Казино 5
БЕДНАЯ ЕВРОПА
Глобальное казино: кризис, власть и пределы системы.
* * *
Фернандо Ортис Мальдонадо
;
ПРИМЕЧАНИЕ ЕДИНОГО ИЗДАНИЯ
В этом издании объединены два взаимодополняющих направления одной и той же работы. Первое создает научную и структурную основу для интерпретации современного кризиса: оно исследует взаимосвязь между производством, распределением, кредитом, институтами, глобализацией и ограничениями системы. Второе же, используя более эссеистический, полемический и повествовательный стиль, переходит от этой общей структуры к рассмотрению действующих лиц, финансовых механизмов, долга, нефтедоллара, деиндустриализации, пандемии и геополитической перестройки.
Объединение не стремится стереть различие между двумя регистрами. Напротив, оно превращает его в композиционную силу. Первая часть предлагает карту; вторая входит в территорию. Первая формулирует категории с помощью намеренно аналитического языка; вторая сохраняет критический голос, образность, предостережения и эпизоды, которые придали «Казино 5» его индивидуальность. Таким образом, читатель может перейти от структуры к ее конкретным проявлениям, не теряя общей перспективы.
Некоторые темы повторяются намеренно. Это не механическое повторение, а изменение масштаба: одно и то же противоречие можно наблюдать как в виде концепции, так и в виде исторического процесса и социального опыта. Кризис, неравенство, долг или потеря автономии приобретают иное значение, когда они переходят из теоретической плоскости в плоскость конкретных случаев и действующих лиц.
Подзаголовок «Бедная Европа» служит объединяющей нитью. На протяжении всей книги Европа предстает как пространство, где пересекаются несколько изучаемых проблем: задолженность, промышленный упадок, хрупкость среднего класса, финансовая зависимость и геополитическая перестройка. Это не приложение к аргументации, а скорее одно из мест, где эта аргументация становится очевидной.
В результате получился более объёмный и одновременно более структурированный том: единое произведение, состоящее из трёх частей, семнадцати глав, европейского отрывка, научного обсуждения и двух взаимодополняющих заключений — одного личного и другого аналитического. Сохранён стиль оригинальных рукописей, и для обеспечения непрерывности были добавлены лишь редакционные переходы.
Это гуманизированное издание также включает автобиографическую вставку и четыре оригинальные иллюстрации. Их функция заключается не в том, чтобы приукрасить сюжет, а в том, чтобы открыть визуальные и человеческие окна в рамках структурного анализа.
;
ОБЩИЙ УКАЗАТЕЛЬ
НАУЧНОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ
ЧАСТЬ I · АРХИТЕКТУРА ГЛОБАЛЬНОГО КАЗИНО
Глава 1 · Глобальное казино: иллюзия порядка
Глава 2 · Логика капитала: производство, прибыль и власть
Глава 3 · Распределение и неравенство: структурный разрыв
Глава 4 · Государство и глобальные институты: управление противоречиями
Глава 5 · Расширение кредитования и экономика долга
Глава 6 · Глобализация и насыщение рынка
Глава 7 · Кризис как фаза системы
ЧАСТЬ II · ИГРОКИ, ЖЕТОНЫ И МЕХАНИЗМЫ
Глава 8 · Кризис — это не случайность, это структура.
Глава 9 · Скрытые действующие лица: кто дергает за нитки
Глава 10 · Механизм власти: институты и стратегии
Глава 11 · Долг как оружие контроля
Глава 12 · Нефтедоллар и гегемония доллара
Глава 13 · Деиндустриализация и конец среднего класса
Глава 14 · COVID-19 как триггер, а не как причина
Глава 15 · Уоррен Баффет и предупреждающий знак
ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ПЕРЕРЫВКА · Пятнадцати дней было достаточно
ИНТЕРЛЮДИЯ · Бедная Европа
ЧАСТЬ III · ИСТОРИЧЕСКИЙ ПОРОГ
Глава 16 · Будущее: крах или новая модель?
Глава 17 · Выводы: закат империи и рассвет неопределенности
ЛИЧНЫЙ ЭПИЛОГ
НАУЧНАЯ ДИСКУССИЯ
НАУЧНЫЙ ЭПИЛОГ
НАУЧНОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ
К структурному пониманию современного кризиса
* * *
Анализ экономических кризисов занимает центральное место в истории социальной мысли. От самых ранних формулировок классической политической экономии до современных системных подходов вопрос нестабильности рассматривался с разных точек зрения, часто расходящихся в своих предположениях и выводах. Однако одна неизменная черта проходит через большую часть этой традиции: тенденция интерпретировать кризис как нарушение нормального функционирования системы, а не как выражение ее внутренней логики.
В данной работе намеренно занята иная позиция. Она исходит из предпосылки, что кризисы — это не аномалии в капитализме, а скорее моменты проявления структурных противоречий, которые его формируют. С этой точки зрения нестабильность — это не случайность и не отклонение, а конституирующее измерение системы.
Капитализм, понимаемый как способ экономической организации, основанный на накоплении капитала и непрерывном расширении производства, продемонстрировал замечательную способность создавать богатство, трансформировать социальные структуры и реорганизовывать материальные условия жизни человека. Однако эта же экспансивная динамика содержит ряд противоречий, которые не могут быть окончательно разрешены в рамках его собственных рамок.
Среди этих противоречий особенно выделяется напряжение между расширением производственных мощностей и пределами эффективного спроса. В то время как производство, как правило, растет, движимое конкуренцией, технологическими инновациями и потребностью в накоплении, потребление обусловлено распределением доходов, которое не обязательно растет с той же скоростью. Это расхождение порождает дисбаланс, который система пытается регулировать с помощью таких механизмов, как кредитование, институциональное вмешательство и выход на новые рынки.
Во-вторых, процесс накопления капитала имеет тенденцию концентрировать богатство во все более мелких секторах , что имеет не только экономические, но и политические последствия. Концентрация капитала приводит к концентрации власти, формируя структуру, в которой решения, затрагивающие общество в целом, не всегда принимаются на основе справедливых процессов. Этот аспект анализа заставляет нас рассматривать экономику не как автономную систему, а как поле, пронизанное властными отношениями.
В-третьих, глобальная экспансия системы, которая на протяжении десятилетий функционировала как механизм компенсации внутренних противоречий, сталкивается с растущими ограничениями. Интеграция мировой экономики позволила расширить рынки, снизить издержки и обеспечить устойчивый рост, но в то же время породила взаимозависимость, которая повышает хрупкость системы. Насыщение областей экспансии и усиление геополитической напряженности свидетельствуют о том, что эта модель достигла критической точки.
Наконец, растущая роль кредита и финансовой экономики вводит временное измерение, в котором настоящее поддерживается за счет предвидения будущего. Задолженность позволяет отложить структурные противоречия, но не устранить их, создавая условия уязвимости, которые становятся очевидными во времена кризиса.
Таким образом, подход, принятый в данной работе, вписывается в традицию структурного анализа, стремящегося понять систему в целом, выходя за рамки непосредственных событий. Это подразумевает различение между глубинными причинами и видимыми триггерами, избегая упрощения, сводящего сложные явления к изолированным объяснениям. В рамках этой концепции кризис объясняется не одним событием, а скорее сближением множества накопившихся противоречий.
В то же время, эта работа признает, что система не статична. Кризисы не обязательно приводят к ее исчезновению, а скорее к процессам реконфигурации, в которых переопределяются экономические, политические и социальные отношения. История капитализма демонстрирует замечательную способность к адаптации, но также предполагает, что эта адаптация не бесконечна. Существуют пороги, за которыми преобразования перестают быть простыми корректировками внутри системы и начинают бросать вызов самим ее основам.
В этом смысле работа не просто описывает кризис, но и предлагает способ его интерпретации. Она не стремится дать окончательные ответы или готовые решения, а скорее вносит вклад в более широкое понимание динамики, формирующей настоящее. Такой подход подразумевает признание сложности явления и отказ от упрощенных объяснений.
Метафора «глобального казино», пронизывающая весь текст, не должна рассматриваться как сведение системы к логике случайности, а скорее как способ представления сочетания правил, асимметрии и неравномерного распределения результатов, характерных для современной экономики. Как и в казино, участники действуют в рамках структурированной системы, но не в условиях равенства. Этот образ позволяет нам кратко и наглядно показать взаимодействие порядка и риска, определяющее систему.
С методологической точки зрения, анализ;; междисциплинарный подход, интегрирующий элементы политической экономии, социологии и теории систем. Такая перспектива позволяет рассматривать явление во всей его сложности, избегая ограничений чисто технических или редукционистских подходов.
В конечном счете, центральный вопрос этой работы заключается не в том, столкнется ли система с кризисами, а в том, какие преобразования могут из них возникнуть. Ответ не является ни простым, ни предопределенным. Он зависит от взаимодействия экономических, политических и социальных факторов в конкретных условиях. Однако понимание внутренней логики системы является необходимым шагом для интерпретации этих преобразований.
В условиях неопределенности и ускоряющихся перемен структурный анализ приобретает особую актуальность. Не как абстрактное упражнение, а как инструмент для понимания продолжающегося исторического процесса. Потому что, если кризисы — это моменты откровения, то они также являются моментами возможностей. И именно в этом напряжении между тем, что рушится, и тем, что может возникнуть, кроется смысл этой работы.
;
ЧАСТЬ I
АРХИТЕКТУРА ГЛОБАЛЬНОГО КАЗИНО
Правила, противоречия и ограничения системы
* * *
Первая часть закладывает концептуальную основу книги. Ее цель — отделить видимость стабильности от действующих под ней сил и показать, как производство, распределение, власть, кредит и институты образуют единую динамику.
Здесь метафора казино приобретает наиболее точное значение: она описывает не мир без правил, а систему, в которой правила существуют, неравномерно распределяют риск и приводят к результатам, которые невозможно понять, наблюдая только за видимыми эпизодами.
;
Карта плана Маршалла и восстановления Западной Европы (1948). Источник: Фонд Джорджа К. Маршалла / Wikimedia Commons, CC BY 4.0.
ГЛАВА 1
Глобальное казино: иллюзия порядка
* * *
Это не первая попытка объяснить, почему экономические кризисы не являются исключительными событиями, а скорее повторяющимися проявлениями системы, которая на первый взгляд кажется стабильной. Однако каждая попытка сталкивается с постоянной трудностью: то, что структурно очевидно в анализе, не всегда таково в повседневном восприятии. Экономическая реальность в своей сложности, как правило, скрывается за механизмами, упрощающими ее понимание, сводя ее к ряду отдельных фактов, конкретных решений или непредвиденных событий.
Этот разрыв между видимостью и структурой не случаен. На протяжении десятилетий система сопровождалась институциональными, образовательными и медийными рамками, которые не только описывают реальность, но и формируют её. В этом контексте то, что воспринимается как естественное или неизбежное, в значительной степени является результатом исторической конструкции, определившей границы мыслимого. Таким образом, кризисы часто интерпретируются как внешние неудачи или неожиданные потрясения, а не как проявления внутренней динамики.
К этой сложности добавляется более глубокое, психологическое сопротивление. Признание того, что система, организующая общественную жизнь, содержит структурные противоречия, подразумевает не только сомнение в экономической модели, но и в способе понимания мира. Этот разрыв непрост. Он означает отказ от уверенности, которая, хотя и хрупка, дает ощущение стабильности.
И все же, помимо этого сопротивления, существует неизбежная потребность: потребность в понимании.
Если мы посмотрим на работу системы со стороны, то вырисовывается неудобная, но трудноигнорируемая предпосылка. Кризисы — это не аномалии капитализма, а скорее моменты, когда становится видна его внутренняя логика. Следовательно, это не случайности, а проявления динамики, которая в нормальных условиях остается частично скрытой.
Капитализм построен вокруг принципа, который в своей простоте объясняет большую часть его функционирования: стремление к прибыли. Это стремление позволило беспрецедентно расширить производственные мощности, стимулировало инновации и коренным образом изменило материальные условия жизни человека. Но этот же принцип содержит в себе противоречие, которое невозможно однозначно разрешить.
Производство, как правило, постоянно расширяется, чему способствуют конкуренция, технологии и потребность в накоплении. Потребление, с другой стороны, зависит от реальной способности людей покупать произведенную продукцию. Эта способность определяется распределением доходов, которое не обязательно растет с той же скоростью, что и производство. Таким образом, система создает разрыв, который в нормальных условиях ей удается поддерживать с помощью различных механизмов, но который не исчезает.
Чтобы предотвратить немедленное проявление этого напряжения, система прибегает к компенсаторным механизмам , позволяющим ей продлить свое функционирование. Кредитование, финансовая экспансия, открытие новых рынков и институциональное вмешательство выступают в качестве инструментов, стабилизирующих, по крайней мере временно, равновесие. Но эта стабильность, по сути, носит временный характер. Она не устраняет противоречие, а скорее смещает его.
Именно здесь проявляется метафора, пронизывающая всю работу. Глобальную экономическую систему можно рассматривать как казино. Не в смысле хаотичного беспорядка, а как пространство, управляемое точными правилами, где риск, вероятность и асимметрия определяют результаты. В казино не все игроки участвуют на равных условиях. Правила разработаны таким образом, что в долгосрочной перспективе структура, поддерживающая игру, получает систематическое преимущество.
Аналогичным образом, в глобальной экономике участники не действуют в однородных условиях. Существуют различия в доступе к капиталу, доступной информации, способности влиять на ситуацию и их положении в системе. Эти асимметрии не препятствуют индивидуальной мобильности, но формируют общую тенденцию к концентрации.
Последствия этого процесса двояки. С одной стороны, наблюдается растущее накопление богатства в определенных секторах. С другой стороны, уязвимость распространяется на широкие слои населения. Этот дисбаланс не сразу проявляется как кризис, но создает условия для его возникновения.
Любая система, основанная на непрерывном расширении, рано или поздно сталкивается с пределом. Идея неограниченного роста, хотя и жизнеспособна в течение длительных периодов, сталкивается с ограничениями, которые нельзя игнорировать. Эти ограничения носят не только физический или материальный характер, но и экономический и социальный. Когда возможности для расширения уменьшаются, внутренние противоречия усиливаются.
История капитализма показывает, что подобные моменты не обязательно приводят к немедленному краху, а скорее к процессам адаптации, которые перестраивают систему. Кризисы в этом смысле выполняют двойственную функцию. Они одновременно являются моментами разрыва и реорганизации. Они разрушают одни структуры, но позволяют возникнуть другим.
Однако этот процесс имеет свою цену. По мере адаптации системы значительные слои общества испытывают потерю стабильности, нестабильность и растущую неопределенность. Кризис распределяется неравномерно. Он затрагивает людей неравномерно, воспроизводя и во многих случаях углубляя существующее неравенство.
Одна из главных трудностей в понимании этих процессов заключается в тенденции приписывать кризисы конкретным событиям. Указываются непосредственные причины, определяются конкретные лица, несущие ответственность, и строятся нарративы, объясняющие явление с точки зрения случайности. Не отрицая важности этих факторов, необходимо различать то, что провоцирует кризис, и то, что делает его возможным.
Видимые события выступают в роли катализаторов, но не являются их причиной. Кризис в своей глубочайшей форме реагирует на условия, которые развивались с течением времени. Смешивание этих двух уровней приводит к частичным интерпретациям и, следовательно, к неадекватным ответным мерам.
На данном этапе вопрос смещается с того, будет ли кризис, на то, какую форму он примет. Возможные варианты разнообразны. Система может перестраиваться, адаптироваться, трансформироваться или распадаться. Всё более маловероятным представляется её дальнейшее существование без глубоких изменений.
Эта книга не ставит перед собой цель предложить окончательные ответы или готовые решения. Ее цель иная: предложить способ восприятия вещей. Если читатель примет, хотя бы предварительно, что система содержит внутренние противоречия, что эти противоречия порождают кризисы и что эти кризисы являются частью ее динамики, то откроется пространство для более глубокого понимания.
Потому что понимание того, как работает система, — это не абстрактное упражнение. Это необходимое условие для ориентации в меняющемся мире.
;
ГЛАВА 2
Логика капитала: производство, прибыль и власть.
* * *
Если в предыдущей главе было установлено существование структурированной системы, организующей глобальную экономику, то теперь необходимо перейти к пониманию ее фундаментального принципа. Каждая система подчиняется внутренней логике, набору правил, которые не всегда явно выражены, но определяют ее функционирование. В случае капитализма эта логика строится вокруг центральной оси: стремления к прибыли.
На первый взгляд, этот принцип может показаться естественным продолжением человеческого поведения. Стремление улучшить условия жизни, получить преимущества или обеспечить себя ресурсами присутствовало в различных формах на протяжении всей истории. Однако в капитализме это стремление приобретает структурное измерение. Речь идёт не просто о стремлении отдельных лиц к процветанию, а о системе, в которой накопление прибыли становится условием существования.
В этом контексте капитал не может оставаться статичным. Логика, которая им управляет, требует его постоянного расширения. Компания, которая не растет, теряет конкурентоспособность, сектор, который не адаптируется, отстает, а стагнирующая экономика ослабевает по сравнению с другими. Таким образом, рост перестает быть вариантом и становится необходимостью. Стабильность в этом смысле — это всего лишь временная форма равновесия в процессе, который всегда находится в движении.
Эта динамика имеет глубокие последствия. Производство, движимое конкуренцией и инновациями, постоянно расширяется. Новые технологии, повышение эффективности и реорганизация труда позволяют увеличить количество доступных товаров и услуг. С этой точки зрения капитализм представляется чрезвычайно эффективной системой для создания материального богатства.
Однако этот производственный потенциал порождает противоречие, которое невозможно однозначно разрешить. Производство может расти бесконечно в потенциальном выражении, но потребление обусловлено реальной способностью людей покупать произведенную продукцию. Эта способность, в свою очередь, зависит от распределения доходов, которое не обязательно расширяется с той же скоростью.
В этом и заключается одно из фундаментальных противоречий системы. В то время как производство ориентировано на непрерывный рост, потребление ограничено социальной структурой. В результате возникает разрыв, который при нормальных условиях сдерживается различными механизмами, но который не исчезает.
Для поддержания равновесия система прибегает к инструментам, искусственно расширяющим спрос. Кредитование, финансовая экспансия и постоянное создание новых потребностей служат этой цели. Они позволяют потреблению продолжаться даже тогда, когда дохода недостаточно для его естественного поддержания. Однако эти механизмы не устраняют напряжение; они лишь переносят его в будущее.
Накопление капитала — это процесс, который движет этой динамикой. Полученная прибыль не расходуется на индивидуальное потребление, а реинвестируется для получения новой прибыли. Это непрерывное движение составляет ядро системы. Но накопление не является нейтральным процессом. Оно, как правило, концентрируется в руках тех участников, которые достигают устойчивых конкурентных преимуществ, будь то благодаря доступу к технологиям, финансированию или информации.
По мере развития этого процесса происходит реорганизация экономической структуры. Некоторые игроки расширяются, другие исчезают или поглощаются, и система в целом стремится к большей концентрации. Это явление не обязательно является результатом целенаправленных действий, а скорее следствием внутренней логики конкуренции. В условиях, когда эффективность и прибыльность определяют выживание, те, кому удается занять наиболее выгодное положение, как правило, укрепляют свои позиции.
Эта концентрация власти не ограничивается экономической сферой. Капитал также порождает власть. Те, кто контролирует значительные ресурсы, приобретают возможность влиять на решения, выходящие за рамки рынка. Они могут направлять инвестиции, формировать политику, участвовать в определении нормативно-правовой базы и, в некоторых случаях, влиять на формирование общественных нарративов. Таким образом, экономика и политическая власть тесно переплетены в сложной взаимосвязи.
Речь идёт не обязательно о прямом или видимом контроле, а скорее о сближении интересов, действующих через множество каналов. Решения, формирующие систему, не всегда являются результатом централизованной координации, но они отражают взаимодействие субъектов с неравными возможностями. Это взаимодействие способствует воспроизведению существующей структуры, усиливая динамику накопления и концентрации.
В этом контексте роль институтов приобретает особое значение. Далеко не являясь внешними структурами по отношению к системе, они являются неотъемлемой частью её функционирования. Они регулируют, стабилизируют, вмешиваются и во многих случаях предотвращают немедленное перерастание внутренних противоречий в кризисы. Однако их способность к действию обусловлена той самой логикой, которой они стремятся управлять. Они могут исправлять перегибы, но не всегда могут изменить основы системы.
Одна из самых изощренных особенностей современного капитализма — его способность представлять себя как нейтральную систему. Такие понятия, как «рынок», «эффективность» и «равновесие», часто используются так, как если бы они описывали естественные процессы, независимые от решений человека. Такое представление способствует деполитизации экономики, скрывая тот факт, что любая структура предполагает распределение власти.
Признание этого аспекта не означает сведение системы к простому выражению интересов, а скорее понимание ее сложности. Экономика — это не автоматический механизм, действующий вне общества, а поле, где взаимодействуют многочисленные силы, где решения имеют последствия и где структуры обусловливают, но не определяют полностью результаты.
По мере расширения система также приближается к своим собственным пределам. Необходимость постоянного роста, тенденция к концентрации и опора на механизмы, откладывающие возникновение напряжений, создают динамику, которая не может поддерживаться бесконечно без корректировок. Эти корректировки, как мы увидим в следующих главах, не происходят равномерно или предсказуемо.
Понимание логики капитала не обязательно подразумевает её абсолютное принятие или отвержение. Прежде всего, это подразумевает признание того, что мы имеем дело с системой, имеющей свои собственные правила, динамику которой нельзя понять на основе отдельных событий. Только выявив эти правила, можно интерпретировать её кризисы и, в конечном итоге, предвидеть её трансформации.
