Правда

               
(из цикла     "А л ь т р е н а т и в н а я    И с т о р и я")



Яков Михайлович – Большевик на пенсии.
Не в том смысле, что он перестал быть Большевиком (Ими быть не перестают  даже после смерти), а в том смысле, что находится в преклонных годах и получает от государства средства на существование.
Яков Михайлович любит  читать, вспоминать революционную молодость и еженедельно ходить в баню. Во-первых, «в чистом теле чистый дух»; во-вторых, можно угоститься вином «Лидия».  Хорошее вино. Не дорогое, но сильное, дающее  сердцу умиление – не зря! Жил, боролся, страдал, рисковал, был холост, переехал сюда, купил  домишко, записался в библиотеку… 
Да. Домишко у Якова Михайловича славный – застеклённая веранда, сени, где можно смело поставить двуспальную кровать, кухня с экономной чугунной плитой, греющим большую комнату щитом-дымоходом, да спаленка окошком на яблони. В сенях сделан пологий лаз на чердак. Там можно сушить берёзовые веники (Яков Михайлович сушит). В кухне имеется подпол.  Но в него Яков Михайлович заглянул лишь однажды.
Слева от домика расположена дощатая уборная  с лампочкой на козырьке и обитым мягким дерматином стульчаком; справа - дровяной сарай, за которым кусты смородины и следы грядок, оставшихся от прежних хозяев. Дальше лужок со вкопанными в самом центре  столом и широкой скамьёй. На ней сидя, замечательно любоваться закатом. 
Также Якову Михайловичу достался настоящий погреб – очень глубокий и сухой, с широкими твердыми ступенями. Наружное тепло внутрь не проникает, и какой бы ни была  температура воздуха,  там всегда прохладно. Погреб похож на высокий, поросший репейником и крапивой холм. Запертая сломанным висячим замочком дверь сделана из крепких, плотно подогнанных досок. Сразу при входе на гвозде висит старая керосиновая лампа. Погреб вырыт возле превращающегося в труху покосившегося хлева с дырявой крышей.
Границу участка  обозначают  столбы и жерди, ничуть не заслоняющие поле. Вдоль простора (справа)  тянется тропка, уводящая по пологому склону к реке. К речушке со смешным названием «Змейка». Летом, особенно если оно сухое,  это даже не змейка (образно), а ленивый, поблёскивающий влажной кожей червяк. Но весной, в дни таяния снегов, змейка становится голодной анакондой, стремительно преследующей убегающее от неё мелкое животное. Речка распухает, выходит из берегов и с шумом несётся на юго-запад. Там  Змейка сливается с Волгой, отдавая ей свои мутные воды и смытый по пути зимний мусор. 
В разрыве между цепкими корнями ив перекинут высокий железный мосток. Им пользуются, если идут из центра города пешком, а не едут на автобусе. Но таких ходоков  мало.
Недалеко от владений  Якова Михайловича находится водяная колонка, хотя дом его самый  последний на улице. Улица  «Первого мая» - одна из улиц и переулков «частного сектора». Если летним вечером посмотреть на него (на сектор) с последнего этажа  гостиницы «Волга», то он кажется небольшой, утопающей в зелени деревенькой. Кто-то из здесь живущих держит некрупную скотину – свинок, козочек и овечек.
В гостинице одной из дежурных по этажу работает Зинаида Волкова. Женщина с романтическим характером, красивыми бёдрами и грустными  глазами. Грусть от недостатка любви: вроде, и не пугало, и при фигуре, и пока ещё молода, а не складывается. Так, чтобы с продолжением, чтобы позвал с собой или сделал предложение. Нет. «Полюбились», нарушая строгие гостиничные  правила, а когда командировка заканчивается, он, пообещав писать, уезжает.
Зинаида неравнодушна к темноволосым коренастым мужчинам с волосатыми руками. Ей кажется, что они более страстны, чем  долговязые худосочные блондины. А уж если такой блондин в очках (как правило,  инженер), то лучше с ним и не заигрывать. Но внешность обманчива, и однажды…
Так незаметно один сюжет переходит в другой.  И это естественно, как ответвление от главного ствола нового побега.
