна экономить на двух вещах: на хорошей обуви и французских духах. Ноги тебя носят по жизни, а аромат – это твоя невидимая подпись». Именно она привила мне любовь к тонким, сложным ароматам, которые не кричат о себе, а шепчут, становясь частью тебя, сливаясь с запахом твоей кожи.
Но главное, чему научила меня подруга, – это не бояться. Не бояться авантюр,не  бояться говорить «да»  неожиданным предложениям и верить, что за каждым, даже самым крутым поворотом, всегда ждет что-то интересное. Однажды она позвонила мне в десять вечера с криком: «Бросай все, через час поезд на Питер, там белые ночи!» И мы поехали. Без обратных билетов, без забронированного жилья, с одним рюкзаком на двоих. Она была моим проводником в мир, где можно сорваться на рассвете, чтобы встретить солнце на берегу озера, петь песни во весь голос, мчась по ночному шоссе, и верить в то, что самое лучшее всегда впереди. И за это я буду благодарна ей всегда.

Я много раз уезжала  от Полоцка, но я всегда возвращаюсь. Жила в других городах и странах, но берегу в сердце его образ.  И каждый раз, выходя на перрон полоцкого вокзала, я улыбаюсь, потому что чувствую – здесь меня ждут. Этот город не просто стал моей любовью. Он стал частью моей души, моей личной точкой отсчета, местом силы. Потому что есть города, которые мы выбираем. А есть города, которые выбирают нас.