Потому что если система работает по внутренней логике, то моменты её сбоев не случайны. Они являются частью её развития. И именно в этой динамике мы находим ключ к пониманию не только настоящего, но и возможностей будущего.
;
ГЛАВА 3
Распределение и неравенство: структурный разрыв
* * *
Если капитализм продемонстрировал исключительную способность к созданию богатства, неизбежно возникает вопрос, почему это богатство не приводит к повсеместному благополучию. На первый взгляд, может показаться, что проблема кроется в производстве, в недостаточной эффективности или в дефиците ресурсов. Однако более тщательный анализ показывает, что центральный вопрос заключается не в том, сколько производится, а в том, как это произведенное распределяется.
Распределение — это не второстепенный элемент системы и не поздний этап, который можно исправить, не нарушая её функционирования. Это часть её внутренней логики. Капитализм распределяет ресурсы не по потребностям, а по положению в экономической структуре. Доступ к ресурсам определяется правом собственности, контролем над капиталом и местом человека в производственном процессе. Таким образом, богатство не циркулирует однородно, а имеет тенденцию к концентрации.
Этот процесс концентрации капитала не обязательно является результатом отдельных решений, а скорее следствием кумулятивной динамики. Те, кто обладает капиталом, имеют возможность инвестировать, расширять свои производственные мощности и получать новую прибыль. Эта способность со временем укрепляется, создавая преимущество, которое имеет тенденцию к расширению. Напротив, те, кто зависит исключительно от своего труда, сталкиваются с более жесткими ограничениями. Их доход определяется рынком труда, конкуренцией и общими условиями экономики.
По мере развития этой динамики возникает расхождение. Капитал растет темпами, которые не обязательно связаны с ростом трудовых доходов. Это различие не всегда очевидно в периоды экономического подъема, когда экономический рост может привести к масштабным улучшениям. Однако даже в такие периоды базовое распределение продолжает смещаться в определенном направлении.
Одним из наиболее эффективных механизмов поддержания этой структуры является обещание социальной мобильности. Идея о том, что индивидуальные усилия могут привести к значительному улучшению экономического положения, выполняет легитимирующую функцию. Она позволяет интерпретировать различия как результат индивидуальных заслуг, а не как следствие неравной структуры. Однако этот нарратив, хотя и содержит элементы истины, не в полной мере отражает реальность системы.
Возможности распределены неравномерно. Начальная точка оказывает решающее влияние на траекторию развития. Такие факторы, как доступ к образованию, связи, начальный капитал и социальные условия, в значительной степени определяют возможности для продвижения. Это не означает, что мобильность невозможна, а скорее, что она обусловлена структурами, ограничивающими ее возможности.
Концентрация богатства имеет и иной аспект, выходящий за рамки экономики. По мере накопления богатства возникает власть. Эта власть не ограничивается контролем над ресурсами, но распространяется на способность влиять на решения, формировать политику и участвовать в определении правил системы. Таким образом, экономическое неравенство трансформируется в политическое неравенство, укрепляя существующую структуру.
Затем возникает обратная связь. Накопление капитала увеличивает способность к влиянию, а это влияние, в свою очередь, способствует дальнейшим возможностям накопления. Этот цикл не является ни абсолютным, ни неизменным, но он достаточно силен, чтобы установить общую тенденцию.
Несмотря на свою устойчивость, неравенство не имеет границ. Существует предел, за которым оно начинает влиять на само функционирование системы. Когда значительная часть населения теряет покупательную способность, система сталкивается с фундаментальным противоречием. Ей нужны потребители для поддержания производства, но в то же время она создает условия, ограничивающие этот потенциал.
Это напряжение не проявляется немедленно, поскольку его можно компенсировать такими механизмами, как кредитование или государственное вмешательство. Однако эти решения не устраняют проблему; они лишь смещают её. По мере усиления неравенства стабильность системы становится всё более хрупкой.
Последствия этого процесса не ограничиваются экономическими. Неравенство оказывает глубокое влияние на социальную структуру. Оно приводит к напряженности, потере сплоченности и растущему ощущению несправедливости. Когда значительные слои общества чувствуют, что система не предлагает им реальных перспектив, ее легитимность ослабевает. То, что когда-то считалось частью существующего порядка, начинает подвергаться сомнению.
В этом контексте неравенство, как правило, нормализуется. Оно представляется как неизбежное явление, как следствие индивидуальных различий или как необходимое условие функционирования системы. Эта нормализация служит важной цели: она снижает уровень критического мышления и позволяет структуре оставаться неизменной без существенного противодействия. Однако эта стабильность, опять же, носит временный характер.
По мере нарастания напряженности система приближается к точке, где противоречия становятся более очевидными. Неравенство перестает быть скрытым явлением и становится активным фактором нестабильности. В этот момент его уже нельзя игнорировать или регулировать исключительно путем незначительных корректировок.
Возникший в результате раскол носит не только экономический, но и символический характер. Он влияет на то, как люди воспринимают свое место в обществе, свои отношения с институтами и свои ожидания от будущего. Когда этот раскол углубляется, система сталкивается не только с проблемой распределения, но и с кризисом смысла.
Понимание неравенства на этом уровне означает признание того, что это не исправимый недостаток системы, а скорее характеристика, вытекающая из ее логики. Это не значит, что его нельзя регулировать, сдерживать или уменьшать в определенных контекстах, а скорее, что оно является частью динамики, которая его определяет.
Это понимание позволяет нам перейти к следующему уровню анализа. Потому что, если неравенство является выражением логики системы, то необходимо изучить структуры, которые пытаются им управлять. В следующей главе мы рассмотрим именно этот аспект: роль государства и глобальных институтов в управлении этими противоречиями.
Только понимая, как регулируется неравенство, можно понять, почему система умудряется существовать, даже когда её противоречия становятся очевидными.
;
Штаб-квартира Европейского центрального банка во Франкфурте. Архитектура зданий также входит в этот заказ. экономический Европейский .
ГЛАВА 4
Государство и глобальные институты: управление противоречиями
* * *
Если капиталистическая система содержит внутренние противоречия столь глубокие, как те, которые мы анализировали, неизбежно возникает вопрос, как ей удавалось так долго существовать, не рухнув полностью. Ответ не кроется исключительно в ее производственных возможностях или экономической динамике, а скорее в существовании комплекса политических и институциональных структур, которые позволили ей управлять своими противоречиями, смягчать их, а во многих случаях и откладывать их.
Среди этих структур государство занимает центральное место. Далеко не являясь внешним актором или вспомогательным элементом, государство представляет собой неотъемлемую часть системы. Идея полностью автономного рынка, способного к саморегулированию без политического вмешательства, является одним из наиболее устойчивых тезисов в современной экономической мысли. Однако исторический опыт ясно показывает, что рынок не существует вне институциональных рамок, которые делают его возможным.
Вся экономическая деятельность требует условий, которые не возникают спонтанно. Гарантии по контрактам, защита собственности, денежная стабильность и существование инфраструктуры — это элементы, зависящие от организованных политических решений. В этом смысле государство является не вмешательством в систему, а одним из условий её существования. Без него капитал не смог бы функционировать с той предсказуемостью, которая необходима для поддержания его экспансии.
С самых ранних современных периодов своего существования государство выполняло важнейшие функции для укрепления капитализма. Оно объединяло территории, создавало налоговые системы, организовывало товарооборот и формировало правовую основу для обмена. Эта роль не была единообразной или статичной, но её важность оставалась неизменной. Даже в периоды, когда предпринимались попытки сократить его вмешательство, его присутствие оставалось основополагающим, хотя и в различных формах.
Взаимоотношения между государством и экономической системой не являются ни линейными, ни простыми. Государство не действует исключительно как инструмент на службе капитала и не является полностью автономной структурой. Его функция амбивалентна. С одной стороны, оно должно гарантировать условия для воспроизводства системы, обеспечивая ее стабильность и преемственность. С другой стороны, оно должно сохранять минимальный уровень социальной сплоченности, обеспечивающий легитимность существующего порядка.
Эта двойственная функция является одним из наиболее существенных противоречий системы. Государство призвано защищать модель, которая, как правило, порождает неравенство, но в то же время оно должно предотвратить превращение этого неравенства в источник социального распада. Это противоречие невозможно окончательно разрешить. Им можно управлять, уравновешивать, смещать, но оно никогда не исчезнет.
В периоды стабильности эта функция может оставаться относительно незаметной. Система, кажется, функционирует самостоятельно, институты работают в обычном режиме, а государственное вмешательство воспринимается лишь как техническое или административное. Однако во времена кризиса ее роль становится очевидной. Именно тогда становится необходимым более прямое вмешательство, чтобы предотвратить накопление напряженности, ведущее к широкомасштабному коллапсу.
На этих этапах государство выступает в роли буфера. Оно вмешивается для поддержки стратегических секторов, гарантирования ликвидности системы, сдерживания безработицы и предотвращения распространения каскадных эффектов. Эти вмешательства выявляют реальность, которая противоречит идее полностью автономного рынка. Система в своей конкретной форме нуждается в поддержке, когда ее собственные механизмы порождают нестабильность.
Однако эта способность к вмешательству имеет свои пределы. Государство может отсрочить или смягчить последствия кризисов, но оно не всегда может устранить их структурные причины. Принимаемые меры обычно направлены на восстановление равновесия в краткосрочной перспективе, что во многих случаях означает перенос напряженности в будущее. Таким образом, проблема не исчезает, а меняет свою форму.
По мере глобализации экономики эта динамика приобрела новое измерение. Экономические решения больше не ограничиваются национальной сферой. Потоки капитала, производственные цепочки и финансовые взаимозависимости превзошли возможности отдельных государств. Это привело к появлению и укреплению глобальных институтов, действующих в более широком масштабе.
Эти институты выполняют функции, аналогичные государственным, но в транснациональном контексте. Они стремятся координировать политику, стабилизировать рынки, облегчать движение капитала и управлять кризисами, выходящими за национальные границы. Их роль становится все более актуальной в системе, где решения, принятые на местном уровне, могут иметь глобальные последствия.
Однако такое расширение институтов также порождает новые противоречия. Необходимость глобальной координации может вступать в конфликт с национальными приоритетами и внутренними социальными потребностями. Решения, принимаемые на наднациональном уровне, часто оправдываются с точки зрения стабильности, эффективности или экономической дисциплины, но их последствия могут повлечь за собой значительные изменения для больших слоев населения.
Это явление способствует возникновению ощущения дистанции между решениями, влияющими на повседневную жизнь, и местами, где эти решения принимаются. По мере увеличения этой дистанции легитимность институтов может быть подорвана. То, что когда-то считалось необходимым, начинает подвергаться сомнению.
Ключевым элементом этого процесса является язык, используемый для представления экономических решений. Многие из них формулируются в технических терминах, как если бы они были неизбежным результатом объективных условий. Говорят о корректировках, балансе, устойчивости и дисциплине, часто избегая признания лежащего в основе этих решений политического измерения. Такой язык способствует деполитизации дискуссии, скрывая тот факт, что каждая мера предполагает распределение затрат и выгод.
Несмотря на свою сложность, роль государства и глобальных институтов можно понимать как постоянные усилия по управлению противоречиями системы. Они не устраняют их, а скорее управляют ими. Они используют такие инструменты, как регулирование, долг, денежно-кредитная политика и прямое вмешательство, чтобы поддерживать равновесие в пределах управляемых ограничений.
Но такая администрация не бесконечна. По мере нарастания напряженности и углубления или учащения кризисов, институты также начинают проявлять признаки перегрузки. Их способность реагировать снижается, их легитимность ослабевает, а их эффективность ставится под сомнение. В этот момент проблема перестает быть исключительно экономической и превращается в кризис управления.
Однако важно не сводить государство к монолитной структуре. Внутри него сосуществуют интересы, проекты и противоречия. Это арена споров, где сталкиваются различные представления о том, как должно быть организовано общество. Поэтому его действия не являются ни полностью предсказуемыми, ни единообразными. В определенные моменты оно может укреплять логику системы, а в другие — вносить элементы коррекции или преобразования.
Эта двойственность является частью её природы. Государство одновременно является опорой системы и потенциальным инструментом перемен. Его роль зависит от баланса сил, исторических условий и социальных требований, с которыми оно сталкивается.
По мере усложнения глобальной системы возрастают и проблемы, с которыми сталкиваются эти институты. Речь идет уже не просто об управлении экономическими циклами, а о противостоянии противоречиям, которые в беспрецедентном масштабе сочетают экономические, политические и социальные аспекты. Это поднимает вопрос о том, достаточно ли существующих инструментов для поддержания системы в ее нынешнем виде.
Всё более очевидным становится то, что постоянное вмешательство не отрицает существование противоречий, а, наоборот, подтверждает их. Если система нуждается в постоянной корректировке для предотвращения её дестабилизации, то эти корректировки не являются исключением, а скорее частью её функционирования.
Это наблюдение подводит нас к следующему уровню анализа. Если институты регулируют напряженность, а государство выступает в роли буфера, необходимо понять один из важнейших механизмов, посредством которого осуществляется это управление: кредит и долг. Именно они содержат один из ключей к пониманию того, как система умудряется поддерживать себя за пределами своих непосредственных границ.
;
ГЛАВА 5
Расширение кредитования и долговой экономики
* * *
По мере развития капиталистической системы напряжение между производством и потреблением становится все более очевидным. Производственные мощности растут благодаря инновациям, эффективности и конкуренции, но этот рост ограничен реальной способностью общества усваивать произведенную продукцию. Этот дисбаланс не всегда проявляется немедленно, поскольку система разработала механизмы, позволяющие ей поддерживать, по крайней мере временно, нестабильное равновесие.
Среди этих механизмов кредит занимает центральное место. Его, казалось бы, простая функция заключается в том, чтобы позволить потреблению и инвестициям происходить до того, как появятся необходимые ресурсы для их финансирования. Таким образом, кредит выступает мостом между настоящим и будущим, позволяя экономике продолжать функционировать даже тогда, когда структурные условия естественным образом не позволяют ей этого делать.
В своей первоначальной форме кредит можно понимать как рациональный и полезный инструмент. Он позволяет финансировать производственные проекты, облегчает доступ к товарам и распределяет издержки определенных решений во времени. Однако по мере усложнения системы кредит перестает быть дополнительным инструментом и превращается в условие ее функционирования. Экономический рост начинает зависеть не только от производственных мощностей, но и от расширения задолженности.
Эти изменения вносят глубокий вклад в природу системы. Экономика больше не поддерживается исключительно производством товаров и услуг, а все больше зависит от способности генерировать и поддерживать финансовые потоки. Кредит перестал быть просто средством содействия экономической деятельности и стал структурным элементом, лежащим в ее основе.
Со временем этот процесс привел к повсеместному росту задолженности. Домохозяйства прибегают к кредитам для поддержания уровня потребления, предприятия используют их для финансирования своего роста, а правительства — для поддержания государственных расходов и выполнения своих обязательств. Это явление является не результатом отдельных решений, а следствием динамики, в которой спрос необходимо поддерживать за пределами ограничений, налагаемых распределением доходов.
По мере расширения кредитования экономика претерпевает трансформацию, которую можно описать как финансолизацию. Центр тяжести смещается от производства к финансам. Прибыль больше не формируется исключительно за счет создания стоимости в материальном выражении, но также за счет управления активами, спекуляций и прогнозирования будущих потоков. Этот сдвиг не устраняет важность реальной экономики, но коренным образом меняет ее взаимоотношения с финансовой системой.
В этом контексте время приобретает центральное экономическое измерение. Заимствование подразумевает обязательство по получению будущих доходов, то есть настоящее строится на ожиданиях того, что произойдет позже. Система функционирует, отчасти, на основе обещаний. Эти обещания могут выполняться до тех пор, пока сохраняется экономический рост, но они становятся проблематичными, когда условия меняются.
Кредит позволяет отсрочить, но не устранить структурные противоречия. По мере роста задолженности возрастает и хрупкость системы. То, что изначально кажется решением, в конечном итоге становится источником уязвимости. Когда уровень задолженности достигает определенного порога, способность к погашению становится неопределенной, и стабильность начинает зависеть от все более чувствительных факторов.
Кредитная система, как правило, развивается циклически, отражая эту динамику. В фазах роста доступ к финансированию способствует развитию, увеличивает потребление и создает ощущение процветания. Риски, кажется, уменьшаются, а доверие растет. Однако эта фаза содержит в себе условия для своего собственного разворота. По мере накопления долга система становится более чувствительной к любым потрясениям.
Когда достигается критическая точка, кредитование перестает расширяться и начинает сокращаться. Условия финансирования ужесточаются, управлять долгом становится сложнее, а активы теряют свою ценность. То, что когда-то подпитывало рост, становится препятствием. Затем система вступает в фазу адаптации, которая выявляет ранее скрытую уязвимость.
В настоящее время особое значение имеют долговые кризисы. Они могут проявляться на разных уровнях, затрагивая финансовые институты, государства или отдельные сектора экономики. Хотя их формы различаются, у них есть общая характеристика: неспособность поддерживать накопленные обязательства. Проблема носит не только финансовый, но и структурный характер, поскольку она подчеркивает ограничения модели роста, основанной на задолженности.
Одна из наиболее значимых характеристик этих кризисов — способ распределения их издержек. Во многих случаях убытки, понесенные частным сектором, в конечном итоге ложатся на государственный сектор. Государства вмешиваются для стабилизации системы, используя ресурсы, поступающие от общества в целом. Этот процесс выявляет фундаментальный парадокс: система способствует частному накоплению капитала в периоды экономического роста, но прибегает к коллективным механизмам, когда сталкивается со своими собственными ограничениями.
Государственное вмешательство может предотвратить немедленный коллапс, но оно не обязательно устраняет коренные причины проблемы. Как и в других областях, решение, как правило, со временем смещает напряжение, создавая новые условия, которые в будущем могут привести к новым кризисам. Таким образом, система поддерживается посредством череды корректировок, которые не устраняют центральное противоречие.
В этом смысле кредит выступает в качестве механизма, позволяющего продлить жизнь системы за пределы ее непосредственных возможностей. Но это продление не бесконечно. По мере роста долга и ослабления платежеспособности пространство для маневра сужается. Доступные решения становятся менее эффективными, а напряженность усиливается.
Понимание экономики долга предполагает признание того, что значительная часть роста, наблюдаемого в последние десятилетия, была обусловлена расширением кредитования. Это наблюдение не отменяет этот рост, но требует от нас осторожной интерпретации его результатов. То, что кажется стабильностью, на самом деле может быть переходным этапом в более широком процессе.
Это понимание позволяет нам перейти к следующему уровню анализа. Если кредит был инструментом поддержания системы, а глобализация позволила нам расширить ее границы, мы должны задаться вопросом, что происходит, когда эти возможности начинают иссякать. В следующей главе мы рассмотрим именно этот вопрос, исследуя, как глобальная экспансия функционировала в качестве компенсационного механизма и каковы ее пределы.
Потому что если кредит был средством отсрочки кризиса, то глобальная экспансия стала пространством, где эта отсрочка стала возможной. И именно во взаимосвязи между ними кроется один из ключей к пониманию настоящего.
;
ГЛАВА 6
Глобализация и истощение рынка
* * *
Развитие капитализма невозможно понять без учета его экспансионистской движущей силы. С самых ранних этапов система демонстрировала постоянную тенденцию к расширению своих границ, включению новых пространств, трансформации территорий и реорганизации экономических отношений за пределы первоначальных рамок. Это движение обусловлено не только стремлением к росту, но и структурной необходимостью. Когда внутренние рынки начинают насыщаться, а напряженность между производством и потреблением усиливается, экспансия становится средством поддержания равновесия.
В этом контексте глобализация предстает не как случайное явление, а как логический этап в развитии системы. Благодаря ей капитал преодолевает ограничения, с которыми сталкивается в более ограниченных сферах, получая доступ к новым рынкам, новым источникам ресурсов и новым формам организации производства. Этот процесс коренным образом трансформировал структуру мировой экономики, породив беспрецедентный уровень взаимосвязи.
Глобальная экспансия на некоторое время позволила разрешить или, по крайней мере, смягчить некоторые внутренние противоречия системы. Благодаря включению новых экономических систем капитализм расширил свою потребительскую базу, снизил издержки за счет доступа к более дешевой рабочей силе и диверсифицировал инвестиционные возможности. Это способствовало поддержанию роста, создавая впечатление, что система может продолжать расширяться бесконечно.
Однако это расширение не было исключительно количественным. Оно повлекло за собой глубокую реорганизацию производства. Производственные цепочки фрагментировались и распределились по всему миру, распределяя различные функции между регионами. Некоторые экономики специализировались на промышленном производстве, другие — на финансовых услугах, а третьи — на добыче ресурсов. Эта модель повысила эффективность, но также породила взаимную зависимость, которая делает систему более чувствительной к любым сбоям.
Равновесие , возникающее в результате этой взаимосвязи, по сути, нестабильно. Оно зависит от непрерывности потоков через множество границ и от условий, которые не всегда могут быть гарантированы. Политическая стабильность, доверие к рынкам и гибкость международной торговли становятся важнейшими факторами. Когда нарушается какой-либо из этих элементов, последствия, как правило, распространяются быстро.
По мере развития глобализации она также приближается к пределу, который нельзя игнорировать. Планета конечна, а вместе с ней и пространство, доступное для экспансии. В отличие от предыдущих этапов, на которых система могла включать новые территории, относительно чуждые ее логике, современный этап характеризуется почти полной интеграцией. Больше нет больших внешних пространств, которые можно было бы поглотить без возникновения значительной напряженности.