Яков Михайлович также худ и высок, как узкоплечий инженер-очкарик Галкин, изумивший  Зинаиду своими мужскими качествами, включая размер.
Яков Михайлович высок, но сутул – возраст. В уже далёком теперь семнадцатом году Яше было двадцать два. Но вопреки старости и худобе тело Якова Михайловича всё  ещё полно силы. Зимой и в ветреные дни на щеках его играет румянец.
Если кто-нибудь полюбопытствовал, почему он никогда не болеет, то услышал бы бодрое:
-Это потому, что я не курю. И, как учил Ленин, делаю по утрам зарядку. Добавьте сюда регулярную баню с паром и обязательные прогулки.
Поводов для прогулок хватает: магазины, рынок, газетный киоск,  прачечная, библиотека.
В библиотеке Яков Михайлович  берёт книги по истории и биографии знаменитых революционеров, которых знал лично. Порой его посещает желание написать что-нибудь революционно-историческое самому. Но после многочасового сопения над тетрадкой Яков Михайлович ещё раз убеждается, что вспоминать в голове проще, чем вспоминать на бумаге, а расписывать  труднее, чем рассказывать.
Рассказывать о пережитом и увиденном есть кому. Это Григорий Евсеевич,  которого Яков Михайлович два года назад сперва заметил в библиотеке, а после узнал на концерте самодеятельности во Дворце Культуры.
После концерта они познакомились:
-А я вас прекрасно помню!
-И я вас тоже!
-Мне сразу тогда показалось, что вы музыкант.
  Григорий Евсеевич – школьный учитель пения и организатор любительского хора. Он вдов, дочь его работает и учится (вечернее отделение ГИК им. Крупской) в Ленинграде.   
***
Якову Михайловичу (как пенсионеру) каждый день хорош, но суббота лучше прочих. Тут и баня с веничком, и сладкая «Лидия», и приходящий скоротать вечерок, скучающий без дочери Григорий Евсеевич.
Григорий Евсеевич с большим удовольствием слушает рассказы Якова Михайловича, а тот с не меньшим удовольствием слушает «По долинам и по взгорьям», «Смело, товарищи, в ногу», «Отречёмся от старого мира» и другие чудесные песни, которые проникновенно поёт Григорий Евсеевич. У обоих в эти минуты глаза блестят от слёз.
Иногда они спорят. Происходит это, когда книжные знания  Григория Евсеевича противоречат живому опыту Якова Михайловича.
-А вот я читал…
И следует сомнительный тезис, вызывающий у Якова Михайловича лёгкое  раздражение.  Он встаёт и начинает ходить по комнате:
-Так это вы читали. А мне довелось увидеть иное…
И следует убедительный антитезис, против которого Григорий Евсеевич бессилен.
Но споры и перепалки редки, как заморозки в начале июня или оттепель в феврале.  Встречи приятелей  большей частью проходят мирно, без нарушения сценария: пока пьётся «Лидия», рассказы Якова Михайловича и пение учителя музыки, когда вино закончено.   
Так у них повелось. До тех пор, пока  (этим летом) Григорий Евсеевич куда-то не исчез. Пропал человек! Искали. С милицией, куда обратились квартирные соседи Григория Евсеевича, без неё. Но не нашли. Куда делся? К дочке, что ли, в Ленинград  уехал? Никто, кроме Якова Михайловича не знает. И о том, что никто, кроме Якова Михайловича никто не знает, тоже не знает никто.
***
В бане Яков Михайлович появляется через час после её открытия. Имея при себе чемоданчик с полотенцем, сменой белья, флаконом одеколона и бритвенными принадлежностями. Бритва знатная, немецкая,  ещё с «тех пор». Побреешься, и словно десяток лет с себя соскоблил.