Это истощение не означает немедленного конца системы, но оно глубоко меняет её динамику. Внешнее расширение, которое функционировало как компенсаторный механизм, начинает терять свою эффективность. Система вынуждена интенсифицировать свои внутренние процессы, что усиливает конкуренцию и обостряет существующие противоречия.
Одним из наиболее заметных последствий этого процесса является насыщение рынка. Когда большинство экономик интегрированы в глобальную систему, рост перестает зависеть от привлечения новых потребителей и вместо этого зависит от конкуренции за существующих. Это приводит к усилению конкуренции, снижению рентабельности и постоянному давлению на издержки, особенно на затраты на рабочую силу.
Для поддержания роста в этих условиях система вновь прибегает к таким механизмам, как кредитование, технологические инновации и институциональное вмешательство. Однако эти ресурсы имеют ограниченную сферу применения. Они могут продлить динамику, но не могут заменить ту роль, которую глобальная экспансия играла на предыдущих этапах.
По мере сокращения прибыли напряженность между глобальными игроками усиливается. Экономическая конкуренция приобретает геополитическое измерение. Споры выходят за рамки рынка и распространяются на политическое влияние, контроль над стратегическими ресурсами и технологическое превосходство. Этот процесс не всегда проявляется в виде открытого конфликта, но он создает атмосферу постоянного соперничества.
В этом контексте начинает проявляться тенденция к фрагментации. То, что десятилетиями представлялось как процесс усиления интеграции, начинает демонстрировать признаки частичного разворота. Формируются политические меры, направленные на защиту национальных экономик, перенос производственных процессов и снижение внешней зависимости. Это движение не обязательно означает конец глобализации, а скорее трансформацию её формы.
Идея полностью интегрированной и постоянно расширяющейся глобальной экономики начинает подвергаться сомнению. Вместо этого вырисовывается более сложный сценарий, где взаимозависимость сосуществует с фрагментацией, а отношения между глобальными игроками становятся все более нестабильными.
Долгое время глобализация воспринималась как необратимый процесс. Однако такое восприятие игнорировало тот факт, что каждая историческая система обусловлена специфическими обстоятельствами. Когда эти условия меняются, меняется и система. Глобализация не является исключением. Это фаза капиталистического развития, которая отвечает определенным потребностям и, как таковая, может трансформироваться.
В этом смысле мы оказались на переломном этапе. Насыщение рынка, высокий уровень задолженности, растущее неравенство и геополитическая напряженность сходятся в тот момент, когда традиционные решения, похоже, теряют свою эффективность. Система продолжает функционировать, но начинает делать это в других условиях.
Эти изменения не обязательно происходят резко или равномерно. Они могут развиваться постепенно, посредством последовательных корректировок, которые перестраивают общий баланс. Однако их направление имеет важное значение. Расширение, которое было движущей силой системы, больше не предоставляет прежних возможностей.
Это приводит нас к фундаментальному вопросу. Если глобализация была механизмом, позволившим нам отсрочить ограничения системы, то её исчерпание возвращает нас к первоначальному напряжению между производством, распределением и потреблением. Система вновь сталкивается со своими собственными противоречиями, но теперь в контексте, где возможности для расширения значительно ограничены.
В этом сценарии кризис перестает быть изолированным эпизодом и начинает проявляться как более устойчивое состояние. Это не просто серия отдельных событий, а скорее фаза, в которой система пытается адаптироваться к собственным ограничениям. Понимание этого перехода имеет важное значение для интерпретации настоящего.
Потому что если глобальная экспансия достигла точки насыщения, вопрос уже не в том, как расти бесконечно, а в том, как система перестроится в отсутствие новых пространств для расширения. И именно в этой перестройке определяется будущее.
;
Площадь Синтагма, Афины, 29 мая 2011 г.: Массовый протест в контексте долгового кризиса и политики жесткой экономии. Фотография: Коцолис / Wikimedia Commons, CC BY-SA 3.0.
ГЛАВА 7
Кризис как фаза системы
* * *
На протяжении всей истории экономической мысли кризисы в большинстве случаев рассматривались как аномалия. Их интерпретировали как результат политических ошибок, временных дисбалансов или неожиданных событий, нарушающих нормальное функционирование системы. Такой подход к пониманию кризисов содержит неявное предположение: стабильность — это естественное состояние экономики, а кризис представляет собой отклонение от этого состояния.
Однако более глубокий анализ позволяет нам усомниться в этой предпосылке. Если мы рассмотрим историческое развитие капитализма, то увидим не последовательность стабильности, прерываемую случайными кризисами, а динамику, в которой кризисы возникают постоянно, почти как если бы они были частью самого движения системы. С этой точки зрения кризис перестает быть случайностью и становится выражением ее внутренней логики.
В периоды кажущейся стабильности система умудряется временно выражать ряд противоречий, которые, по сути, никогда не исчезают. Производство расширяется, потребление поддерживается — отчасти благодаря кредитам — институты вмешиваются, чтобы гарантировать равновесие, а коллективные ожидания усиливают ощущение непрерывности. Но эта стабильность не является окончательным состоянием; это конструкция, зависящая от условий, которые не могут поддерживаться бесконечно.
Под этой поверхностью накапливаются противоречия, которые система не в состоянии разрешить структурно. Производство, как правило, растет быстрее, чем потребительские возможности, накопление богатства концентрируется во все более мелких секторах, кредитование искусственно поддерживает спрос, а глобальная экспансия достигает своих пределов в ограниченном пространстве. Эти противоречия не проявляются мгновенно, но и не исчезают. Они меняются со временем, трансформируются и реорганизуются.
Кризис возникает, когда этот процесс накопления достигает критической точки. Его происхождение не является внезапным явлением, хотя его проявление таковым является. Это момент, когда то, что откладывалось, становится реальностью, когда напряжение больше нельзя регулировать с помощью обычных механизмов. То, что ранее находилось в равновесии, начинает распадаться, и система вступает в фазу адаптации.
Эта корректировка — не просто коллапс. Это процесс переконфигурации. Во время кризиса уничтожается капитал, который больше не функционирует, реорганизуются экономические сектора, происходит перераспределение активов и переопределение властных позиций. Некоторые структуры исчезают, другие укрепляются, и возникают новые конфигурации. В этом смысле кризис не только разрушает, но и реорганизует.
Однако этот процесс не является нейтральным. Перераспределение, происходящее во время кризиса, отражает существующие властные отношения. Не все участники сталкиваются с необходимостью адаптации в одинаковых условиях. Некоторые обладают способностью сопротивляться, адаптироваться или даже извлекать выгоду из ситуации, в то время как другие подвергаются ее наиболее серьезным последствиям. Поэтому кризис не только перестраивает экономику, но и социальную структуру.
Существует также менее заметный, но не менее важный аспект : дисциплинарная функция кризиса. По мере его развития ожидания корректируются, границы переопределяются, а модели поведения перестраиваются. То, что казалось возможным в периоды расширения, становится невозможным, и система навязывает новые условия, которые во многих случаях восстанавливают функциональное равновесие в соответствии со своей собственной логикой.
Роль кредита в этом процессе особенно показательна. В фазе экономического роста кредит поддерживает рост, ускоряя потребление и откладывая экономическое напряжение. Но в условиях кризиса этот механизм работает в обратном направлении. Долги становятся подлежащими погашению, кредиты сокращаются, активы теряют стоимость, а ликвидность исчезает. Время, которое использовалось как инструмент расширения, вновь становится ограничивающим фактором.
Повторение подобных процессов на протяжении всей истории капитализма свидетельствует о том, что мы не сталкиваемся с изолированными событиями. Кризисы принимают разные формы, затрагивают разные сектора и развиваются в различных контекстах, но они подчиняются общей логике. Они не идентичны, но и не совершенно различны. Это вариации одной и той же динамики.
Не все кризисы одинаковы по интенсивности. Некоторые из них локализованы и относительно управляемы; другие достигают глобального масштаба и бросают вызов фундаментальным аспектам системы. Разница заключается в уровне взаимосвязи, масштабе накопленной напряженности и институциональной способности реагировать. В условиях высокоглобализированной и глубоко задолженной системы кризисы, как правило, более сложны и масштабны.
После каждого кризиса часто укореняется мнение, что система усвоила уроки, ошибки исправлены и условия изменились настолько, чтобы предотвратить повторение. Однако история показывает, что в большинстве случаев эти решения не устраняют первопричины. Они трансформируют, смещают или откладывают их. Проблема не исчезает; она меняет свою форму.
На данном этапе важно различать циклические и структурные кризисы. Первые являются частью нормального функционирования системы. Вторые же ставят под сомнение сами её основы. Когда сходятся многочисленные противоречия — долг, неравенство, насыщение рынка, геополитическая напряженность — кризис перестаёт быть просто очередным эпизодом цикла и становится моментом перехода.
В каждой системе есть пороговое значение, за которым её обычные механизмы перестают быть достаточными. В этот момент инструменты, которые ранее работали, теряют свою эффективность, решения становятся неполными, а напряжение усиливается. Система не обязательно рушится немедленно, но перестаёт функционировать по прежним правилам. Наступает период неопределённости.
В этом смысле кризис является точкой истины. Он заставляет систему столкнуться со своими собственными ограничениями, выявить свои противоречия и показать, в какой степени она может существовать в своих собственных условиях. Он не гарантирует трансформацию, но делает ее возможной.
Именно эта возможность приводит нас к следующему вопросу: если кризис — это не аномалия, а фаза системы, то какие конкретные факторы определяют его форму в каждый исторический момент?
;
ЧАСТЬ II
ИГРОКИ, ЖЕТОНЫ И МЕХАНИЗМЫ
Действующие лица, институты и эпизоды системы, находящейся в состоянии напряжения.
* * *
Теперь анализ меняет направление. После рассмотрения общей архитектуры книга переходит в область, где абстракции обретают имена, институты, решения, фигуры и человеческие последствия.
Повторение некоторых центральных тезисов преднамеренно: то, что было сформулировано как структура в первой части, здесь появляется как критический аргумент, исторический пример или предостерегающий знак. Читатель переходит от карты системы к движению отдельных элементов.
;
ГЛАВА 8
Кризис — это не случайность, это структура.
* * *
Концептуальная основа первой части возвращается здесь к своей отправной точке, но уже в другом ключе. Речь идёт уже не просто об определении кризиса как структурного явления, а о формулировании этого тезиса с той критической интенсивностью, которая легла в основу рукописи «Казино 5».
Поэтому эта глава не просто повторяет то, что было раньше: она рассматривает это в новом свете. Структура превращается в обвинение, концепция — в образ, а объяснение приближается к моральному и социальному опыту тех, кто живет в рамках этой системы.
* * *
8.1 Фундаментальная аксиома
Для начала, без всяких сомнений, можно утверждать, что именно структура капиталистических социально-экономических отношений привела мировую экономику к хаосу. Эта исходная предпосылка настолько очевидна, что её вполне можно считать аксиомой, поскольку нет другого исторического субъекта, которому можно было бы возложить ответственность за катастрофу. Однако искушение приписать кризис внешним факторам — вирусу, климатическому явлению, некомпетентности лидера — является огромной ошибкой, отвлекающим механизмом, который мешает нам увидеть истинного виновника катастрофы. Моя бабушка Аврора называла подобные уловки «дурачеством»: уловками, призванными отвлечь внимание от структурных причин.
Капитализм по своей сути — это система, в которой все экономические агенты стремятся максимизировать свою прибыль за счет других. Эта динамика, нисколько не подвергаясь сомнению, социально легитимируется и принимается как сама основа прогресса. Однако из этой легитимизации, как неизбежное следствие, возникают систематический обман, лицемерие, цинизм, стремление к социальному восхождению, нелояльность и финансовая дерегуляция. В этих рамках всё подвержено эксплуатации в личных целях; единственным непростительным недостатком является бедность, и тем более, если она сопровождается предполагаемым отсутствием проницательности. Честность в этом контексте становится бременем; правдивость — формой социального самоубийства.
8.2 Структурное противоречие: производство и распределение
Для упрощения анализа необходимо начать с фундаментального понимания, которое должно быть общеизвестно: в капитализме движущими силами развития являются технологические инновации и повышение производительности. Эффективность, понимаемая как способность получать большую выгоду при меньших затратах, становится движущей силой накопления капитала.
Однако в конструкции этого механизма есть существенный недостаток: в системе производства и распределения, характеризующейся растущей концентрацией богатства и параллельным ростом бедности, неизбежно достигается точка насыщения, когда продукция больше не может быть поглощена рынком, поскольку масса потребителей не обладает необходимой покупательной способностью для приобретения произведенных товаров. В этой системе заработной платы едва хватает для покрытия основных потребностей, в то время как созданная прибавочная стоимость неизменно направляется в центры накопления.
В этом сценарии финансовые агенты — банки, как гаранты функционирования системы, — вынуждены ограничивать кредитование, учитывая свидетельства того, что выданные займы не могут быть погашены в условиях сокращения потребления. Эта динамика порождает дефляцию, безработицу и каскад банкротств предприятий. Именно в этот момент возникают кризисы, которые длятся до тех пор, пока после болезненной перестройки, перераспределяющей потери и выгоды между различными участниками, рынок не предоставит новую возможность для перезапуска цикла. Этот механизм, который мы могли бы назвать «порочным кругом капитала», обрекает большинство населения на роль наблюдателей и жертв игры, правила которой они не понимают и в которой никогда не соглашались участвовать.
8.3 Эмпирические данные: информация, полученная в результате беспрецедентной концентрации
Нет необходимости прибегать к абстрактным теоретическим построениям для проверки этой динамики; официальные данные говорят сами за себя и предоставляют неопровержимые доказательства. С начала пандемии COVID-19 1% самых богатых людей мира накопил почти две трети всего нового богатства, созданного в мире, — около 42 триллионов долларов. Эта цифра означает, что этот сегмент населения накопил примерно вдвое больше богатства, чем оставшиеся 99% человечества. Состояния миллиардеров, тем временем, демонстрируют головокружительный рост на 2,7 миллиарда долларов в день. Для сравнения, на каждый доллар нового мирового богатства, полученный человеком из беднейших 90% населения, миллиардер получает 1,7 миллиона долларов.
В 2020 году 1% самых богатых людей присвоил 20,6% всего мирового дохода, что на 2,8 процентных пункта больше, чем в 1980 году. Аналогично, 10% самых богатых концентрируют в своих руках 52% мирового дохода, в то время как беднейшая половина человечества получает едва 6,5% этого дохода.
Эти цифры, отнюдь не являясь простыми статистическими абстракциями, отражают конкретную реальность: семьи, неспособные удовлетворить свои основные потребности, дети, чьи возможности для развития ограничены, и пожилые люди, умирающие без доступа к достойной медицинской помощи. Тем временем, бенефициары системы празднуют свой успех в налоговых убежищах и роскошных анклавах, не обращая внимания на страдания, которые порождает их богатство.
8.4 Моральный диагноз: Отравленная духовность капитализма
Однако, помимо материального обнищания, существует более глубокое измерение, которое реже рассматривается в традиционном экономическом анализе: моральная и духовная деградация, которую эта система навязывает обществу. Капитализм в его нынешней форме не только обедняет людей финансово, но и отравляет душу. Эта реальность способна лишить людей добродетелей и внести духовный яд, который разъедает сами основы их человечности. Это не метафора, а диагноз, который можно подтвердить в бесчисленных аспектах повседневной жизни.
Честность становится препятствием. Те, кто осмеливается говорить правду в среде, где царит обман, платят высокую цену. Если государственный чиновник уходит в отставку после разоблачения нарушений, если журналист публикует информацию, которая вызывает дискомфорт у власть имущих, если работник указывает на мошеннические действия в своей компании, все они становятся врагами системы. Правда становится подрывной; ложь же, напротив, распространяется как законное платежное средство. Система вознаграждает тех, кто умеет прятаться, скрывать и обманывать, и наказывает тех, кто настаивает на том, чтобы говорить о том, что видит.
Сочувствие считается слабостью. В корпоративном мире и в социальных отношениях, ориентированных на рынок, сострадание к другим, разделение их боли или проявление солидарности с их несчастьем воспринимаются как признак отсутствия «конкурентного духа». Успех измеряется способностью доминировать над другими, а не готовностью налаживать связи. Солидарность свелась к временной маркетинговой кампании; братство — к пустому лозунгу.
Преданность стала роскошью. Человеческие отношения, подчиненные логике рынка, стали взаимозаменяемыми. Мы меняем партнеров, друзей, страны и идеалы так же легко, как приобретаем новое технологическое устройство. Понятие преданности звучит как цепь, связь, нечто, ограничивающее предполагаемую «свободу» отдельного потребителя. Преданность делу, человеку или принципу воспринимается как редкость, почти как патология.
Достоинство стало роскошью. Миллионы людей соглашаются на унизительную работу, нищенскую зарплату и бесконечные рабочие дни, потому что система внушила им убеждение, что они не заслуживают лучшего. Они мирятся с тем, что с ними обращаются как с расходным материалом, и благодарны за возможность быть эксплуатируемыми. Самоуважение отдано на аутсорсинг: оно стоит столько, сколько определяет рынок, а рынок редко ценит тех, кто не приносит немедленной прибыли.
Способность удивляться и бунтовать атрофировалась. Мы нормализовали бесчеловечность. Смерть ребенка от голода в мире, который растрачивает продовольствие, считается «трагедией», но не скандалом. Потеря семьей дома из-за банковских долгов рассматривается как «риск», но не как преступление. Наглая ложь лидера интерпретируется как «политика», но не как оскорбление коллективного разума. Общество привыкло к унижениям; оно утратило способность к возмущению.
Любовь свелась к химии. Эмоциональные отношения теперь объясняются с точки зрения нейромедиаторов и электрических разрядов. Романтическая любовь — это «социальный конструкт», дружба — «социальный капитал», а семья — «единица потребления». Чувства лишились своей тайны, величия, способности к трансцендентности. Всё стало функциональным, измеримым, взаимозаменяемым. Язык рынка колонизировал даже самую интимную сферу человеческого существования.
Надежда стала наивной. Вера в возможность преобразования общества считается идеалистической; борьба за лучшее будущее — романтической; мечты о более справедливой цивилизации — утопическими. Цинизм утвердился как наиболее утонченная интеллектуальная позиция, а реализм — который является не чем иным, как трусливым принятием существующего положения вещей — стал высшей добродетелью эпохи, отказавшейся от всех идеалов.
Наша совесть притупилась. Мы знаем, что детей эксплуатируют на рудниках по добыче колтана, который используется в наших электронных устройствах, и всё же продолжаем покупать новейшие модели. Мы знаем, что женщины шьют нам одежду за два доллара в день, и всё же продолжаем требовать одежду по смехотворно низким ценам. Мы знаем, что леса вырубаются для выращивания генетически модифицированной сои, которой кормят скот, и всё же продолжаем потреблять мясо, не задаваясь вопросом о его происхождении. Мы знаем, и ничего не делаем. Наша совесть стала пассивным наблюдателем собственного соучастия.
Вот о каком духовном яде я говорю. Это не теоретические рассуждения, а клинический диагноз. И диагноз серьезный: мы являемся свидетелями формирования поколений бездумных людей, морально анестезированных, эмоционально искалеченных, неспособных любить, бороться, верить или чувствовать. Зомби, которые ходят, работают, потребляют и умирают, так и не прожив по-настоящему свою жизнь.
8.5 Предел расширения: метафора воздушного шара
Капитализм по своей природе — это экспансивная система. Его выживание зависит от постоянного освоения новых рынков, что позволяет поддерживать уровень прибыли, когда эффективность капитала начинает снижаться. Как только экспансия достигает своего предела, система вступает в фазу необратимого кризиса. Логический вывод, следовательно, заключается в том, что капитализм неизбежно обречен именно потому, что его внутренняя логика приводит к насыщению границ глобального рынка.
Подобно тому, как клетки многоклеточного организма имеют запрограммированное количество митотических делений, способность рынка к поглощению также достигает непреодолимого предела. Глобализация заполнила все доступные экономические пространства; в рамках этой модели оставшимися вариантами были бы завоевание другой планеты или создание виртуального рынка бесконечных размеров. Поскольку ни один из этих вариантов не является жизнеспособным в краткосрочной перспективе, нынешний кризис стал необратимым, и возврата к нему не будет, если только не будет внедрена альтернативная модель или не произойдет крах самой цивилизации.
8.6 Системный кризис: последнее звено в цепи
Внутренние кризисы в капитализме возникают из-за противоречий между производительными силами и отношениями распределения. Они представляют собой жестокий механизм корректировки, восстанавливающий равновесие системы за счет наиболее уязвимых слоев населения. На протяжении всей истории США можно привести множество примеров, когда центральные банки, столкнувшись с ослаблением экономической активности, провоцировали кризисы, чтобы перестроить систему в свою пользу.
Однако нынешний кризис — не просто очередной из многих, которые пережил капитализм. Весьма вероятно, что это последний кризис, поскольку глобальный рынок достиг своего максимального расширения. Общий мировой долг в 2020 году достиг исторического рекорда в 277 триллионов долларов. Суверенный долг Соединенных Штатов, в свою очередь, превысил 26,5 триллионов долларов и, по оценкам Института международных финансов, должен был достичь 80 триллионов долларов. Эти абсолютно непогашаемые цифры демонстрируют, что система достигла предела своих возможностей.
8.7 Вирус как триггер, а не как причина
Весь предыдущий анализ приводит нас к выводу, что коронавирус, вместо того чтобы быть причиной, стал стратегическим триггером кризиса, который уже был неизбежен. Пандемия лишь ускорила назревавший десятилетиями исход, одновременно предоставляя алиби для маскировки истинных структурных причин. Неслучайно Всемирная организация здравоохранения, чье финансирование на 38% зависит от взносов Билла Гейтса, отложила объявление чрезвычайной ситуации в области здравоохранения, как и крупные инвесторы, такие как Уоррен Баффет, массово избавились от активов в ключевых секторах непосредственно перед крахом.
Рецессия, вызванная COVID-19, считается худшим глобальным экономическим кризисом со времен Великой депрессии 1929 года. В июне 2020 года Международный валютный фонд прогнозировал сокращение мирового ВВП на 4,9%. Всемирный банк в своем базовом сценарии ожидал падения мировой экономики на 5,2%. Экономика США, тем временем, сократилась на 4,8% в годовом исчислении в первом квартале 2020 года. Эти цифры не являются симптомами временного спада; они представляют собой предсмертные агонии системы, находящейся на терминальной стадии.
8.8 Частичный вывод: Запрограммированная бедность, отравленная душа
Кризис — это не божественное наказание, не просчет и не результат непредсказуемых внешних факторов. Это логичный и необходимый продукт системы, созданной для концентрации богатства в руках немногих и одновременно для роста бедности среди большинства. Перед нами предстает панорама миллиардов людей, погрязших в материальной и духовной нищете: всевозможные зависимости, моральная деградация, преступность, психические заболевания, системное отчуждение, моральная апатия, повсеместное невежество, манипуляции в СМИ, широко распространенные аферы, коррумпированная бюрократия. Список бесконечен.
Хотя можно было бы продемонстрировать прямую корреляцию и причинно-следственную связь между капитализмом и нынешней реальностью, из-за ограниченности места и срочности я не буду подробно останавливаться на этом анализе. Достаточно сказать, что эта ситуация не имеет ничего общего с предполагаемой «человеческой природой», к которой апеллируют бенефициары системы, чтобы оправдать свои привилегии. Люди не рождаются волками друг для друга; капитализм превращает их в волков.
Капитализм находится на завершающей стадии. Те, кто делал ставку на его выживание, начинают снимать свои фишки и искать убежище. В следующей главе мы рассмотрим личности этих игроков, их властные сети и стратегии, которые они использовали для манипулирования историей, чтобы довести дело до этого момента, отравляя не только нашу экономику, но и наши души.
;
ГЛАВА 9
Скрытые действующие лица: кто дергает за нитки?
* * *
9.1 Видимая рука: развенчание мифа о рынке
Доминирующая экономическая теория, наследница идей Адама Смита, популяризировала понятие «невидимой руки», которая посредством свободного взаимодействия спроса и предложения направляет рынок к равновесию, выгодному для всего общества. Однако эта метафора более двух столетий служила идеологическим предлогом для сокрытия совершенно иной реальности: наиболее важные экономические решения являются результатом не безличных сил или автоматических механизмов, а конкретных желаний, организованных интересов и стратегий, целенаправленно разработанных совершенно идентифицируемыми субъектами.
Хотя рынок в своей повседневной деятельности демонстрирует кажущуюся автономию, крупные экономические преобразования — кризисы, реструктуризация долга, изменения денежно-кредитной политики, торговые войны — являются результатом решений, принимаемых на самых высоких уровнях финансовой и политической власти. За каждым кризисом стоят выгодополучатели; за каждой корректировкой — победители и проигравшие; за каждой экономической политикой стоят интересы, которым удалось навязать свою повестку дня.
В этой главе мы стремимся выявить этих действующих лиц, раскрыть их сети влияния и показать, как, будучи отнюдь не доброжелательными или нейтральными агентами, они использовали свою власть для переустройства мира по своему образу и подобию. Особое внимание мы уделим одной знаковой фигуре: Джорджу Соросу, чья жизнь и финансовая траектория представляют собой парадигму того, как власть конструируется и осуществляется в современном финансовом капитализме.
9.2 Джордж Сорос: Архетип финансового хищника
Джордж Сорос родился в Будапеште в 1930 году в состоятельной еврейской семье среднего класса. Его отец, Тивадар Сорос, был успешным юристом и кредитором, который во время нацистской оккупации Венгрии был вынужден передать властям список своих клиентов — эпизод, который глубоко повлиял на историю семьи и вынудил семью Сорос покинуть страну после пребывания в Швейцарии.
В конце концов семья поселилась в Лондоне, где юный Джордж изучал философию и экономику в престижной Лондонской школе экономики. Там его учителем был Карл Поппер, известный философ-антикоммунист и критик историцизма, чье влияние оставило неизгладимый след в интеллектуальном развитии Сороса. Поппер, отстаивая идею «открытого общества» и отвергая тоталитаризм, предоставил Соросу теоретическую основу, которая, парадоксально, стала идеологическим фундаментом финансовой практики, имевшей мало общего с открытостью и прозрачностью.
После окончания университета Сорос отправился в путешествие, которое изменило его судьбу: он пересёк Атлантику и поселился в Соединённых Штатах. Именно там, благодаря своим связям с сыном семьи Рокфеллеров, ему удалось получить доступ к самым эксклюзивным кругам нью-йоркских финансов. Эта связь открыла ему двери в мир, где решения принимались за закрытыми дверями, а инсайдерская информация распространялась так же свободно, как и капитал.
9.3 Головокружительный взлет: от банковского дела к глобальным спекуляциям
Карьера Сороса в финансовом мире была стремительной. В 1956 году, приехав в Соединенные Штаты, он присоединился к команде Рокфеллера, откуда начал свой путь, который привел его к блестящим позициям в мировой финансовой сфере. Его способность предвидеть рыночные движения в сочетании с сетью стратегических контактов позволила ему накопить значительное состояние и, что более важно, политическое и медийное влияние.
Однако именно в сфере финансовых спекуляций Сорос оставил самый глубокий и противоречивый след. Его стратегия, известная как «масштабная инсайдерская торговля», заключается в выявлении структурных слабых мест национальной экономики, использовании их в качестве рычага давления посредством рискованных операций и получении многомиллионной прибыли в течение нескольких часов или дней. Этот метод работы, отнюдь не исключительный, стал отличительной чертой крупных спекулятивных инвестиционных фондов.
9.4 Символические операции: Искусство хищничества
9.4.1 Чёрная среда (1992): Крах Банка Англии
Самая известная операция Сороса состоялась 16 сентября 1992 года, в день, вошедший в финансовую историю как «Черная среда». В тот день Сорос сделал огромную ставку против фунта стерлингов, будучи убежден, что Великобритания не сможет сохранить свою привязку к европейскому валютному механизму. Спекулятивное давление было настолько сильным, что Банк Англии был вынужден вывести фунт из механизма, что стало беспрецедентным унижением для британской денежно-кредитной системы.
Результатом этой операции стала чистая прибыль Сороса в размере 1 миллиарда долларов за один день, в то время как британское государство понесло убытки в размере примерно 3,4 миллиарда фунтов стерлингов. Этот эпизод впервые столь впечатляющим образом продемонстрировал огромную силу инвестиционных фондов в дестабилизации целых национальных экономик и получении астрономических прибылей за счет страданий миллионов граждан.
9.4.2 Азиатский кризис (1997): Осада азиатских тигров
Пять лет спустя Сорос повторил свой подвиг, но на этот раз в Юго-Восточной Азии. В 1997 году, используя валютные манипуляции и масштабные спекуляции против валют Таиланда, Малайзии, Сингапура, Гонконга и Южной Кореи, Сорос и его фонд обрушили фондовые рынки региона, спровоцировав экономический кризис, который поверг миллионы людей в нищету. Его прибыль от этой операции составила 760 миллионов долларов.
Последствия азиатского кризиса оказались разрушительными: банкротства банков, разорение предприятий, массовая безработица и откат на десятилетия назад в показателях социального развития. Тем временем спекулянты, спровоцировавшие кризис, присвоили свою прибыль, оставив пострадавшие страны нести бремя адаптации.
9.4.3 Операция в Японии (2011): Последний крупный шаг
В 2011 году Сорос в очередной раз продемонстрировал свою способность предвидеть движения рынка и получать огромную прибыль. В тот раз он сделал ставку против японской иены, воспользовавшись структурными слабостями японской экономики и последствиями землетрясения и цунами, опустошивших страну. Его прибыль от этой сделки составила 1,1 миллиарда долларов.
Эти три сделки, задокументированные и признанные самим Соросом, — лишь верхушка айсберга в карьере, посвященной извлечению прибыли посредством финансовых спекуляций. Но помимо цифр, эти сделки выявляют систематическую закономерность: способность нескольких участников создавать кризисы, извлекать из них выгоду и оставлять местное население на произвол судьбы.
9.5 Кризис 1929 года: Инструкция по финансовому капитализму
Для полного понимания механизмов, посредством которых финансовый капитал порождает кризисы и извлекает из них выгоду, необходимо изучить прецедент Великой депрессии 1929 года. Этот эпизод, вопреки официальной версии, не был случайностью, вызванной иррациональной паникой инвесторов, а стал результатом целенаправленной политики, разработанной и реализованной крупными банками для расширения своей власти за счет самых слабых.
9.5.1 Искусственный пузырь: легкий кредит и безудержная спекуляция
В 1920-х годах американская экономика пережила впечатляющий рост. Однако этот рост был обусловлен не расширением реальной экономики, а искусственным увеличением спекуляций на фондовом рынке, подпитываемым лёгким кредитованием. Крупные банки, возглавляемые такими фигурами, как Чарльз Митчелл, президент National City Bank (предшественника Citigroup), популяризировали продажу высокодоходных акций и облигаций напрямую мелким инвесторам. Митчелл призывал американцев покупать акции и брать для этого кредиты, «не задумываясь больше, чем они задумались бы о покупке стиральной машины в кредит». Коммерческие банки и их дочерние компании, занимающиеся ценными бумагами, способствовали финансированию неустойчивого кредитного бума.
Раньше банки взимали 18% процентов по депозитам до востребования, деньги на которые затем использовались для покупки акций, которые в лучшем случае приносили гораздо меньшую прибыль. Это несоответствие между реальной стоимостью экономики и ценами на фондовом рынке создало спекулятивный пузырь, лопнувший которого был лишь вопросом времени.
9.5.2 Встреча шести банкиров: спасение самих себя
За пять дней до «Черного вторника» (29 октября 1929 года) шесть самых влиятельных американских банкиров встретились в банке Morgan на Уолл-стрит. В встрече участвовали Томас У. Ламонт, исполняющий обязанности главы банка Morgan; Альберт Уиггин, глава Chase National Bank; и Чарльз Э. Митчелл, президент National City Bank. Официально это было представлено как попытка «спасти» рынки и инвестиционные трасты, которые они создали, чтобы скрыть свои неудачные ставки. В действительности же цель состояла в том, чтобы спасти себя за счет средств своих клиентов. Каждый банкир внес 25 миллионов долларов из своего банка — то есть, из денег своих клиентов — на покупку акций и поддержку своих трастов.
Эта операция провалилась: фондовый рынок потерял 83% своей стоимости в последующие годы, экономика рухнула, а безработица достигла 25%. Однако крупным банкам удалось выжить, в то время как более мелкие обанкротились.
9.5.3 Роль Федеральной резервной системы: Друг крупных корпораций
Федеральная резервная система, вместо того чтобы действовать как нейтральный регулятор, систематически отдавала предпочтение крупным банкам. Чарльз Митчелл, главный архитектор кредитного пузыря, был президентом Федерального резервного банка Нью-Йорка до и после краха, что гарантировало ему привилегированное положение, позволявшее обеспечивать приток дешевых денег крупнейшим банкам, в то время как более мелкие банки обанкротились. Федеральная резервная система не смогла предвидеть характер бума на фондовом рынке или расширить кредитование банков, когда появились первые признаки рецессии, и это упущение делает ее ответственной за непринятие мер по увеличению денежной массы и обеспечению ликвидности экономическим секторам.
9.5.4 Банкротство малых банков: концентрация власти
Результатом этой динамики стали разрушительные последствия для банковской системы в целом, но особенно для небольших банков. В период с 1930 по 1933 год тысячи компаний приостановили платежи, а более 4000 банков обанкротились. Банковский кризис парализовал инвестиции, резко сократил производство вдвое, и почти 100 000 предприятий закрылись.
Этот процесс избирательного уничтожения не был естественным явлением, а скорее результатом нормативно-правовой среды, отражавшей опасения населения по поводу крупных банков, но на практике способствовавшей их концентрации. Более мелкие банки, не имевшие поддержки Федеральной резервной системы и финансовых возможностей крупных банков, стали жертвами «каскада банкротств», вызванного кредитным кризисом.
9.5.5 Комиссия Пекоры: Выявление мошеннических действий
Полный масштаб мошеннических практик стал известен лишь в 1932 году, когда Комитет Сената США по банковскому делу и валюте начал расследование, известное как Комиссия Пекоры. Слушания, продолжавшиеся до 1934 года, выявили целый ряд коррупционных практик: короткие продажи, объединение сделок (манипулирование ценами посредством скоординированных покупок акций), торговля влиянием, инсайдерская торговля и фиктивные продажи.
Самым шокирующим было показание Дж. П. Моргана-младшего, который признал, что он и его партнеры не уплатили подоходный налог в 1931 и 1932 годах. Комиссия описала широко распространенные злоупотребления и манипулятивные методы, применяемые банками, брокерами и финансистами. Несмотря на неопровержимые доказательства, ни один из банкиров не был привлечен к ответственности за мошенничество.
9.5.6 Последствия: теория Гласса-Стигалла и сохранение модели
Давление общественности, вызванное слушаниями комиссии Пекоры, привело к принятию в 1933 году Закона Гласса-Стигалла, который разделил коммерческое и инвестиционное банковское дело, чтобы предотвратить спекуляции банков с государственными депозитами. Например, J.P. Morgan был вынужден разделить свой бизнес: инвестиционное подразделение стало Morgan Stanley.
Однако этот прецедент не предотвратил повторения ситуации. Как отмечает финансовый историк Номи Принс, в 2008 году крупные банки (включая JPMorgan Chase и Citigroup, наследников тех банков 1929 года) получили триллионы долларов субсидий от Министерства финансов и Федеральной резервной системы. И снова банки получили прибыль, экономика рухнула, а более мелкие банки обанкротились. И снова главы крупных банков заняли места в Федеральной резервной системе. И снова ни один банкир не был привлечен к ответственности.
;
ГЛАВА 10
Механизмы власти: институты и стратегии
* * *
10.1 Архитектура глобальной власти: за пределами государств
В предыдущей главе мы определили основных действующих лиц финансового капитализма и рассмотрели их стратегии накопления и господства. Теперь нам необходимо проанализировать институциональную структуру, посредством которой эти действующие лица осуществляют свою власть над государствами, экономиками и населением. Эта структура, сформированная на протяжении XX века и укрепившаяся в десятилетия после Второй мировой войны, представляет собой то, что мы могли бы назвать «архитектурой глобальной власти»: систему межправительственных организаций, технических агентств, частных фондов и координационных форумов, которые под видом нейтралитета и международного сотрудничества служат инструментами господства для финансовой элиты.
Фундаментальной характеристикой этой архитектуры является ее кажущаяся децентрализация: составляющие ее институты формально функционируют как независимые органы, регулируемые международными договорами и техническими мандатами. Однако на практике все они взаимосвязаны сетью общих интересов, общего финансирования и персонала, который постоянно меняется между государственным и частным секторами. Эта сеть, которую некоторые аналитики называют «финансово-филантропическим комплексом», обеспечивает согласование ключевых решений — от политики структурной перестройки до рекомендаций в области здравоохранения — с интересами крупного капитала.
10.2 Международный валютный фонд: финансовое подразделение империи
Международный валютный фонд (МВФ) был создан в 1944 году на Бреттон-Вудской конференции с заявленной целью обеспечения стабильности международной валютной системы и оказания финансовой помощи странам, испытывающим трудности с платежным балансом. Однако с момента своего создания МВФ функционировал как инструмент финансовой дисциплины, служащий интересам крупных центров власти.
10.2.1 Условность как инструмент контроля
Основной механизм, посредством которого МВФ осуществляет свою власть, — это обусловленность: кредиты, предоставляемые странам, находящимся в кризисе, сопровождаются рядом требований экономической политики, которые неизменно включают приватизацию, дерегулирование, сокращение государственных расходов и открытие рынков. Эти условия, представленные в виде «технических рекомендаций», основанных на «Вашингтонском консенсусе», приводят к передаче государственных активов в частные руки, снижению возможностей государства по вмешательству и облегчению притока спекулятивного капитала.
Аргентинский случай во время президентства Маурисио Макри является показательным примером этого механизма. В 2018 году правительство Аргентины обратилось к МВФ за кредитом в размере 57 миллиардов долларов, крупнейшим в истории организации. Условия включали радикальную фискальную корректировку, отмену субсидий, девальвацию валюты и открытие экономики для иностранных инвестиций. Результатом стало увеличение бедности, сокращение потребления и отток капитала, что пошло на пользу крупным инвесторам, в том числе тем, кто, как Сорос, рассчитывал на девальвацию песо.
10.2.2 Долг как инструмент подчинения
МВФ не только навязывает условия, но и увековечивает цикл задолженности, удерживающий страны в состоянии зависимости. Предоставляя кредиты, которые страны не могут полностью погасить, МВФ создает постоянную потребность в рефинансировании, позволяя себе обновлять требования своей экономической политики. Этот механизм, известный как «долг как средство контроля», систематически используется в Латинской Америке, Африке и Азии, что имеет разрушительные последствия для развития этих регионов.
10.3 Всемирный банк: Партнер-дополнительный партнер
Всемирный банк, созданный на той же Бреттон-Вудской конференции, что и МВФ, был задуман для финансирования проектов реконструкции и развития. Однако на практике он функционирует как дополнение к МВФ: в то время как МВФ занимается краткосрочной макроэкономической стабилизацией, Всемирный банк финансирует долгосрочные структурные проекты, которые часто служат для открытия экономик для иностранных инвестиций и гарантируют прибыльность финансового капитала.
10.3.1 Инфраструктурные проекты как троянский конь
Кредиты Всемирного банка на инфраструктурные проекты — дороги, плотины, электростанции — часто сопровождаются требованиями приватизации государственных услуг. Таким образом, инвестиции в инфраструктуру, которые должны приносить пользу местному населению, становятся инструментом для передачи активов транснациональным корпорациям.
10.3.2 Влияние на политику развития
Всемирный банк оказывает решающее влияние на политику развития стран Глобального Юга посредством своих технических докладов, программ помощи и участия в международных форумах. Это влияние, представленное в виде беспристрастных «технических консультаций», воспроизводит неолиберальные концепции, преобладавшие в последние десятилетия, маргинализируя альтернативы, которые ставят во главу угла социальную справедливость и экологическую устойчивость.
10.4 Всемирная организация здравоохранения: захват филантропических интересов
Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ), созданная в 1948 году как специализированное учреждение Организации Объединенных Наций, ставила перед собой задачу содействовать укреплению здоровья во всем мире, уделяя особое внимание наиболее уязвимым группам населения. Однако в последние десятилетия ВОЗ все больше оказывается под влиянием частных компаний, что подрывает ее независимость и способность действовать в защиту общественного здоровья.
10.4.1 Роль Билла Гейтса
Роль Билла Гейтса в этом процессе весьма показательна. Через Фонд Билла и Мелинды Гейтс основатель Microsoft стал одним из главных спонсоров ВОЗ, выделяя примерно 38% бюджета организации. Эта финансовая зависимость вызвала вопросы о независимости решений в области здравоохранения и их потенциальном соответствии коммерческим интересам крупных фармацевтических компаний, в которые Гейтс также инвестировал.
Во время пандемии COVID-19 влияние Гейтса на ВОЗ было особенно заметно. Организация приняла его рекомендации по вакцинации, диагностическому тестированию и политике изоляции, не вынося их на широкое общественное обсуждение. Решение не объявлять пандемию чрезвычайной ситуацией в области общественного здравоохранения до тех пор, пока Всемирная организация здравоохранения не получила информацию о распространении вируса в обществе, спустя несколько недель, подверглось критике со стороны многочисленных ученых и правительств.
10.4.2 Коммерциализация здоровья
Влияние Фонда Гейтса на ВОЗ — не единичный случай; это часть более широкого процесса коммерциализации глобального здравоохранения. В последние десятилетия ВОЗ отдает приоритет государственно-частному партнерству и придерживается подхода, отдающего предпочтение технологическим и фармакологическим решениям, а не социальным детерминантам здоровья. Этот подход, соответствующий интересам фармацевтической промышленности, привел к маргинализации стратегий охраны здоровья населения и игнорированию заболеваний, связанных с бедностью.
10.5 ЮНЕСКО и организации гражданского общества: филантропический фасад
Организация Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО), а также другие неправительственные организации и фонды, якобы преследующие альтруистические цели, являются частью одной и той же машины. Под видом культурного сотрудничества и социального развития эти организации служили инструментами политического и культурного влияния в интересах финансовой элиты.
10.5.1 Джордж Сорос и сеть фондов
Джордж Сорос, которого мы рассматривали в предыдущей главе, был одним из главных архитекторов этой сети. Через свои фонды «Открытое общество» Сорос финансировал широкий круг организаций, занимающихся продвижением «открытого общества» — концепции, которая на практике привела к защите неолиберальной политики и демобилизации социальных движений.
В России деятельность этих фондов носила настолько откровенно интервенционистский характер, что президент Владимир Путин принял решение выслать их из страны, обвинив во вмешательстве во внутренние дела. В Латинской Америке и Восточной Европе сеть Сороса играла видную роль в продвижении политических кампаний, дестабилизации правительств, считающихся враждебными, и распространении ценностей, ослабляющих традиционные социальные связи.