Напарившись и намывшись, Яков Михайлович идёт искать «Лидию» - не в одном, так в другом магазине она непременно найдётся.  Из гастронома домой. Если нет дождя и снега, обязательно пешочком, через мосток над Змейкой. Радуясь приятной усталости и предвкушая  вечер с другом.
Дома  Яков Михайлович ложится часок-другой  отдохнуть,  затем обедает.
Подкрепившись, Яков Михайлович включает радио и начинает убирать жильё – подметать, вытирать пыль и прочее. Зимой и осенью  затапливается плита. В шесть часов он надевает свой «выходной» костюм,   ставит на стол бутылку вина, выключает трансляцию  и садится в кресло у окна. Из окна видны калитка, край канавы и колонка,  дающая Якову Михайловичу воду.
Григорий Евсеевич приходит со стороны поля. Так ему удобней, так ближе. И, тем не менее, прекрасно это зная, Яков Михайлович каждый раз вздрагивает – появившийся из-за угла учитель музыки кажется выросшим из-под земли.
 -А вот и я! – улыбается Григорий Евсеевич, когда Яков Михайлович открывает ему дверь.  – Погодка-то…
И в зависимости от того, какая погодка, Григорий Евсеевич добавляет либо «ужас!», либо «чудо!».
С собой он приносит кулек с закуской. Это   яблоки или шоколадка или развесной мармелад. 
В день исчезновения учителя музыки с  самого утра стояла такая жара, что казалось, будто солнце  ошиблось широтой и всю  силу своего излучения направило не на Черноморское побережье, а сюда.
-Уфф… Держите, - протянув «закуску», Григорий Евсеевич снял  дырчатую  шляпу, которой летом прикрывалась его плешь, и словно веером стал ею себя обмахивать. – Ну и пекло, ужас! Еле дошёл, думал,  расплавлюсь. Рад вас видеть.
Нужно добавить, что хотя Яков Михайлович был на полтора десятка старше, но волос не потерял, и  его белая из-за седины голова  после бани особенно пушиста.
-Взаимно, Григорий Евсеевич, прошу.
Приходу друга Яков Михайлович рад. Но его настроение хорошим назвать нельзя. Оно испортилось в бане. Там затеяли ремонтировать парную.  Объявление о работах вывесили на неделе, и Яков Михайлович  его естественно прочесть не мог. Но не возвращаться же? Пришлось  довольствоваться только мытьём.
Уличная жара, объявшая  неудовлетворенного  Якова Михайловича после бани, толкнула его на «совершение глупости». Так он оценил покупку трёх бутылок пива вдобавок к «Лидии». Теперь пиво охлаждалось в ведре с водой. В одном ведре оно, из другого просто пить или в чай.
-Водички? – спросил Яков Михайлович, когда Григорий Евсеевич тяжело уселся на диван, продолжая «отдышиваться».
-С удовольствием. А дочка мне пишет, что в Ленинграде не перестают дожди.
Поговорили об аномалиях климата, пытались решить, что хуже для урожая - засуха или избыток влаги, жалели  живущих в пустыне бедуинов и не знающих настоящего тепла гренландцев.  Удивлялись способности насекомых чуять сладкое, поводом к чему послужило появление осы, начавшей зудеть и кружиться над тарелочкой со слипшимся от зноя мармеладом.
-Вот таким, как сегодня было Петроградское лето в семнадцатом году, - сказал Яков Михайлович через несколько минут после первой порции «Лидии». - Пыль, всюду слепящий глаза блеск, кислая вонь из подвальных винных кабаков, вонь конской мочи. Из рестораций для богачей, вызывая тошноту, несёт жареным – рябчиками, свининой. Безветрие полное. И этим бесстыдно пользуются извозчики. За езду «с ветерком», они стали взимать дополнительную плату. На пролётках и кибитках с хохотом носятся прикрытые кружевными зонтиками сомнительные дамочки и прыщавые студенты. Кстати, о проститутках. Предлагали они себя чуть не задаром - кушать хочется всем, а психология с порчей – «не идти же мне в прачки?», «не наниматься же мне на фабрику?». Но кто, скажите, захочет совокупиться, когда воздух мало чем отличается от банного пара? Сегодня пошёл, а они ремонт затеяли!
-Кто?
-Понятно, что не шлюхи  – я о бане нашей. Ещё должно быть понятно, что наш брат-пролетарий продажной любви  чужд принципиально, не зависимо от жары. Да  и на извозчиках не раскатывает - лучше лишнюю пачку папирос купить, детям леденцов, книжку.  Вы любите пиво, Григорий Евсеевич?
-Не знаю. А что?
-Потом, после винца мы с вами пивом охладимся. Купил зачем-то…
-С удовольствием.
-От зноя, духоты и нагретых стен в ботинках чуть ли не хлюпает. Голова тоже постоянно мокрая от пота, а  картуза не снимешь, иначе хватит удар. И нагнетает, нагнетает, обещая вечером  грозу и всякий раз обманывая. Ночи превращаются в пытку. Тело липкое, на рассвете по нему начинают бегать и щекотать мухи, а до этого грызут клопы. Окна нараспашку. И это также мешает забыться сном - орут, дерутся и стреляют. То, что стреляют, это хорошо. Глядишь, на одного жандарма или буржуя станет меньше, но вот что будят – плохо. А мне вставать в пять утра.  Опаздывать и, не дай бог, не явиться нельзя. Почему? Потому, что от меня, от нашей работы зависит история. Ни меньше, ни больше. Я тогда наборщиком в типографии был. В той, где печатали «Правду». Располагалась она на Фонтанке, я жил на Выборгской. Идёшь, значит, и мечтаешь. О том, как оно будет, когда мы Временное скинем и установим правительство наше, «Вечное».  Вот, слава богу, дожил. Давайте ещё по глотку…
Выпив и брезгливо взглянув на мармелад, по которому ползали уже три осы, Яков Михайлович продолжил:
-И вот однажды, когда новый номер «Правды» уже был готов к набору,  к нам нагрянули полицаи. Морды красные, злые, глаза от ярости выпучены. Разгром устроили полный – по печатным станкам молотили кувалдами, сапожищами плющили наборные кассы, все шрифты утопили в Фонтанке.   Мы стоим, дрожа от гнева. «Где Ленин?! Отвечай, мерзавец!» – иногда подбегает к кому-нибудь из нас руководящий погромом офицеришка.  Мы молчим. Хорошо, что никого не арестовали, а просто выгнали.
Взволнованный воспоминаниями Яков Михайлович встал (он сидел на стуле, Григорий Евсеевич продолжал сидеть на диване) и принялся ходить по комнате. Кроме стола и дивана в углу комнаты стояла «горка», как раньше называли предшественника современного серванта. Внутри посуда, сверху будильник и стопка прочитанных Яковом Михайловичем газет. Взяв газету, он превратил её в ударное орудие, чтобы прихлопнуть жужжащую на оконном стекле муху. Бац! И мимо…
-Сволочь надоедливая… - Яков Михайлович скомкал и отбросил газету. - Так вот, типографию они уничтожили, а бумагу-то изъяли. В тот период газетная бумага была на вес золота. Это сейчас радио, да  телевизоры, а тогда люди черпали новости из газет. Если в «Правде» разъяснялось, что нужно делать, чтобы навсегда стать свободными от гнёта, то в газетёнках правительственных публиковалась сплошная лживая отрава. А после того, как наложили арест на особняк Кшесинской, где, как вам известно, до Смольного находился наш большевистский штаб,  «Вестник Временного правительства» напечатал неслыханную мерзость. Не понимаю я балета! Не вижу я в этом дрыганье тощими ногами никакой прелести. То она крутится, как штопор, то складывается наподобие складного метра. Или на цыпочках семенит, точно её, простите, припёрло «за большое». А вы? Ваше отношение к балету?
-А мне нравится. Не всё, но «Лебединое озеро» я считаю шедевром.