10.5.2 Социальная инженерия: Тавистокский институт и перестройка общества
В основе этих основ лежит систематическая попытка социальной перестройки, истоки которой можно проследить до исследовательских центров, таких как Тавистокский институт в Лондоне, пионер в разработке методов психологического манипулирования и массового контроля. Эти методы, отточенные за десятилетия, использовались для продвижения культурных программ, которые разделяют население, облегчают манипулирование им и ослабляют его способность к критическому мышлению.
Сорос, в частности, финансировал кампании против очного образования, в поддержку абортов, против традиционных супружеских пар и в продвижение того, что он называет «прогрессивными ценностями». Цель этих кампаний, по мнению его критиков, состоит не в освобождении человека, а в создании бездумных личностей, умеющих эффективно применять новые технологии, но неспособных подвергать сомнению существующий порядок.
10.6 Организация Объединенных Наций: Форум по легитимации
Организация Объединенных Наций в целом представляет собой форум, где легитимируется и координируется система глобального господства. Хотя формально она представляет международное сообщество, исторически ООН являлась инструментом правящих держав, особенно постоянных членов Совета Безопасности.
10.6.1 ВОЗ и ООН как дополнения к финансовой мощи
Влияние крупного бизнеса на ООН не ограничивается ВОЗ; оно распространяется на все ее специализированные учреждения и программы. Частное финансирование, государственно-частное партнерство и присутствие лоббистов на форумах принятия решений превратили ООН в пространство, где интересы корпораций и правительств неразрывно переплетены .
10.6.2 Экономические форумы: Давос и координация действий элит
Помимо ООН, существуют неофициальные форумы, где финансовая и политическая элита координирует свои стратегии. Самым известным из таких мест является Всемирный экономический форум в Давосе. Там ежегодно собираются руководители крупных корпораций, главы центральных банков, главы государств и представители благотворительных фондов, чтобы обсудить положение дел в мире и согласовать основные направления глобальной политики. Эти встречи, проводимые за закрытыми дверями и без демократического контроля, оказывают решающее влияние на решения, затрагивающие миллиарды людей.
10.7 Международная система правосудия: право на службе власти
Международная система правосудия — Международный суд, Международный уголовный суд и арбитражные трибуналы — является правовым дополнением к этой системе. Под видом беспристрастности эти трибуналы использовались для защиты интересов финансовой элиты и криминализации тех, кто выступает против установленного порядка.
10.7.1 Арбитражные трибуналы и защита инвестиций
Международные арбитражные трибуналы, созданные для разрешения споров между инвесторами и государствами, оказались особенно эффективными в защите корпоративных интересов. Во многих случаях эти трибуналы обязывали правительства выплачивать компенсацию транснациональным корпорациям за решения в области государственной политики, затронувшие их инвестиции, даже если такие решения основывались на законных интересах общественного здравоохранения или охраны окружающей среды.
10.7.2 Криминализация инакомыслия
Международный уголовный суд, хотя формально и призван рассматривать преступления против человечности, обвиняется в избирательном преследовании, рассматривая дела почти исключительно лидеров стран Глобального Юга и игнорируя преступления, совершенные западными державами и их союзниками. Эта избирательность способствовала формированию представления о том, что международное правосудие является инструментом господства, а не механизмом защиты прав человека.
10.8 Частичный вывод: Власть и ее легитимация
Представленные в этой главе аргументы позволяют нам утверждать, что глобальная власть осуществляется не только через национальные государства, но и через институциональную структуру, включающую межправительственные организации, технические агентства, благотворительные фонды и координационные форумы. Эта структура, представленная как система международного сотрудничества, основанная на общих правилах и ценностях, на практике функционирует как инструмент господства на службе финансовых элит.
Захват ВОЗ Фондом Гейтса, обусловленность действий МВФ и Всемирного банка, политическое влияние сети фондов Сороса, легитимизация ООН и Давосского форума, а также правовая защита корпоративных интересов через арбитражные трибуналы составляют механизмы, посредством которых осуществляется и поддерживается власть. Эти механизмы действуют не изолированно, а как части целостной системы, обеспечивающей воспроизводство существующего порядка.
;
ГЛАВА 11
Долг как оружие контроля
* * *
11.1 Масштабная задолженность: новый финансовый колониализм
В предыдущих главах мы рассмотрели структуру капитализма и действующих лиц, которые из тени управляют мировой экономикой. Теперь нам предстоит проанализировать механизм, посредством которого осуществляется наиболее эффективный контроль над государствами и населением: массовая задолженность. Далеко не являясь нейтральным инструментом финансирования, долг стал излюбленным оружием финансового капитала для подчинения стран, извлечения из них ресурсов и влияния на их политику.
Этот механизм работает просто, но разрушительно: стране предоставляются кредиты на, казалось бы, выгодных условиях, вводятся корректирующие меры, ослабляющие ее экономику, она вынуждена брать на себя больше долгов для выплаты процентов по предыдущим, и так далее, в цикле, который превращает долг в петлю, постепенно затягивающуюся на шеях государств. Как указывает Международный валютный фонд, глобальный уровень государственного долга очень высок и, по прогнозам, превысит 93% мирового ВВП, приблизившись к 100% к 2030 году.
11.2 Глобальный долг: показатели бомбы замедленного действия
Масштабы глобального долга достигли уровней, которые невозможно себе представить. По данным Международного валютного фонда, к 2025 году глобальный государственный долг достиг 111 триллионов долларов, что более чем в пять раз превышает показатель 2000 года в 19,7 триллионов долларов. Эта цифра сама по себе ошеломляет, но становится еще более тревожной, если рассматривать ее в более широком контексте: Соединенные Штаты владеют государственным долгом в размере 38,3 триллионов долларов, а Китай — 18,7 триллионов долларов. Вместе эти две страны составляют приблизительно 51% глобального государственного долга.
Однако эти цифры могут быть лишь верхушкой айсберга. МВФ предупреждает, что прогнозы по государственному долгу, как правило, значительно занижают фактические результаты, и что эффективное отношение долга к ВВП в течение пяти лет может превысить прогнозы на 10 процентных пунктов ВВП. В крайне неблагоприятном сценарии глобальный государственный долг может достичь 115% ВВП в течение трех лет.
Институт международных финансов (IIF), со своей стороны, приводит еще более высокую цифру: по его расчетам, общий глобальный долг, включая государственные, корпоративные и домохозяйственные обязательства, достигнет рекордных 348 триллионов долларов к концу 2025 года, увеличившись почти на 29 триллионов долларов за один год, что является самым большим годовым приростом с начала пандемии. Эта цифра эквивалентна примерно 308% мирового ВВП.
11.3 Соединенные Штаты: крупнейший должник в истории
Соединенные Штаты, самая мощная экономика мира, также являются страной с самым высоким уровнем задолженности в истории. По состоянию на декабрь 2025 года общий валовой государственный долг достиг 38,4 триллиона долларов, увеличившись на 2,23 триллиона долларов всего за один год. Для сравнения: долг США растет в среднем на 6,12 миллиарда долларов в день, что эквивалентно 255 миллионам долларов в час, 4,25 миллионам долларов в минуту и 70 843 долларам в секунду.
Бремя этого долга для населения столь же ошеломляюще велико: каждый гражданин США несет 112 881 доллар государственного долга, а каждое домохозяйство — 284 914 долларов. Обслуживание долга, то есть процентные платежи, выросло в геометрической прогрессии: в октябре 2025 года Соединенные Штаты выплатили 981 миллиард долларов чистых процентов за предыдущие двенадцать месяцев, что почти в три раза больше, чем пять лет назад.
Законодательно установленный потолок государственного долга, который в январе 2025 года был восстановлен на уровне 36,1 триллиона долларов, был повышен в июле 2025 года законом о бюджетном урегулировании на 5 триллионов долларов, достигнув 41,1 триллиона долларов. Это повышение, представленное как техническая необходимость во избежание дефолта правительства, лишь откладывает момент, когда долг станет невыплачиваемым.
По оценкам МВФ, к концу десятилетия валовой государственный долг США может превысить 140% ВВП. По мнению аналитиков, Соединенные Штаты «уже потеряли свой наивысший кредитный рейтинг» и сталкиваются с кризисом доверия, который может спровоцировать финансовый коллапс библейских масштабов.
11.4 Европа: Долг как осуждение
Европа, континент, который когда-то был центром мира, не застрахована от этой динамики. Кризис суверенного долга, разразившийся в 2010 году в Греции и распространившийся на Ирландию, Португалию, Испанию и Италию, не был случайностью, а результатом целенаправленного плана: европейские банки, особенно немецкие и французские, предоставили огромные суммы кредитов периферийным странам, и когда эти страны оказались не в состоянии погасить долги, были введены программы жесткой экономии, которые переложили бремя на население, в то время как банки получили финансовую помощь.
Государственный долг еврозоны продолжает расти. Хотя точные цифры различаются в зависимости от источника, тенденция остается неизменной: страны Южной Европы — Греция, Италия, Испания и Португалия — обременены таким уровнем задолженности, который подрывает их суверенитет и обрекает их население на десятилетия жесткой экономии. Греция, в частности, подверглась трем последовательным пакетам финансовой помощи и программе жесткой экономии, которая сократила ее ВВП более чем на 25% с 2008 года, уничтожила ее производственный потенциал и вынудила миллионы молодых людей эмигрировать.
Механизм всегда один и тот же: стране предоставляются деньги в долг, навязываются условия, ослабляющие её экономику, её вынуждают брать на себя всё больше долгов для выплаты процентов, и, наконец, от неё требуют приватизировать свои государственные активы в качестве залога. Как мы видели в предыдущей главе, исполнителями этого процесса являются такие институты, как МВФ и Всемирный банк, которые представляют собой не что иное, как финансовый колониализм, замаскированный под международное сотрудничество.
11.5 Латинская Америка: Лаборатория долга
Латинская Америка исторически являлась лабораторией, где проверялись методы контроля, основанные на использовании заемных средств. Начиная с кризиса внешнего долга 1980-х годов, через «Вашингтонский консенсус» 1990-х годов, и заканчивая программами структурной перестройки нового тысячелетия, регион подвергался непрерывному циклу задолженности, обусловленности и перераспределения ресурсов в страны Глобального Севера.
Согласно данным МВФ, по состоянию на сентябрь 2025 года государственный долг стран Латинской Америки составлял 51,8% ВВП региона, хотя другие оценки повышают эту цифру до 74,2% с учетом всех уровней долга. Общий внешний долг Латинской Америки превышает 2 триллиона долларов США.
Эта задолженность является результатом не неэффективного управления, а преднамеренного замысла: международные организации продвигали политику финансовой открытости, которая облегчала приток спекулятивного капитала, поощряла государственную и частную задолженность и устанавливала условия, вынуждающие страны отдавать приоритет погашению долга перед социальными инвестициями.
11.6 Аргентина: показательный пример
Аргентина является наиболее показательным примером этого механизма доминирования. За свою историю страна заключила 23 соглашения с МВФ, большинство из которых оказались неудачными. Каждое новое соглашение лишь углубляло зависимость и усугубляло кризис.
В апреле 2025 года правительство Хавьера Милеи подписало с МВФ новое соглашение о расширенном финансировании, 23-е в сложной истории договоренностей с этой организацией. Одна из главных целей соглашения заключалась в укреплении скудных резервов Центрального банка за счет кредитов на общую сумму 20 миллиардов долларов, из которых 12,398 миллиардов долларов были выданы вскоре после подписания соглашения.
Результатом этого нового соглашения стало, как и прежде, увеличение долга. По состоянию на 31 декабря 2025 года общий долг Аргентины перед МВФ составлял 57,1 миллиарда долларов. Через год после подписания соглашения долг вырос на 36% в долларовом выражении, увеличившись с 42,047 миллиарда долларов до 57,25 миллиарда долларов.
Процентное бремя также обременительно. В период с 2026 по 2030 год Аргентине придется выплатить МВФ 13,432 миллиарда долларов в виде процентов. В период с 2018 года по конец 2025 года правительство Аргентины выплатит организации 14,773 миллиарда долларов в виде процентов. Эти платежи представляют собой ресурсы, отвлеченные от инвестиций в здравоохранение, образование, инфраструктуру и социальное обеспечение.
Цикл идеален: деньги предоставляются на условиях, которые страна не может выполнить, целевые показатели не достигаются (Аргентина не выполнила целевой показатель резервов при первом пересмотре соглашения), предоставляются отсрочки платежей, выделяются новые средства, и долг продолжает расти. Этот механизм удерживает Аргентину в состоянии вечной зависимости, где решения в области экономической политики диктуются внешними кредиторами.
11.7 Механизм долгового регулирования: как работает контроль
Анализ приведенных выше случаев позволяет выявить общие элементы механизма контроля посредством задолженности:
Во-первых, это создание зависимости. Стране, находящейся в кризисе, предоставляются кредиты, но эти кредиты сопровождаются условиями, ослабляющими способность государства генерировать собственные доходы (приватизация, сокращение расходов, открытие рынков). Это создает структурную зависимость от внешнего финансирования.
Во-вторых, введение корректировок. Условия, навязываемые кредиторами — МВФ, Всемирным банком и частными банками, — вынуждают страны сокращать социальные расходы, отменять субсидии, девальвировать свои валюты и открывать свои экономики. Эти корректировки усугубляют рецессию, увеличивают безработицу и бедность, а также еще больше снижают платежеспособность.
В-третьих, бессрочное рефинансирование. Когда страна не может платить, ей предлагают рефинансирование, которое фактически представляет собой новый заем, увеличивающий общий долг. Проценты капитализируются, и долг растет экспоненциально.
В-четвертых, передача активов. В качестве залога по кредитам требуется приватизация государственных активов: государственных предприятий, природных ресурсов, пенсионных систем и инфраструктуры. Эти активы переходят в руки транснациональных корпораций, которые эксплуатируют их в своих собственных интересах.
В-пятых, утрата суверенитета. Страна-должник теряет способность принимать автономные экономические решения. Ее политика диктуется кредиторами, которые выступают в роли своего рода косвенного правительства.
Этот механизм не является недавним открытием. Еще в XIX веке европейские державы использовали долг для контроля над странами Латинской Америки и Азии. Изменились лишь масштабы и сложность этого процесса. Сегодня долг — это инструмент, с помощью которого финансовый капитал осуществляет глобальное господство без необходимости в армиях или колониях.
11.8 Частичный вывод: Долг как современное рабство
Представленные в этой главе аргументы позволяют утверждать, что долг, будучи отнюдь не нейтральным финансовым инструментом, стал основным механизмом контроля в современном финансовом капитализме. Благодаря масштабной задолженности финансовые элиты сумели подчинить государства, извлечь из них ресурсы и повлиять на их политику, прикрываясь международным сотрудничеством и технической помощью.
Цифры говорят сами за себя: 111 триллионов долларов мирового государственного долга, 38 триллионов долларов долга США, 57 миллиардов долларов долга Аргентины перед МВФ. Но за этими цифрами стоят человеческие жизни: семьи, теряющие свои дома, дети, лишенные доступа к образованию, пожилые люди, умирающие без медицинской помощи, целые поколения, обреченные на нищету из-за решений, принятых в офисах в Вашингтоне, Лондоне и Франкфурте.
Долг — это не случайность, это замысел. Это не судьба, это выбор. И, как любой выбор, его можно отменить. Но для этого необходимо, во-первых, понять механизм; во-вторых, назвать виновных; и в-третьих, создать альтернативы, которые поставят экономику на службу людям, а не наоборот.
;
ГЛАВА 12
Гегемония нефтедоллара и доллара
* * *
12.0 Примечание к цифрам и их обновлению
Как и в предыдущей главе, важно помнить, что представленный здесь анализ был первоначально задуман во время пандемии 2020 года, когда нефтедолларовая система уже демонстрировала признаки истощения, но альтернативы, которые сейчас начинают появляться, еще не были четко видны. Данные и ссылки на события после 2020 года были включены, чтобы предложить читателю обновленный обзор эволюции этой системы, не изменяя при этом центральный тезис: нефтедоллар на протяжении более пяти десятилетий был опорой финансовой гегемонии Соединенных Штатов.
12.1 Конец золотого стандарта: решающий момент
Чтобы понять происхождение нефтедоллара, необходимо вернуться к краху международной валютной системы, управлявшей миром с конца Второй мировой войны. 15 августа 1971 года президент Ричард Никсон в телевизионном обращении объявил о приостановке конвертируемости доллара в золото. Это решение, вошедшее в историю как «шок Никсона», положило конец Бреттон-Вудской системе, созданной в 1944 году, которая зафиксировала цену золота на уровне 35 долларов за унцию и сделала доллар международной резервной валютой.
Решение Никсона не было продиктовано президентскими иллюзиями, а скорее признанием неизбежной реальности: Соединенные Штаты больше не обладали достаточными золотыми резервами для обеспечения огромного количества долларов в обращении. Неконтролируемая денежная экспансия, финансируемая за счет военных расходов во Вьетнаме и программ социального обеспечения, привела к дефициту, который сделал невозможным конвертацию долларов в золото по требованию. Спрос на золото со стороны европейских центральных банков, особенно французских, истощил резервы в Форт-Ноксе.
Отмена золотого стандарта означала кризис доверия к доллару и, как следствие, к мировой финансовой системе. Если доллар потеряет свою опору, какие гарантии останутся у держателей казначейских облигаций США, что их стоимость не исчезнет? Ответ на этот вопрос кроется не в реальной экономике, а в геополитике.
12.2 Соглашение с Саудовской Аравией: Зарождение нефтедоллара
Решение долларового кризиса было задумано в офисах Белого дома и Государственного департамента, а главным его архитектором стал Генри Киссинджер. Идея была проста и гениальна: если доллар не может быть обеспечен золотом, он должен быть обеспечен чем-то, в чем мир отчаянно нуждается. Этим чем-то была нефть.
В 1971 году Киссинджер инициировал серию переговоров с саудовской монархией, которые завершились историческим соглашением в 1973 году. Условия соглашения были следующими:
Исключительная оплата в долларах: Саудовская Аравия обязалась продавать свою нефть исключительно за доллары США, отвергая любую другую валюту в качестве средства платежа.
Инвестиции в казначейские облигации: доходы от продажи саудовской нефти, вместо того чтобы инвестироваться в другие активы или экономику, должны были быть направлены на покупку казначейских облигаций США.
Запрет на иностранные инвестиции: В течение 25 лет Саудовская Аравия обязалась не осуществлять значительных инвестиций в третьи страны за счет своих финансовых излишков.
Гарантия безопасности: В обмен на эти уступки Соединенные Штаты гарантировали защиту саудовской монархии и национальную безопасность королевства, включая предоставление вооружения и военной поддержки.
Это соглашение, известное как «соглашение о нефтедолларе», создало замкнутый финансовый цикл: миру нужна была нефть, а для ее покупки — доллары; эти доллары, однажды депонированные в саудовской казне, возвращались в Соединенные Штаты в виде инвестиций в государственный долг; таким образом, доллар восстановил свою внутреннюю ценность не благодаря золоту, а благодаря своей функциональной необходимости в мировой торговле основным сырьем.
12.3 Механизм петродоллара: как работает эта система
Система нефтедоллара может быть описана как петля обратной связи, функционирующая на нескольких уровнях:
Первый уровень: глобальный спрос на доллары. Всем странам, импортирующим нефть, необходимы доллары для оплаты. Этот огромный спрос создает замкнутый рынок для американской валюты, которая становится необходимым средством обмена для торговли энергоносителями.
Второй уровень: Инвестиционные излишки. Страны-производители нефти, особенно страны Персидского залива, накапливают огромные суммы долларов. Вместо диверсификации инвестиций они направляют эти средства на рынок казначейских облигаций США, тем самым финансируя дефицит бюджета и государственный долг США.
Третий уровень: эмиссия валюты. Спрос на доллары и инвестиции в государственный долг позволяют Федеральной резервной системе выпускать валюту без возникновения инфляции, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Каждый новый выпущенный доллар находит применение в торговле нефтью или в покупке государственного долга США.
Четвертый уровень: Финансовая гегемония. Контроль над глобальной финансовой системой через такие институты, как МВФ и Всемирный банк, позволяет Соединенным Штатам влиять на экономическую политику стран-должников и вводить санкции против тех, кто бросает вызов установленному порядку.
Этот механизм функционирует уже более пяти десятилетий, позволяя Соединенным Штатам поддерживать хронический торговый и бюджетный дефицит, не испытывая последствий, с которыми столкнулась бы любая другая страна в подобной ситуации. Как отмечает экономист Майкл Хадсон, нефтедоллар был «крупнейшей субсидией, которую когда-либо получали Соединенные Штаты».
12.4 Геополитические последствия нефтедоллара
Система нефтедоллара имела далеко идущие последствия для глобальной геополитики, многие из которых напрямую связаны с явлениями, которые мы анализировали в предыдущих главах.
12.4.1 Милитаризация нефтяной политики
Гарантии безопасности, предоставленные Саудовской Аравии, фактически представляли собой военный альянс, который превратил Персидский залив в сферу влияния США. Этот альянс привел к масштабному военному присутствию в регионе, с базами в Катаре, Бахрейне, Кувейте и Объединенных Арабских Эмиратах, а также к прямому или косвенному военному вмешательству во все конфликты, затронувшие этот регион в последние десятилетия: ирано-иракская война, вторжение в Кувейт, войны в Ираке и Афганистане, а также война против Исламского государства.
Контроль над потоками нефти стал первостепенной стратегической задачей, и любая попытка стран-производителей подорвать монополию доллара встречала сопротивление военной силой или дипломатическим давлением. Саддам Хусейн, когда в 2000 году решил продавать иракскую нефть за евро, был свергнут три года спустя. Муаммар Каддафи, предложивший создать «золотой динар» для африканской торговли, был свергнут и убит при поддержке НАТО.