-Вот так и знал!
-Что?
-Что вы обязательно на него сошлётесь. Если балет, то «Лебединое озеро». Коли опера, то непременно «Евгений Онегин». А если  выразишь мнение об органной музыке, то сразу поминают «Прелюдию и фугу» Баха. Давайте-ка допьём вино и примемся за холодное пиво.
Минут через двадцать Яков Михайлович продолжил свой рассказ.
-Чувствуя, что народ идёт за нами, за Ильичём и его соратниками, они решили Ленина изловить. И через тот самый  «Вестник» предложили за его голову награду. Не поленились и приметы описать: невысок, плешив, рыжеватая бородка, слегка картавит, подвижен руками, любит детей…   Назначенная наградная сумма, замечу, для слабых духом чрезвычайно соблазнительная.  «Что делать?» - думаем мы. А вдруг его кто-нибудь выдаст? Призвать к революционной бдительности мы не можем - «Правду» разгромили, а организовывать новую типографию пока не на что. Что делать, товарищи? А вот что, Григорий Евсеевич! Хотите голову Ленина? Так вы её получите! Идею предложил «Тихий», как звали мы Каратаева Платона Львовича. С виду простец, но человек ума величайшего. Значит, идея и общий замысел Тихого,  а  вот осуществлять, реализовывать задуманное, первую его часть, поручили мне и бесстрашному Сергею Петровичу Андрееву, по кличке «Новиков».
-Я вот… Но мне показалось, что «награда за голову»  - выражение фигуральное.
-Нет, Григорий Евсеевич! Самое, что ни на есть, буквальное. И прошу  меня не перебивать!
Пиво оказало на Якова Михайловича действие неблагоприятное. Внутренности оно охладило, но вызванное «Лидией» благодушие сменило  раздражением, готовым перерасти в злость. Может быть, виной тому послужили жужжащая под потолком муха, духота в помещении, возбуждающая нервы тема или наступившая «вторая фаза» опьянения.
-В те эпохальные дни любое скопление трудового народа, как навозная куча червями, было проточено шпиками и сексотами.  Они, конечно, переодеты, загримированы под рабочих,  деревенских мужиков. Но нас с Новиковым не обманешь –  бегающие глазки, гнусные улыбочки, суетливость. Губы тоже часто облизывают, вот как вы сейчас. А то вдруг вынет носовой платок сморкаться. Какой, к чертям,  носовой платок  у токаря? Словом, присмотрись повнимательнее и  хотя бы одного шпика на уличном митинге или рабочей сходке обязательно  увидишь. А нам нужен такой, чтобы хоть чуть-чуть соответствовал ленинским приметам - либо плешивый, либо рыжебородый. И нашли-таки! На митинге у литейщиков завода «Вулкан», что на Большой Спасской. «Вон тот…» - шепчет мне Новиков. А я, с моим ростом, его уже и сам заметил. Надо же, думаю, так совпало – и борода золотистая и лысина на полголовы. Рост, как вы понимаете, не важен. После митинга я подхожу и, изображая предателя, подмигиваю и предлагаю шпику показать место, где прячется Ленин. Хочешь знать?  Хочу! За сколько? За много. Оружие есть? Наган. Тогда поехали! Минутку…
Яков Михайлович вышел на кухню и вернулся с новой бутылкой пива.  Как раз в тот момент, когда Григорий Евсеевич обтирал носовым платком лицо. «Как они похожи…» - подумал Яков Михайлович, и настроение его стало ещё хуже.
Выпили пива. Григорий Евсеевич отрыгнул газы. Яков Михайлович от громкого звука поморщился.
-Продолжаю! – сказал он сурово. - Довольный шпик, потирая руки, садится в нашу коляску, верх её поднят. Жара, не жара – плевать, главное конспирация. Новиков на козлах. Летим на Елагин, на берег залива, где всё заранее готово. Что? А вот, что: сарай, лодка, инструмент, верёвка, кусок рельса и докторский саквояж.  В прибрежных кустах Новиков коляску остановил. Я говорю шпику - Ленин в сарае. Ждёт связных. Пароль – «свобода». И когда этот гад резво спрыгнул  и полез в карман за наганом, Новиков оглушил его  скалкой. Обыкновенной кухонной скалкой для теста. Бил по затылку, чтобы лоб остался без синяка и вмятины. Мы его под руки и тащ…
-Да,  но на лбу вмятин быть не может. Там же кость, Яков Михайлович.
-Я же просил вас не перебивать! Неужели вам не интересно, что было дальше?
-Интересно. Но, как-то страшно.
-Это только в кино про революцию не страшно. А в жизни, в её подлинной правде, страх неизбежен. Мне тоже было страшно, а вдруг, пока мы его не подготовили, он очухается и начнёт орать? А всё должно быть тихо - ни крика, ни выстрела. Нет, Новиков саданул от души. Поэтому шпик так  и лежал мешком, пока я его стриг и подбривал, чтобы стал похож на Ильича. И этой же бритвой голову я ему и отрезал. Самое сложное было с шейным позвонком.  Но если…
-Кхм… Извините, что вновь влезаю, но я, простите, не верю.
-Чему же?
-Да хотя бы тому, что бритвой для бритья можно человеку голову отрезать. Врёте вы всё спьяну!
Зря Григорий Евсеевич это сказал. Но не мог не сказать, потому что тоже захмелел изрядно.
-Я вру?! Я?! Которому Емельянов и Рахья доверяли, как самому себе?!
-Вы, кто же ещё?
-Так я тебе, Фома-неверующий, сейчас докажу. По Марксу, сволочь ты мягкотелая! Критерием истины является практика.
Звякнув бутылками и  опрокинув стул, Яков Михайлович вскочил. Его мотнуло на окно, он устоял и сделал широкий шаг к стоящему возле горки табурету, предназначенному для банного чемодана.  Раскрыв чемодан, Яков Михайлович сипло, но приказным тоном добавил:
-Иди смотри. Убедись.
Григорий Евсеевич кое-как оторвал себя от дивана, кое-как протиснулся между диваном и столом.
До чемодана он не добрался. Потому что от удара пустой «Лидией» по голове лишился чувств. А чуть позже (настолько ярость Якова Михайловича была сильна)  лишился и самой головы. 
-А ты не верил… - выдохнул Яков Иванович ещё чуть позже, отбросил окровавленный «Золинген»  и начал остывать…
***
На следующий день в зале ожидания железнодорожного вокзала нашли сетчатую шляпу Григория Евсеевича. А на двери погреба на участке Якова Михайловича появился новый замок.   Кроме замка он купил три ведра и топор. Причём, в разных магазинах.
Через два или три дня после шляпы, нового замка и топора Яков Михайлович  затеял у себя в домике  перекрасить полы и переклеить обои. Полы будут тёмно-коричневыми, обои голубыми  с мелкими ромашками  и зелёными с серебряным орнаментом, похожим на салют. «Ромашки» в большой комнате, «салют» в спаленке.
 К сентябрю ремонт закончился. Быстро? Очень! И это с учётом того, что покраску полов и поклейку обоев Яков Михайлович делал один. Старик, а сколько в нём ещё силы.
Для пущей красоты в большой комнате над горкой приколота открытка – цветное фото памятника Ленину у Финляндского вокзала.
А так у Якова Михайловича «всё по-прежнему»: библиотека, пешие прогулки, по субботам баня. Теперь, правда, без «Лидии», поскольку  Яков Михайлович решил «хватит!». И правильно.
***
После «того» Яков Михайлович ждал милицию. Но не дождался. Теперь ждёт весны, когда река Змейка распухнет, и её шумные талые воды  понесут  зимний мусор в Волгу…




от автора. Материал для литературной обработки был найден им в «исторических заметках» Льва Разгона, помещённых в детской книжке «Круглый год. 1967».