12.4.2 Зависимость от стран-импортеров
Для стран-импортеров нефти, особенно для стран с нестабильной экономикой, нефтедолларовая система означала двойную зависимость: энергетическую и финансовую. Необходимость получения долларов для оплаты нефти вынуждала их поддерживать долларовые резервы и брать кредиты в той же валюте, создавая таким образом цикл зависимости, который увековечивает их подчиненность финансовой системе США.
Европа, которая импортирует большую часть нефти, неоднократно пыталась разорвать этот порочный круг, создавая альтернативные финансовые инструменты, такие как евро в качестве резервной валюты или платежные механизмы в местных валютах. Однако эти попытки постоянно срывались из-за политического и финансового давления со стороны Соединенных Штатов.
12.4.3 Деиндустриализация Запада
Нефтедоллар, позволяя Соединенным Штатам финансировать свой дефицит за счет выпуска долговых обязательств, стимулировал перенос промышленного производства в страны с дешевой рабочей силой, особенно в Китай и Юго-Восточную Азию. Этот перенос, который мы обсуждали в предыдущих главах, привел к разрушению промышленной базы Запада, ослаблению профсоюзов и исчезновению среднего класса.
В этом смысле нефтедоллар — это не только финансовая система, но и механизм социальной перестройки, трансформировавший экономические и политические структуры западных стран.
12.5 Китайский вызов и конец нефтедоллара
На момент написания статьи (2020 год) нефтедолларовая система начала демонстрировать признаки истощения. Китай, вторая по величине экономика мира и крупнейший импортер нефти, работает над созданием альтернатив доллару в энергетической торговле. В 2018 году Китай запустил первый фьючерсный контракт на нефть, номинированный в юанях, и заключил двусторонние соглашения с рядом стран-производителей (Россия, Иран, Венесуэла, Ангола) о торговле в их национальных валютах.
В 2025 году этот процесс ускорился. Страны БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай и Южная Африка) добились прогресса в создании альтернативной платежной системы SWIFT, и ряд стран начали покупать золото для обеспечения своих валют в ожидании обвала доллара. Война на Украине и санкции против России ускорили этот процесс, продемонстрировав уязвимость стран, зависящих от финансовой системы США.
Саудовская Аравия, со своей стороны, начала демонстрировать признаки дистанцирования: она инициировала переговоры с Китаем о принятии юаней в качестве оплаты за нефть, сократила свои запасы казначейских облигаций США и диверсифицировала свои инвестиции в сторону Азии. Конец нефтедоллара, если и не свершившийся факт, то необратимая тенденция.
12.6 Частичный вывод: Гегемония в кризисе
Представленные в этой главе аргументы позволяют утверждать, что гегемония доллара, поддерживаемая более полувека нефтедолларовой системой, вступает в фазу упадка. Отмена золотого стандарта в 1971 году и соглашение с Саудовской Аравией в 1973 году были стратегическими решениями, которые спасли доллар и американскую финансовую систему, но одновременно создали условия для их окончательного краха.
Несомненно, нефтедоллар был инструментом глобального контроля: он позволил Соединенным Штатам финансировать свой дефицит, оказывать давление на страны-импортеры, милитаризировать нефтяную политику и трансформировать производственную структуру Запада. Однако, как и любая система, основанная на властных отношениях, он породил собственные противоречия и посеял семена собственного распада.
Подъем Китая, поиск альтернативных финансовых инструментов странами-производителями, растущий государственный долг США и исчерпание возможностей неолиберальной модели ведут к смене парадигмы. Конец нефтедоллара, когда он наступит, будет не просто изменением денежной системы; это будет конец эпохи финансового господства, которая формировала мир более пятидесяти лет.
;
Заброшенное заводское здание в берлинском районе Адлерсхоф, 2006 год. Яркое изображение промышленного упадка, сопровождающего определенные процессы деиндустриализации. Фотография: Exxu / Wikimedia Commons, общественное достояние.
ГЛАВА 13
Деиндустриализация и конец среднего класса
* * *
13.0 Примечание к цифрам и их обновлению
Как и в предыдущих главах, важно помнить, что представленный здесь анализ был первоначально задуман во время пандемии 2020 года, когда деиндустриализация уже была очевидным явлением, но ее социальные последствия еще не проявились в полной мере . Данные и ссылки на события после 2020 года были включены для того, чтобы предоставить читателю обновленный обзор эволюции этого процесса, не изменяя при этом центральный тезис: деиндустриализация не была естественным рыночным явлением, а преднамеренно разработанной стратегией по подрыву политической власти среднего класса и профсоюзов.
13.1 Деиндустриализация как стратегия, а не как судьба
В предыдущих главах мы рассмотрели институциональные рамки глобальной финансовой власти и нефтедолларовый механизм, поддерживающий гегемонию доллара. Теперь нам необходимо проанализировать один из наиболее важных и, парадоксально, наименее изученных процессов в новейшей экономической истории: деиндустриализацию западных стран, в частности Соединенных Штатов и Европы.
Преобладающая точка зрения представляет деиндустриализацию как естественное явление, продукт «свободного рынка» и «невидимой руки», которая посредством международной специализации распределяет между странами те виды деятельности, в которых они обладают сравнительным преимуществом. Согласно этой точке зрения, потеря рабочих мест в обрабатывающей промышленности на Западе и их перемещение в Азию являются неизбежным результатом экономической эволюции, подобной переходу от аграрного к индустриальному обществу.
Однако такая интерпретация обходит стороной фундаментальный вопрос: был ли это действительно спонтанный процесс или, наоборот, стратегия, преднамеренно разработанная и реализованная центрами власти для достижения конкретных политических и экономических целей? Исторические и эмпирические данные свидетельствуют о том, что деиндустриализация не была неизбежной судьбой, а политическим выбором, решением, принятым на самых высоких уровнях власти с совершенно предсказуемыми последствиями.
13.2 Поездка Киссинджера в Китай: решающий момент
Переломный момент в этом процессе наступил в 1971 году, когда Генри Киссинджер, тогдашний советник президента Никсона по национальной безопасности, совершил секретную поездку в Пекин, которая заложила основу для установления дипломатических отношений между Соединенными Штатами и коммунистическим Китаем. Официально эта поездка имела геополитическую цель — противодействие влиянию Советского Союза путем открытия дипломатического фронта с Китаем. Но за этой заявленной мотивацией скрывалась далеко идущая экономическая программа.
Как отмечали различные аналитики, поездка Киссинджера была призвана подготовить почву для переноса американского производства в Китай. Рост стоимости рабочей силы в Соединенных Штатах подрывал рентабельность промышленного капитала. Китай, обладающий огромным резервом дешевой рабочей силы и политическим режимом, обеспечивающим трудовую дисциплину, предлагал идеальное решение: перенос производства в Азию, снижение издержек и увеличение прибавочной стоимости, одновременно ослабляя влияние профсоюзов и американского среднего класса.
Этот шаг не был секретом для экономической элиты. Киссинджер, бывший советником Нельсона Рокфеллера и вращавшийся в самых эксклюзивных кругах финансовой власти, прекрасно понимал последствия своей миссии. Открытие для Китая было не просто геополитическим шагом; это была стратегия социальной перестройки, которая должна была трансформировать экономическую и политическую структуру Запада.
13.3 Падение занятости в обрабатывающей промышленности: данные, свидетельствующие о крахе
Результаты этой стратегии однозначны. В 1970 году производственный сектор составлял приблизительно 24% экономики США. Пик занятости в промышленности пришелся на 1979 год, когда число работников достигло 19,5 миллионов человек. С этого момента тенденция неуклонно и быстро изменилась в обратную сторону.
К 2023 году доля обрабатывающей промышленности в ВВП США упала до менее чем 11%. К 2025 году этот показатель сократился еще больше, примерно до 10%. При этом занятость в обрабатывающей промышленности сократилась почти на семь миллионов рабочих мест по сравнению с пиком в 1970-х годах. К августу 2025 года в обрабатывающем секторе было занято всего 12,7 миллиона американцев.
Тенденция не прекратилась. В 2024 году отрасль потеряла 87 000 рабочих мест. За первые восемь месяцев 2025 года было потеряно еще 33 000 рабочих мест в обрабатывающей промышленности, при этом особенно резко сократилось производство товаров длительного пользования, таких как автомобили, бытовая техника и электроника.
Этот коллапс был результатом не природных сил, а преднамеренных политических решений. Например, вступление Китая во Всемирную торговую организацию в 2001 году спровоцировало то, что экономисты называют «китайским шоком»: волну увольнений, в результате которой Соединенные Штаты потеряли около 2 миллионов рабочих мест. Но еще до этого события большая часть увольнений уже произошла, вызванная автоматизацией и, прежде всего, запланированным переносом производства за границу.
13.4 Исчезновение среднего класса: социальные последствия стратегии
Деиндустриализация была не просто экономическим явлением; прежде всего, это было социальное и политическое явление с разрушительными последствиями для среднего класса. Экономист из Гарварда Дани Родрик задокументировал, как сокращение рабочих мест в обрабатывающей промышленности породило «значительную экономическую нестабильность и тревогу, а также общее ослабление среднего класса». Во многих регионах как в Соединенных Штатах, так и в Европе наблюдался «заметный рост безработицы и множество сопутствующих проблем».
Цифры говорят сами за себя. В 1971 году средний класс составлял 61% взрослого населения Америки. К 2021 году эта доля упала до 50%. За тот же период увеличилось количество домохозяйств как с высоким, так и с низким уровнем дохода, что отражает растущую социальную поляризацию. В 1970 году средний класс обеспечивал 62% общего дохода страны; сегодня его доля составляет всего 43%. В то время как доходы среднего класса выросли на 50% с 1970 года, доходы состоятельных домохозяйств увеличились на 69%.
Ситуация становится еще более тревожной при рассмотрении последних данных. Треть американских семей среднего класса не могут позволить себе предметы первой необходимости. Нижние 60 процентов населения читают на уровне шестого класса или ниже, что свидетельствует не только об экономической бедности, но и об упадке в сфере образования и культуры. В Соединенных Штатах наблюдается более высокий уровень неравенства, чем в большинстве развитых стран, с самым высоким относительным уровнем бедности, вторыми по величине показателями детской бедности и младенческой смертности, а также второй самой низкой ожидаемой продолжительностью жизни среди десяти сопоставимых стран.
Экономист Рэй Далио отметил, что «нижние 60% фактически проигрывают дважды», а искусственный интеллект работает на усиление неравенства, а не на выравнивание условий. Потребление, на которое приходится примерно две трети ВВП США, поддерживается за счет расходов самых богатых: 10% самых богатых домохозяйств обеспечивают почти половину всех расходов в Соединенных Штатах благодаря резкому росту богатства, вызванному пузырем на фондовом рынке. Между тем, рост расходов среди групп с низким и средним уровнем дохода заметно замедляется.
13.5 Деиндустриализация в Европе: континент, разделённый на две части
Европа не осталась в стороне от этого процесса. Спад промышленной активности в Западной Европе не является чем-то новым и не показывает признаков замедления. Средний класс в Европе сократился на 2,3% в период с 2004 по 2011 год, и это сокращение продолжается до сих пор. Испания пострадала сильнее всего: после рецессии конца 2000-х годов средний класс сократился более чем на две трети территории Европейского союза.
Пример Испании особенно наглядно демонстрирует, как деиндустриализация и финансовый кризис разрушили основы среднего класса. В качестве примера можно привести историю испанской пары, которая после десятилетий жизни в комфорте высшего среднего класса оказалась на грани разорения: её бизнес по организации мероприятий рухнул из-за кризиса; он, бывший директор по персоналу, был уволен вместе с половиной сотрудников своей компании. Теперь они оба работают за зарплату, близкую к минимальной, и боятся, что не смогут выплачивать ипотеку. «Мы работали, чтобы добиться успеха, а теперь рушимся», — прокомментировала она. «Кажется, экономика улучшается, но не в нашу пользу».
Эта история, повторяющаяся миллионы раз по всей Европе, показывает, что деиндустриализация — это не абстрактное явление, а реальность, разрушающая жизни, семьи и целые сообщества.
13.6 Скрытые цели: Подрыв политической власти среднего класса
Как мы уже отмечали, за деиндустриализацией стояли конкретные политические цели. Первой и наиболее важной из них было уничтожение политических возможностей среднего класса, который в 1960-х годах стучался в двери власти. Коммунистические и социалистические партии Европы, а также рабочее движение в Соединенных Штатах угрожали нарушить баланс сил, который десятилетиями благоприятствовал капиталу.
Перенос производства за границу привел к разрушению профсоюзов, которые были главным противовесом власти капитала. Переместив заводы в страны, где рабочие не имели профсоюзных прав, где трудовое законодательство было слабым или отсутствовало, и где политические репрессии обеспечивали дисциплину, капитал устранил главное препятствие на пути к своему накоплению.
Вторая цель заключалась в получении большей прибыли благодаря чрезвычайно дешевой рабочей силе в азиатских странах, прежде всего в Китае. Разница в заработной плате между американцами и китайцами была (и остается) огромной, что позволяло корпорациям значительно увеличивать свою прибыль.
Эти две цели — политическая и экономическая — были тесно связаны. Уничтожение профсоюзной власти и среднего класса не было побочным продуктом переноса производства за границу; это была его основная цель. Как отмечается в анализе Института экономической политики, упадок среднего класса «не был неизбежен; это был политический выбор». Соединенные Штаты приняли решение «быть мировым потребителем, а не мировой фабрикой», и торговые соглашения, такие как НАФТА, привели к увольнению почти 683 000 американских рабочих, в основном в обрабатывающей промышленности.
13.7 Конец среднего класса: политические последствия
Исчезновение среднего класса — это не просто экономическое явление; это политическое явление с далеко идущими последствиями. Исторически средний класс был краеугольным камнем либеральной демократии: его способность к сбережениям, образование, гражданская активность и социальная мобильность были основой политической стабильности на Западе.
Уничтожив средний класс, финансовый капитализм создал условия для возникновения нового типа общества: общества, поляризованного между сверхбогатой элитой и массой бедных и обездоленных, без центра, который мог бы выступать в качестве буфера и посредника. Эта поляризация создала благодатную почву для авторитаризма, национализма и крайне правых сил, как отмечает Родрик: «Все эти события создали климат, особенно благоприятный для подъема демагогов и крайне правых политиков».
Исчезновение среднего класса также имело глубокие культурные последствия. Образование, некогда являвшееся основным средством социальной мобильности, стало недоступным для значительной части населения. Жилье, здравоохранение и образование превратились в роскошь, доступную только богатым. Обещание «американской мечты» — что каждое поколение будет жить лучше предыдущего — угасло, и значительная часть молодежи «больше не верит в будущее или в возможность достижения уровня жизни своих родителей».
13.8 Частичный вывод: Политический выбор, а не фатальное событие
Представленные в этой главе аргументы позволяют нам утверждать, что деиндустриализация Запада не была ни естественным, ни неизбежным явлением, а скорее результатом целенаправленной стратегии, разработанной и реализованной финансовой элитой для достижения конкретных политических и экономических целей. Поездка Киссинджера в Китай в 1971 году положила начало этому процессу, который ускорился в последующие десятилетия с вступлением Китая в ВТО и подписанием торговых соглашений, в которых интересы капитала ставятся выше интересов рабочих.
Последствия этой стратегии очевидны: потеря миллионов рабочих мест в обрабатывающей промышленности, исчезновение среднего класса, усиление неравенства, политическая поляризация, а также культурный и образовательный упадок. Средний класс, который в 1970 году составлял 61% взрослого населения США и обеспечивал 62% общего дохода, сократился до половины населения и приносит едва 43% дохода. Мечта о процветающем и стабильном обществе сменилась кошмаром поляризованного и раздираемого конфликтами общества.
Деиндустриализация не была предопределена судьбой; это был выбор. И, как любой выбор, ее можно отменить. Но для этого необходимо, во-первых, понять механизм; во-вторых, назвать ответственных за это; и в-третьих, создать альтернативы, которые поставят экономику на службу людям, а не наоборот .
;
Улица Риволи, Париж, во время карантина из-за COVID-19, 22 марта 2020 года. Пандемия выявила уязвимости, существовавшие и до неё. Фотография: Tangopaso / Wikimedia Commons, общественное достояние.
ГЛАВА 14
COVID-19 как триггер, а не как причина.
* * *
14.0 Примечание к цифрам и их обновлению
Эта глава была первоначально задумана во время локдауна 2020 года, когда пандемия была в самом разгаре, а экономические последствия только начинали проявляться. В то время прогнозы МВФ и Всемирного банка указывали на беспрецедентное глобальное сокращение, но консолидированные данные, которые сейчас подтверждают масштабы катастрофы, еще не были доступны. Данные, включенные в эту версию, взяты из отчетов, опубликованных в период с 2020 по 2025 год, и не меняют центрального тезиса: COVID-19 не был причиной системного кризиса, а скорее триггером, который ускорил и без того неизбежный коллапс.
14.1 Кризис, который уже назревал: структурный контекст
В предыдущих главах мы рассмотрели структурные противоречия капитализма: концентрацию богатства, огромную задолженность, зависимость от нефтедоллара и целенаправленную деиндустриализацию Запада. Все эти явления, отнюдь не независимые, являются частью одного и того же процесса: исчерпания модели накопления, достигшей своих исторических пределов.
Когда в конце 2019 года появился вирус SARS-CoV-2, мировая экономическая система уже находилась в состоянии крайней нестабильности. Общий мировой долг в четвертом квартале 2019 года достиг 255 триллионов долларов, что составляет более 322% мирового ВВП. Экономика США, главный двигатель глобального капитализма, была обременена хроническим бюджетным дефицитом и долгом, превышающим 26 триллионов долларов. Европа, тем временем, еще не полностью оправилась от кризиса суверенного долга 2010 года, и такие страны, как Греция, Италия и Испания, оставались в состоянии экономической стагнации и высокой безработицы.
В этом контексте пандемия не была причиной кризиса, а скорее катализатором, ускорившим уже начавшийся процесс упадка. Как отмечает Международный валютный фонд, пандемия «оказала серьезное влияние на мировую экономику», но это влияние не было бы столь разрушительным, если бы система уже не находилась на грани краха. Кризис COVID-19 в этом смысле аналогичен краху 1929 года: он не был непосредственной причиной, сделавшей его неизбежным, а скорее структурные противоречия, которые развивались на протяжении десятилетий.
14.2 Происхождение вируса: наука, политика и предположения
Одним из самых спорных аспектов пандемии стали дебаты о происхождении вируса. С первых месяцев 2020 года циркулировали предположения о том, что SARS-CoV-2 был создан в лаборатории, а именно в Уханьском институте вирусологии, где проводились исследования коронавирусов летучих мышей. Эта теория, подпитываемая геополитическими интересами и распространяемая без научных доказательств, служила для отвлечения внимания от структурных причин кризиса и для посева недоверия к учреждениям здравоохранения.
Однако научное сообщество ясно выразило свою позицию по этому вопросу. Подробный анализ генома SARS-CoV-2, опубликованный в журнале Nature Medicine, пришел к выводу, что нет никаких достоверных доказательств того, что вирус был известен вирусологам до его появления в декабре 2019 года, и что все признаки указывают на то, что, как и SARS-CoV и MERS-CoV, он, вероятно, эволюционировал в организме летучей мыши до момента передачи человеку. В статье отмечается, что теории лабораторного происхождения основаны на «предвзятых доказательствах», начиная от «отозванных препринтов и заканчивая грубо переоцененными данными спутниковых и мобильных телефонов, которые абсолютно ничего не доказывают о происхождении SARS-CoV-2».
В докладе Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) о происхождении вируса, подготовленном группой международных ученых, посетивших Ухань в январе 2021 года, исключается лабораторное происхождение пандемии и предполагается, что передача человеку, вероятно, произошла от летучей мыши через неопознанное третье животное. В докладе отмечается, что «крайне маловероятно», что коронавирус возник в результате несчастного случая или утечки патогенов из лаборатории.
Несмотря на научные доказательства, теория лабораторного происхождения сохраняется, подпитываемая политическими и медийными деятелями, заинтересованными в дискредитации Китая или, как мы увидим позже, в отвлечении внимания от истинных причин кризиса. Как отмечает журнал Nature Medicine, «истории о лабораторном происхождении обрели новую жизнь в качестве политической пропаганды, имеющей далеко идущие и крайне пагубные последствия».
14.3 ВОЗ и захват филантропии: роль Билла Гейтса
Действия Всемирной организации здравоохранения в связи с пандемией подверглись многочисленной критике, многие из которых были обоснованными. ВОЗ обвиняли в задержке с объявлением чрезвычайной ситуации в области здравоохранения, в первоначальной недооценке серьезности распространения инфекции в обществе и в недостаточной оперативности действий по координации глобальных ответных мер.
Но помимо управленческих ошибок, для нашего анализа особенно важен растущий вопрос о независимости ВОЗ от частных интересов. Исследование, проведенное Университетом королевы Марии в Лондоне и опубликованное в журнале BMJ Global Health, показало, как приоритеты ВОЗ искажаются из-за растущей зависимости от пожертвований Фонда Гейтса.
В период с 2000 по 2024 год Фонд Гейтса выделил Всемирной организации здравоохранения 640 грантов на общую сумму 5,5 миллиарда долларов. Более 80% этих грантов были направлены на борьбу с инфекционными заболеваниями, почти 60% — на борьбу с полиомиелитом и более половины — на программы вакцинации. В то же время на водоснабжение и санитарию было выделено всего 0,2% средств, а на неинфекционные заболевания — менее 1%, хотя именно они являются причиной 74% смертей в мире.
Фонд Гейтса стал вторым по величине источником финансирования ВОЗ, обеспечивая 9,5% ее доходов в период с 2010 по 2023 год. Эта финансовая зависимость вызывает вопросы о независимости решений ВОЗ, особенно в условиях пандемии, когда рекомендации по вакцинации, диагностическому тестированию и политике изоляции могут принести выгоду коммерческим интересам крупных фармацевтических компаний, в которые Гейтс также инвестировал.
Вопрос не в том, оказывал ли Фонд Гейтса прямое влияние на решения ВОЗ, а в том, должна ли глобальная организация здравоохранения зависеть от частных пожертвований, определяющих ее приоритеты. Как указывает исследование Университета королевы Марии, «финансовая мощь Фонда Гейтса позволяет ему оказывать влияние на рабочую программу ВОЗ». Это влияние в сочетании с неотложностью пандемии создало условия для того, чтобы решения в области здравоохранения соответствовали интересам фармацевтического капитала.
14.4 Экономические последствия: крупнейшая рецессия за столетие
Экономические последствия пандемии были разрушительными. В апреле 2020 года Международный валютный фонд прогнозировал, что мировая экономика сократится на 3% в 2020 году, что «намного хуже, чем зафиксировано» во время финансового кризиса 2008 года. Совокупные потери мирового ВВП в 2020 и 2021 годах из-за пандемического кризиса оценивались примерно в 9 триллионов долларов.
Особенно сильно пострадали развивающиеся экономики, где «потери доходов выявили и усугубили структурные уязвимости». Экономическая комиссия для Латинской Америки и Карибского бассейна (ЭКЛАК) задокументировала последствия в регионе, где экономический спад был особенно сильным из-за зависимости от экспорта сырьевых товаров и хрупкости систем социальной защиты.
Пандемия не только вызвала беспрецедентный экономический спад, но и ускорила процессы концентрации богатства и обнищания большинства населения, которые мы описывали в предыдущих главах. В то время как реальная экономика сокращалась, финансовые рынки пережили бум, подпитываемый беспрецедентной государственной поддержкой их экономик.
14.5 Вирус неравенства: миллионные прибыли во времена кризиса
В отчете Oxfam под названием «Вирус неравенства», опубликованном в январе 2021 года, убедительными цифрами было показано, как пандемия принесла выгоду самым богатым, одновременно обеднив самых бедных. В период с 18 марта по 31 декабря 2020 года состояние миллиардеров во всем мире увеличилось на 3,9 триллиона долларов, достигнув 11,95 триллиона долларов. Эта цифра эквивалентна общим расходам правительств всех стран G20 на борьбу с пандемией.
Совокупная прибыль десяти самых богатых людей мира во время пандемии достигла 540 миллиардов долларов. По данным Oxfam, этой суммы было бы достаточно, чтобы предотвратить обнищание населения планеты из-за вируса и оплатить вакцинацию для всех. Джефф Безос, основатель Amazon, к сентябрю 2020 года заработал столько денег, что мог бы выплатить 876 000 сотрудникам Amazon бонус в размере 105 000 долларов и при этом остаться таким же богатым, как и до пандемии.
Напротив, по оценкам Oxfam, в результате пандемии в нищету попало до 500 миллионов человек, что обратило вспять снижение уровня бедности в мире, наблюдавшееся в предыдущие два десятилетия. В Азии состояние 711 миллиардеров увеличилось на 1,5 триллиона долларов с марта 2020 года — этого достаточно, чтобы выплатить по 9000 долларов каждому из 157 миллионов человек, которых пандемия ввергла в нищету в этом регионе.
Эти цифры выявляют главный парадокс пандемии: в то время как миллионы людей потеряли работу, жилье и надежды, состояние самых богатых людей мира многократно увеличилось. Пандемия не была стихийным бедствием, затронувшим всех одинаково; это был кризис, который усугубил существовавшее ранее неравенство и перераспределил ресурсы от беднейших к богатейшим.
14.6 Инструментализация кризиса: хорошо поставленное представление?
Неизбежно возникает вопрос: была ли пандемия естественным явлением, использованным элитами, или же имела место преднамеренная манипуляция? В вашем оригинальном тексте к «Казино 5» вы выдвинули гипотезу, что коронавирус «мог быть разведывательной операцией» и что «кризис, предположительно вызванный им, — не более чем заблуждение, поскольку кризис был неизбежен, а вирус лишь ускорил его».
Эта гипотеза, хотя и спорная, находит некоторые подтверждения в анализе фактов:
Во-первых, политическая возможность. Пандемия разразилась в решающий момент: в год выборов в США, когда на кону стояло переизбрание Дональда Трампа. Кризис в сфере здравоохранения послужил оправданием для исключительных мер, которые при других обстоятельствах были бы немыслимы: массовые локдауны, закрытие границ, ограничения гражданских свобод и беспрецедентное государственное вмешательство в экономику.
Во-вторых, выгода для финансового капитала. Как мы видели, пандемия принесла астрономическую прибыль самым богатым, в то время как самые бедные пострадали от ее последствий. Этот переток богатства, который при нормальных обстоятельствах занял бы десятилетия, произошел за считанные месяцы.
В-третьих, контроль над повествованием. Теории заговора о происхождении вируса, продвигаемые политическими деятелями, заинтересованными в дискредитации Китая или отвлечении внимания, способствовали поляризации общественных дебатов и препятствовали серьезному анализу структурных причин кризиса.
В-четвертых, роль элиты. Такие фигуры, как Билл Гейтс и Джордж Сорос , которых мы анализировали в предыдущих главах, сыграли важную роль в борьбе с пандемией, будь то финансирование ВОЗ, разработка вакцин или продвижение политики изоляции. Их влияние на глобальные решения в области здравоохранения, хотя и трудно поддается количественной оценке, неоспоримо.
Однако важно отметить, что гипотеза о преднамеренной манипуляции не имеет убедительных научных доказательств. Научное сообщество, как мы видели, исключило лабораторное происхождение вируса, а теории, связывающие пандемию с глобальным заговором, неоднократно опровергались специалистами по проверке фактов. Что кажется очевидным, так это то, что финансовая и политическая элита смогла использовать кризис в своих целях, как это происходило и во всех предыдущих кризисах.
14.7 Частичный вывод: Триггер предсказанного кризиса
Представленные в этой главе аргументы позволяют нам утверждать, что COVID-19 не был причиной глобального экономического кризиса, а скорее спусковым механизмом, ускорившим и без того неизбежный коллапс. Структурные противоречия капитализма — концентрация богатства, огромная задолженность, зависимость от нефтедоллара и деиндустриализация — создали условия для системного кризиса, которому нужен был лишь провоцирующий фактор.
В этом смысле пандемия выполнила ту же функцию, что и крах 1929 года или обвал Lehman Brothers в 2008 году: это событие выявило уязвимости системы и позволило финансовой элите изменить ситуацию в свою пользу. Разница заключается в том, что на этот раз кризис проявился как чрезвычайная ситуация в области здравоохранения, что способствовало принятию мер, которые при других обстоятельствах вызвали бы массовое сопротивление.
Данные неопровержимо доказывают: в то время как реальная экономика сокращалась, а миллионы людей обнищали, миллиардеры увеличили свои состояния на 3,9 триллиона долларов. ВОЗ, зависящая от частного финансирования Фонда Гейтса, приняла рекомендации, которые соответствовали интересам фармацевтической промышленности. А публичные дебаты сосредоточились на теориях заговора о происхождении вируса, отвлекая внимание от истинных причин кризиса.
COVID-19 не был причиной кризиса; он стал его катализатором. Он не был причиной краха; он послужил предлогом для уже запланированной перестройки. И, как и во всех предыдущих кризисах, выгоду получили те же самые люди, что и всегда , в то время как подавляющее большинство населения понесло издержки этой перестройки.
;
ГЛАВА 15
Уоррен Баффет и сигнал тревоги
* * *
15.0 Примечание к рисункам и их обновлению
Эта глава была первоначально задумана в 2020 году, в течение нескольких недель после решения Уоррена Баффета продать акции своей авиакомпании. В то время масштабы сделки и ее последствия для экономики в целом только начинали осознаваться. Данные, включенные в эту версию, взяты из журналистских и финансовых источников, опубликованных в период с 2020 по 2021 год, и не меняют основной тезис: решение Баффета послужило предупреждающим сигналом о том, что финансовая элита, обладая привилегированной информацией, защищала себя от краха, в то время как остальной мир страдал от него.
15.1 Оракул из Омахи и его тень на рынке
Уоррен Баффет, известный в финансовом мире как «Оракул из Омахи», считается самым успешным инвестором в современной истории. Его компания, Berkshire Hathaway, на протяжении более пяти десятилетий стабильно превосходила рыночные показатели, что сделало Баффета одним из самых богатых людей на планете и, что еще важнее, бесспорным образцом для подражания для миллионов инвесторов по всему миру.
«Эффект Баффета» — широко известный феномен: когда Berkshire Hathaway объявляет о покупке или продаже акций, многочисленные институциональные и частные инвесторы склонны имитировать это решение, вызывая значительные колебания цен на соответствующие ценные бумаги. Это влияние делает Баффета не просто инвестором: он — лидер мнений, генератор уверенности или паники, а также индикатор направления рыночных колебаний.
По этой причине любое значительное действие Berkshire Hathaway тщательно анализируется финансовыми аналитиками и специализированными СМИ. И ни одно из ее действий не обсуждалось так широко и не было столь показательным, как решение, принятое Баффетом в апреле 2020 года, в разгар пандемии COVID-19.
15.2 Решение: Полная ликвидация воздушного сектора
2 мая 2020 года во время ежегодного собрания акционеров Berkshire Hathaway, которое проводилось в виртуальном формате из-за пандемии, Уоррен Баффет объявил о решении, которое потрясло финансовые рынки: его компания продала всю свою долю в четырех крупнейших американских авиакомпаниях.
Проданный пакет акций, оцениваемый на конец 2019 года более чем в 4 миллиарда долларов, включал позиции в United Airlines, American Airlines, Southwest Airlines и Delta Air Lines. По состоянию на декабрь 2019 года Berkshire владела 42,5 миллионами акций (10% доли) в American Airlines, 58,9 миллионами (9,2%) в Delta, 51,3 миллионами (10,1%) в Southwest и 21,9 миллионами (7,6%) в United.
С 2016 года, когда Баффет решил вернуться в сектор, от которого отказался десятилетиями ранее после дорогостоящих инвестиций в USAir, он инвестировал от 7 до 8 миллиардов долларов, чтобы накопить эти активы. Однако продажа была осуществлена «в основном, даже со значительными убытками», как признал сам Баффет.
15.3 Заявления Баффета: «Мир изменился»
Слова Баффета, прозвучавшие на собрании акционеров, были особенно показательными и, по мнению многих аналитиков, тревожными. «Мир для авиакомпаний изменился», — заявил он. Он добавил: «Я не знаю, как именно он изменился, и ожидаю, что ситуация довольно скоро нормализуется».
Но затем последовало еще более мрачное заявление: «Я не знаю, изменили ли американцы свои привычки или изменят ли они их из-за затянувшегося периода». Баффет выразил обеспокоенность тем, что «есть определенные отрасли, и, к сожалению, я думаю, что авиационная отрасль, среди прочих, действительно страдают от приостановки работы, вызванной событиями, не зависящими от нас».
На вопрос о том, продал ли он все свои акции авиакомпаний, Баффетт ответил утвердительно и объяснил свою инвестиционную философию: «Когда мы что-то продаем, очень часто это вся наша доля. Мы не сокращаем позиции. Мы так не поступаем». В заключение он сказал: «Когда мы меняем свое мнение, мы не принимаем полумер».
Помимо риторики, Баффетт предложил конкретный диагноз: «У вас слишком много самолетов», — заявление, указывающее на структурный избыток мощностей, который пандемия лишь выявила. Он также предупредил, что «мы не будем финансировать ни одну компанию, которая... по нашему мнению, в будущем будет поглощать большие суммы денег».
15.4 Контекст: Исторические убытки Berkshire Hathaway
Решение Баффета о ликвидации своих авиационных активов было принято на фоне беспрецедентных убытков его собственной компании. В те же выходные, когда было сделано это объявление, Berkshire Hathaway сообщила о чистом убытке в размере 49,75 млрд долларов за первый квартал 2020 года, что эквивалентно 30 653 долларам на акцию класса А. Эта цифра отражает 54,52 млрд долларов инвестиционных убытков, в основном по обыкновенным акциям.
Годом ранее, за тот же период, чистая прибыль Berkshire составила 21,66 миллиарда долларов, или 13 209 долларов на акцию. Разница была, мягко говоря, ошеломляющей.
Потери были вызваны масштабным обвалом фондового рынка, в результате которого индекс S&P 500 упал на 20% в первом квартале. Но особенно резкое падение наблюдалось в нескольких крупных активах Berkshire, включая American Express, Bank of America, Wells Fargo и, конечно же, четыре авиакомпании. Акции этих авиакомпаний упали на 62,9%, 58,7%, 45,8% и 69,7% соответственно с начала года.
15.5 «Эффект Баффета» и его последствия
Решение Баффета было далеко идущим шагом. Оно имело немедленные и далеко идущие последствия для авиационной отрасли и для финансовых рынков в целом.
Во-первых, масштабная распродажа акций авиакомпаний компанией Berkshire Hathaway способствовала дальнейшему снижению цен, усугубив убытки для других инвесторов, владеющих акциями в этом секторе. «Эффект Баффета», который привел к росту акций авиакомпаний после покупки Berkshire, теперь привел к их снижению после продажи.
Во-вторых, это решение послало четкий сигнал рынку: если самый успешный в мире инвестор, который сделал ставку на авиакомпании в 2016 году и годами защищал свои инвестиции, теперь выходит из бизнеса с убытком, это означает, что сектор столкнулся не просто с временным кризисом. Это означает, что «мир изменился» навсегда, как и заявлял сам Баффет.
В-третьих, и, пожалуй, самое важное, решение Баффета показало, что финансовая элита, обладая инсайдерской информацией и превосходными аналитическими способностями, предпринимала шаги для защиты от краха, в то время как остальной мир все еще обсуждал, будет ли кризис кратковременным или затяжным. Баффет не стал ждать развития пандемии; он действовал. И он действовал с убежденностью человека, который понимает, что надвигающийся сценарий настолько ужасен, что оправдывает принятие существенных потерь, чтобы избежать еще больших.
15.6 Ирония истории: ошибка или успех?
В течение месяцев и лет после продажи акции авиакомпаний пережили впечатляющее восстановление. С момента достижения минимального уровня в мае 2020 года акции American и Southwest выросли более чем на 80%, а United и Delta — примерно на 70%. Акции United подорожали более чем на 200% по сравнению с минимумом, а акции American — на 190%.
Это восстановление заставило некоторых аналитиков усомниться в решении Баффета. Совершил ли «Оракул из Омахи» ошибку? Не ошибся ли он, продав акции на самом низком уровне рынка?
Однако такое поверхностное прочтение упускает из виду несколько важных факторов. Во-первых, Баффет не продал акции на самом низком уровне; он продал их после того, как цена уже существенно упала, но до того, как она достигла своего минимума. Во-вторых, восстановление авиационного сектора не было равномерным и не во всех случаях вернулось к допандемийному уровню. В-третьих, и это самое важное, Баффет оценивает свои инвестиции не в месяцах или годах, а в десятилетиях. Его решение выйти из авиационного сектора отражало убеждение в том, что отрасль структурно изменилась и больше не предлагает той доходности, которую он требовал.
Как предупреждал сам Баффет десятилетия назад: «Авиационный бизнес был необычайным. За последнее столетие он поглотил капитал, как почти никакой другой бизнес». По его мнению, пандемия лишь ускорила процесс упадка, который и без того был неизбежен.
15.7 Предупреждающий знак: что знал Баффет
Помимо правильности или неправильности его решения с чисто финансовой точки зрения, для нашего анализа важно то, что решение Баффета раскрывает о том, как работает система.
Баффет, как долгосрочный инвестор, не принимает решений, основанных на панике или краткосрочных спекуляциях. Его решение о ликвидации своих позиций в авиационной отрасли стало результатом тщательного анализа структурных условий отрасли и экономики в целом. И результаты этого анализа оказались достаточно серьезными, чтобы оправдать существенные убытки и выход из сектора, в который он инвестировал миллиарды.
Вопрос, который мы должны себе задать: если Баффет, обладая всей своей информацией, опытом и аналитическими способностями, пришел к выводу, что авиационная отрасль обречена, а экономика столкнулась с кризисом беспрецедентных масштабов, что это говорит нам об истинном состоянии системы? Что знал Баффет, чего не знали мы?
Ответ прост: Баффет знал то, что мог знать любой внимательный наблюдатель мировой экономики: структурные противоречия капитализма — концентрация богатства, огромный долг, деиндустриализация, зависимость от нефтедоллара — достигли точки невозврата. Пандемия не была причиной кризиса; она стала его катализатором. И Баффет, подобно старому морскому волку, пережившему множество кризисов, знал, что пора уйти из казино, прежде чем оно обанкротится.
15.8 Частичный вывод: Сигнал, который никто не хотел видеть
Информация, представленная в этой главе, позволяет нам утверждать, что решение Уоррена Баффета о ликвидации своей доли в авиационном секторе в апреле 2020 года было тревожным сигналом, который, к сожалению, мало кто смог правильно истолковать.
Баффет, с присущей ему честностью, признал, что «совершил ошибку», инвестируя в авиакомпании. Но его ошибка заключалась не в инвестировании, а в недооценке хрупкости всей системы. Когда разразилась пандемия, Баффет отреагировал со скоростью и решимостью человека, который понимает, что время на исходе и что необходимо защитить капитал, пока не стало слишком поздно.
Продажа акций авиакомпаний на сумму более 4 миллиардов долларов, осуществленная «даже при существенных убытках», была не паникой, а дальновидностью. Это было признание того, что «мир изменился» и что правила игры, которые десятилетиями управляли мировой экономикой, больше не действуют.
Баффет не был одинок в этой оценке. Другие крупные инвесторы, как мы видели в предыдущих главах, также выводили свои фишки из казино. Джордж Сорос, Билл Гейтс и другие члены мировой финансовой элиты предпринимали аналогичные шаги, защищая свои состояния, пока остальной мир готовился к последствиям кризиса.
Предупреждающий знак был налицо, ясный и видимый для любого, кто хотел его увидеть. Но большая часть населения, поглощенная неотложностью пандемии и медийным нарративом, представлявшим вирус как единственную причину кризиса, не смогла его истолковать. А когда структурный кризис стал очевидным, было уже слишком поздно защищаться.
;
;
Брест, Франция. Этот атлантический порт был частью европейского маршрута, навсегда запечатлевшегося в памяти автора. Фотография: Schorle / Wikimedia Commons, CC BY-SA 3.0.
Париж. Одна из остановок на пятнадцатидневном пути, которая запомнилась автору интенсивностью человеческих встреч. Фотография: Cayla / Wikimedia Commons, CC BY-SA 3.0.
Киев, вид с колокольни Софийского монастыря. Город, тесно связанный с образованием и жизненным опытом автора. Фотография: Sajmon / Wikimedia Commons, общественное достояние.
Монпелье, Франция. Еще один город, связанный с теми пятнадцатью днями путешествия, бесед и воспоминаний. Фотография: G. Mannaerts / Wikimedia Commons, CC BY-SA 4.0.
ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ
Пятнадцати дней было достаточно.
Европа, которую помнят через ее народ.
Пятнадцати дней оказалось достаточно, чтобы открыть для себя то, чего не смогли бы показать никакие экономические статистические данные: чуткость, сопереживание и человеческую щедрость целого континента.
Это было всего пятнадцать дней, но они пролетели с такой интенсивностью, что до сих пор остаются в моей памяти. Путешествие между Киевом, Лионом, Монпелье, Брестом и Парижем, а затем снова на восток, перестало быть просто перемещением между городами и странами и превратилось в череду человеческих встреч.
Во время той поездки я познакомился с французами из совершенно разных миров: физиками и инженерами, связанными с ядерной энергетикой, железнодорожниками, привыкшими организовывать движение тысяч путешественников, и людьми, которые, несмотря на свои профессиональные обязанности, проявляли удивительную готовность выслушать, помочь и поделиться.
Появились и чилийские артисты, в том числе люди, связанные с латиноамериканской музыкой, а также скандинавские туристы, с которыми я, вероятно, никогда бы не познакомился, если бы не это уникальное совпадение. Каждый из них вошёл в мою жизнь на несколько часов или дней, а затем продолжил свой путь. И всё же некоторые короткие встречи обладают странной способностью длиться десятилетиями.
Никто из них не знал, что оставляет свой след. Я тогда тоже этого не понимал.
Лишь намного позже я понял, что эти пятнадцать дней стали небольшим уроком цивилизации. В Бресте неверный поворот открыл мне щедрость незнакомцев, готовых посвятить свое время, найти решения и даже поделиться ресурсами с молодым иностранцем, которого они, вероятно, больше никогда не увидят. В других местах разговор, указания, жест гостеприимства или неожиданная помощь были достаточны, чтобы превратить неуверенность в доверие.
Общества состоят не только из институтов, финансовых систем, договоров, валют, отраслей промышленности или правительств. В конечном счете, они состоят из людей. И зачастую существует огромная пропасть между противоречиями структуры и человеческими качествами тех, кто в ней живет.
Вот почему, когда много лет спустя я размышлял о бедной Европе и писал о ней, я никогда не делал этого из презрения. Совсем наоборот. Возможно, именно потому, что я знал другую Европу — Европу спонтанных разговоров, гостеприимства, неожиданной помощи, интеллектуального любопытства и солидарности между незнакомцами, — я мог с большей обеспокоенностью наблюдать за трудностями, которые начинали накапливаться на ней.
Я познакомился не только с его зданиями, поездами или учреждениями. Я познакомился с его людьми.
И, возможно, в этом кроется один из самых глубоких парадоксов в истории: общество может обладать огромным запасом интеллекта, культуры, чуткости и человеческой солидарности, и в то же время оказаться в ловушке экономических и политических структур, которые постепенно сужают его возможности в принятии решений.
Эти пятнадцать дней научили меня тому, чего я не забыл: мы никогда не должны путать кризис системы с человеческой ценностью людей, живущих в ней.
Вот почему я говорю «Бедная Европа» с беспокойством, а не с презрением; с памятью, а не с обидой. Потому что, прежде чем анализировать ее долги, зависимость, промышленные кризисы или относительную потерю ею центральной роли, мне посчастливилось побывать в небольшой ее части и обнаружить за границами и культурными различиями нечто гораздо более фундаментальное: человеческую способность признавать другого . как похожий .
ИНТЕРЛЮДИЯ
Бедная Европа
Когда центр доски обнаруживает свои собственные пределы
* * *
Название «Бедная Европа» — это не сентиментальная жалоба и не простая географическая отсылка. В рамках логики этого произведения Европа выступает в роли исторического сгустка: пространства, которое на протяжении веков занимало центр глобальной экспансии и которое сегодня позволяет нам с особой ясностью наблюдать за некоторыми противоречиями, пронизывающими глобальное казино.
Первое из этих противоречий носит финансовый характер. В предыдущих главах долг предстает как механизм, способный на время поддерживать то, что распределение и производство уже не могут сбалансировать самостоятельно. В европейском случае эта динамика приобретает особенно чувствительный аспект, поскольку она сочетается с общими правилами, различными национальными экономиками и неравными возможностями для маневрирования. В этом случае долг перестает быть абстрактной фигурой и становится борьбой за власть принятия решений.
Второе противоречие носит продуктивный характер. Упадок промышленности и хрупкость среднего класса здесь рассматриваются не как отдельные явления. В книге утверждается, что за каждым закрывающимся заводом, каждой исчезнувшей стабильной работой и каждой семьей, опустившейся по социальной лестнице, стоит нарушение политического равновесия. Неуверенный в себе средний класс потребляет иначе, голосует иначе и иначе представляет себе будущее. В итоге экономика проникает в коллективное сознание.
Третий фактор напряженности — геополитический. Европа оказалась между историческими союзами, экономической зависимостью и миром, который больше не организован вокруг единого центра. В этом переходном периоде вопрос уже не сводится к тому, кто обладает большим богатством или военным потенциалом, а к тому, кто сохраняет возможность определять свои приоритеты без диктата со стороны других игроков.
Вот почему выражение «Бедная Европа» на этих страницах имеет более глубокий смысл, чем просто материальная нищета. Оно указывает на потенциальную потерю автономии, видения и уверенности в самом проекте. Континент может оставаться богатым в абсолютном выражении и при этом испытывать сокращение своего исторического влияния на принятие решений. Он может сохранять развитые институты и одновременно обнаруживать, что эти институты управляют противоречиями, которые они больше не знают, как разрешить.
Европа также служит предостережением для остального мира. Если регион с накопленным капиталом, инфраструктурой, знаниями и институциональными традициями может оказаться в ловушке долгов, деиндустриализации и борьбы за власть, то ни один регион не застрахован от системных противоречий. Проблема не ограничивается одной страной; она связана с формой социальной организации.
Но в названии также заложена возможность. Признание уязвимости — это не то же самое, что объявление поражения. С точки зрения этой книги, кризисы — это моменты, когда скрытое становится видимым. Поэтому Европа может быть символом истощения, но также и ареной для переоценки: возможностью задать себе вопрос, что она должна производить, что она должна защищать, что она должна решать самостоятельно и какой общественный договор она может поддерживать в менее стабильном мире.
В этом смысле «Бедная Европа» не ставит точку в диагнозе. Она открывает новую. И она заставляет нас вернуться к центральному вопросу «Казино 5»: когда правила игры перестают гарантировать общее будущее, достаточно ли продолжать делать ставки или пришло время обсудить правила?
;
ЧАСТЬ III
ИСТОРИЧЕСКИЙ ПОРОГ
Реконфигурация, неопределенность и возможности
* * *
Третья часть объединяет сценарии, открывшиеся после исчерпания предыдущих механизмов. Она не предполагает предопределенности исхода: в ней рассматривается переходный период, его риски и возможные формы реорганизации власти.
Таким образом, казино приходит к своему последнему вопросу. Если стабильность временна, а расширение имеет пределы, что произойдет, когда система должна будет трансформироваться, не имея при этом компенсационных возможностей?
;
Европейский парламент в Страсбурге. Будущее Европы также зависит от способности ее институтов реагировать на экономические, социальные и геополитические противоречия. Фотография: FrDr / Wikimedia Commons, CC BY-SA 4.0.
ГЛАВА 16
Будущее: крах или новая модель?
* * *
16.0 Примечание к цифрам и их обновлению
Эта глава была задумана еще в 2020 году, когда сценарий системного коллапса казался далекой, почти апокалиптической перспективой. В то время война на Украине еще не разразилась, Дональд Трамп еще не вернулся на пост президента, а блок БРИКС еще не начал свою экспансию. Данные и ссылки на события после 2020 года были включены, чтобы предложить читателю обновленный обзор геополитических событий, не изменяя при этом центральный тезис: глобальный капитализм вступает в свою терминальную фазу, и мир находится в процессе перехода к новому порядку, контуры которого только начинают вырисовываться.
16.1 Конец однополярного порядка
В предыдущих главах мы рассмотрели структурные противоречия капитализма: концентрацию богатства, огромную задолженность, зависимость от нефтедоллара, преднамеренную деиндустриализацию и использование пандемии в качестве триггера для уже назревающего кризиса. Однако все эти явления происходят не в вакууме; они разворачиваются в контексте геополитического порядка, который на протяжении более трех десятилетий находится под доминированием одной сверхдержавы: Соединенных Штатов.
Однако однополярный порядок, возникший после распада Советского Союза в 1991 году, подходит к концу. Как отмечается в анализе Chatham House, «упадок Запада и подъем «других» приведут к новому мировому порядку». Этот новый порядок, далекий от простого продолжения старого, будет характеризоваться рассредоточением власти между множеством игроков: Китаем, Индией, Бразилией, Россией, Европейским союзом и восходящими державами Ближнего Востока и Африки.
По мнению различных аналитиков, 2025 год стал «поворотным моментом, в котором широко обсуждаемый „международный порядок, основанный на правилах“ окончательно распался». Этот порядок, установленный после Бреттон-Вудских соглашений в конце Второй мировой войны, был разработан с учетом интересов победителей, «в частности, страны, участвовавшей в конфликте, не сделав ни единого выстрела на своей территории». Сегодня эта модель уступает место транзакционной геополитике, обусловленной потерей западного влияния в рамках многостороннего сотрудничества, которое переписывает правила.
16.2 Возвышение стран Глобального Юга и БРИКС
Главный вызов однополярному порядку исходит от так называемого «Глобального Юга» — группы развивающихся стран, которые благодаря стратегическим альянсам и научно-техническим достижениям завоевывают долю рынка и распространяют свое влияние на мировой арене. Блок БРИКС — Бразилия, Россия, Индия, Китай и Южная Африка — стал важнейшей политической и экономической платформой для этого движения.
Группа БРИКС, объединяющая почти половину населения мира на четырех континентах и почти четверть мирового ВВП, похоже, обречена стать крупной международной платформой, представляющей интересы стран Глобального Юга. На саммите 2023 года в Южной Африке к участию в организации были приглашены Аргентина, Египет, Эфиопия, Иран, Саудовская Аравия и Объединенные Арабские Эмираты, а также десятки других претендентов. По мнению аналитиков, это событие «глубоко изменит будущий международный порядок».
Однако важно не преувеличивать прогресс блока. Как отмечает один критический анализ, саммит БРИКС, состоявшийся в Рио-де-Жанейро 6 и 7 июля 2025 года, не принес серьезного конкретного прогресса в направлении дедолларизации. Термин «дедолларизация» нигде не встречается в итоговой декларации из 126 пунктов. БРИКС не хотят единой валюты, и в итоговой декларации нет упоминания о ее создании.
В 2024 году сам Владимир Путин прямо заявил, что единая валюта не входит в число его целей: «Я слышал во многих дискуссиях на экспертном уровне и в журналистских кругах, что нам следует подумать о создании единой валюты. Но говорить об этом пока рано. И таких целей у нас нет». Он добавил: «Мы не пытались отказаться от доллара и не пытаемся этого сделать».
Таким образом, дедолларизация «остается отдаленной перспективой». Но сам факт того, что она обсуждается, и что такие страны, как Китай, Россия и Индия, изучают альтернативы доллару в своих двусторонних сделках, указывает на то, что доминирование американской валюты больше не является бесспорным.
16.3 Война на Украине и её последствия
Конфликт на Украине, начавшийся с российского вторжения в феврале 2022 года, стал катализатором геополитических изменений, свидетелями которых мы являемся. Западные экономические санкции против России оказали значительное влияние на развивающиеся экономики стран Глобального Юга.
Во-первых, энергетические санкции и разрыв экономических связей России нарушили относительно стабильные отношения спроса и предложения, существовавшие на международном энергетическом рынке. С прекращением российско-европейского энергетического сотрудничества российская энергетическая промышленность была вынуждена обратиться к рынку Азиатско-Тихоокеанского региона, экспортируя нефть и газ по низким ценам. Этот стратегический ответ оказал значительное давление на других производителей энергии, изменив геополитический ландшафт и баланс международных политических и экономических сил.
Во-вторых, экономические санкции привели к реорганизации международной цепочки поставок. Поскольку западные компании и поставщики уходят с российского рынка, Россия вынуждена искать новые источники товаров и комплектующих, что открывает значительные возможности для бизнеса компаний из других стран.
Тем временем украинская экономика оказалась в плачевном состоянии. Несмотря на незначительный рост ВВП, экономический кризис остается серьезным, 9 миллионов человек живут в нищете. Война привела к формированию диаметрально противоположных экономических моделей в России и Украине, обе в равной степени сформированные давлением войны.
16.4 Выход США из НАТО и конец НАТО
Одним из наиболее значительных явлений нового геополитического ландшафта является частичный отказ Соединенных Штатов от своей роли гаранта европейской безопасности. Во время своего второго срока Дональд Трамп сократил поддержку США Украине и поставил под сомнение приверженность США НАТО.
Этот вывод войск не является полным, но его последствия уже ощущаются. В октябре 2025 года Министерство обороны Румынии объявило, что Соединенные Штаты выведут часть своих войск, дислоцированных на базе НАТО «Михаил Когальничану», в связи с новыми приоритетами администрации Трампа. Также планируется вывод половины из 20 000 военнослужащих, которых администрация Байдена развернула в 2022 году для усиления обороны стран, граничащих с Украиной.
Полный выход США из европейского альянса безопасности, хотя и еще не окончательно согласованный, «резко ослабит влияние США на европейские страны и лишит Вашингтон важных военных и логистических баз и инфраструктуры». Европейский союз, со своей стороны, был отстранен от переговоров, возглавляемых Путиным и Трампом.
Этот вакуум власти заполняется другими державами. Как указывает анализ Chatham House, отказ Соединенных Штатов от своей международной роли не приведет к глобальному коллапсу, а скорее к появлению «многоуровневого» порядка, в котором «реглобализация» будет осуществляться под руководством Азии и стран Глобального Юга.
16.5 Возвышение Китая и конец нефтедоллара
Китай, вторая по величине экономика мира, готов стать главным бенефициаром продолжающегося геополитического перехода. Подъем Китая не является новым явлением, но в последние годы он ускорился. К 2025 году Пекину придется решать сложные внутренние проблемы и бороться с растущей стратегической конкуренцией с Соединенными Штатами.
Одним из важнейших фронтов в этой конкуренции является вызов доминированию доллара. Китай работает над созданием альтернатив доллару в торговле энергоносителями. Индия уже использует китайский юань для покупки российской нефти, а западные санкции против России привели к тому, что торговля китайским юанем достигла новых максимумов.
Согласно данным МВФ, в 2025 году на доллар США приходилось примерно 57% валютных резервов, а на евро — около 20%. Хотя доллар остается доминирующей валютой, его доля постепенно снижалась в последние десятилетия. Конфликт на Украине может стать катализатором ослабления доминирования нефтедоллара и появления «нефтеюаня».
Однако Китай сталкивается со значительными ограничениями. Из-за правительственных постановлений Китая юань не может свободно обмениваться на другие валюты по рыночным курсам, что ограничивает его потенциал в качестве глобальной резервной валюты. Кроме того, китайская экономика демонстрирует признаки замедления, и прогнозируется, что темпы роста будут ниже, чем в предыдущем десятилетии.
16.6 Новый многополярный порядок
Формирующийся сценарий — это многополярный мир, где власть распределена между множеством действующих лиц. Однако этот новый порядок не будет простым продолжением старого и не будет возвращением к балансу сил времен холодной войны. Как отмечает ученый Амитав Ачарья, формирующийся порядок будет характеризоваться «мультиплексностью»: системой, в которой ни одна нация или группа держав не будет доминировать, и где глобализация и глобальное сотрудничество будут принимать различные формы.
Многополярность — это не вариант, а реальность, которая уже набирает обороты. Как заявил министр иностранных дел России Сергей Лавров на саммите БРИКС 2025 года: «Укрепление многополярного миропорядка перед лицом фундаментальных преобразований в международной системе является одной из важнейших задач БРИКС и всего международного сообщества».
Однако этот новый порядок не будет ни мирным, ни стабильным. Как указывается в одном анализе, мы переживаем «перерыв в старом однополярном порядке, который отказывается умирать, совпадающий с рождением нового трехполярного порядка (который будет четырехполярным с Индией), который еще не полностью сформировался, что объясняет хаотическую динамику продолжающегося перехода».
16.7 Сценарий развития Латинской Америки и Карибского бассейна
В новых геополитических условиях Латинская Америка и Карибский бассейн сталкиваются как с вызовами, так и с возможностями. В регионе, традиционно зависящем от экспорта сырьевых товаров и влияния Соединенных Штатов, открываются новые возможности для маневра.
Формирование Глобального Юга, возглавляемое БРИКС, предоставляет странам Латинской Америки возможность диверсифицировать свои экономические и политические отношения. Аргентина, например, была приглашена в БРИКС в 2023 году, хотя ее участие остается неопределенным из-за изменений в правительстве. Бразилия, как один из основателей блока, играет ведущую роль в формировании интересов региона.
Однако регион также сталкивается с рисками. Замедление глобального роста, падение цен на сырьевые товары и геополитическая неопределенность могут усугубить структурную уязвимость экономик Латинской Америки. По состоянию на сентябрь 2025 года государственный долг латиноамериканских государств составлял 51,8% ВВП региона, а общий внешний долг превышает 2 триллиона долларов США. Зависимость от доллара и международных финансовых рынков остается уязвимым фактором.
16.8 Частичные выводы: Переход как возможность
Представленные в этой главе аргументы позволяют нам утверждать, что мир погружен в геополитический переход исторического масштаба. Однополярный порядок, возникший после распада Советского Союза, подходит к концу, уступая место многополярному порядку, в котором власть распределена между множеством действующих лиц.
Однако этот переход не будет ни мирным, ни линейным. Война на Украине, торговая война Трампа, стратегическая конкуренция между Китаем и Соединенными Штатами, а также перестройка глобальных альянсов — это проявления процесса распада и перестройки, который еще не достиг равновесия.
Для Латинской Америки этот переход представляет собой одновременно и возможность, и риск. Возможность диверсифицировать экономические и политические отношения, снизить зависимость от доллара и международных финансовых рынков, а также создать альянсы со странами Глобального Юга. Риск же – оказаться в ловушке хаотической динамики переходного периода, пострадать от последствий глобального экономического спада и увидеть усугубление своих структурных уязвимостей.
Остается открытым вопрос: смогут ли народы Латинской Америки и всего мира воспользоваться этим переходным периодом для построения альтернативной модели, или же они останутся лишь наблюдателями и жертвами игры, правила которой им неизвестны и в которой они никогда не хотели участвовать?
;
ГЛАВА 17
Выводы: Сумерки империи и рассвет неопределенности
* * *
17.0 Примечание к рисункам и их обновлению
Эта заключительная глава, как и предыдущие, обогащена данными и событиями, произошедшими после 2020 года, чтобы предложить всесторонний взгляд на эволюцию системы. То, что в первоначальной версии этой работы было представлено как гипотеза — неминуемый крах глобального капитализма — подтвердилось за прошедшие годы. Война на Украине, возвращение Трампа, расширение БРИКС и распад международного порядка — это лишь проявления процесса деградации, который уже был диагностирован на предыдущих страницах.
17.1 Краткое изложение аргумента: Кризис как судьба
В предыдущих девяти главах мы развивали тезис, который, как мы надеемся, был достаточно обоснован: глобальный капитализм переживает свою заключительную фазу, и кризис, который мы переживаем сегодня, не является случайностью или результатом непредсказуемых внешних факторов, а логическим и необходимым следствием его структурных противоречий.
Наш анализ начался с выдвижения фундаментальной аксиомы: именно внутренняя структура капиталистических социально-экономических отношений привела мировую экономику к хаосу. Эта предпосылка, которую мы представили как самоочевидную в главе 8, подтверждается каждой из последующих глав.
Концентрация богатства в руках немногих, огромная задолженность государств, зависимость от нефтедоллара, преднамеренная деиндустриализация Запада, использование пандемии в своих целях, демобилизация среднего класса и исчерпание границ капиталовложений — все это звенья одной цепи, которая неизбежно ведет к краху.
17.2 Механизмы управления: идеально сплетенная сеть
Одним из наиболее значимых результатов этой работы стало выявление механизмов, посредством которых финансовая элита осуществляет контроль над государствами и населением. Эти механизмы, будучи отнюдь не независимыми, образуют часть идеально выстроенной сети, гарантирующей воспроизводство существующего порядка.
Долг как инструмент подчинения (Глава 11): Долг стал самым эффективным оружием финансового капитала. С помощью условных кредитов, бессрочного рефинансирования и навязывания программ корректировки такие институты, как МВФ и Всемирный банк, сумели подчинить себе страны Глобального Юга, извлечь из них ресурсы и диктовать им свою политику. Аргентинский случай с его 23 несостоявшимися соглашениями с МВФ и растущей спиралью задолженности является показательным примером этого механизма.
Петродалор как столп гегемонии (Глава 12): Соглашение 1973 года между Соединенными Штатами и Саудовской Аравией позволило доллару сохранять доминирование более пяти десятилетий, финансируя дефицит бюджета США и формируя мировую торговлю энергоносителями. Однако система нефтедоллара находится в упадке, ей угрожает рост влияния Китая, поиск финансовых альтернатив странами-производителями и растущее недоверие к доллару как резервной валюте.
Деиндустриализация как политическая стратегия (Глава 13): Перемещение производства в Азию не было естественным явлением, а преднамеренным решением, направленным на подрыв политической власти среднего класса и профсоюзов на Западе. Поездка Киссинджера в Китай в 1971 году положила начало этому процессу, который имел разрушительные последствия для социальной и политической структуры Соединенных Штатов и Европы.
COVID-19 как стратегический триггер (Глава 14): Пандемия не была причиной системного кризиса, а скорее катализатором, который ускорил и без того неизбежный коллапс. В то время как реальная экономика сокращалась, а миллионы людей обнищали, миллиардеры увеличили свои состояния на 3,9 триллиона долларов. ВОЗ, зависящая от частного финансирования Фонда Гейтса, приняла рекомендации, соответствующие интересам фармацевтической промышленности, в то время как общественные дебаты сосредоточились на теориях заговора о происхождении вируса.
Предупреждающий знак Баффета (Глава 15): Решение Уоррена Баффета продать акции своей авиакомпании в апреле 2020 года было явным предупреждением: финансовая элита знала, что «мир изменился» и что правила игры больше не те. Баффет, подобно старому морскому волку, пережившему множество кризисов, вышел из казино до того, как оно обанкротилось.
17.3 Война на Украине и конец однополярного порядка
Война на Украине, разразившаяся в феврале 2022 года, является наиболее ярким проявлением описанного нами системного кризиса. Это не единичный конфликт, а скорее симптом международного порядка, который близится к своему завершению.
Расширение НАТО на восток: Как мы анализировали в предыдущем разделе, расширение НАТО на восток, по мнению Москвы, стало фактором, спровоцировавшим вторжение. Атлантический альянс, не распавшийся после холодной войны, расширился до самых границ России, включив в себя 14 новых стран из бывшего советского блока. Возможность включения Украины и Грузии стала поворотным моментом, приведшим к войне.
Роль Джорджа Сороса в дестабилизации Украины: Как мы уже отмечали, фонды Джорджа Сороса сыграли ключевую роль в продвижении «цветных революций» в Восточной Европе, включая Украину. Посредством финансирования, обучения активистов и поддержки оппозиционных движений Сорос способствовал созданию политических условий, которые привели к свержению пророссийского правительства в 2014 году, проложив путь к нынешнему конфликту.
Война как проявление системного коллапса: конфликт на Украине — это не просто война между двумя странами; это поле битвы, где разыгрываются интересы великих держав. Война — это проявление исчерпания однополярной модели господства и отказа Запада признать Россию легитимным игроком на международной арене. Разделение мира на макрорегионы, которое мы предсказывали в главе 16, материализуется прямо на наших глазах.
17.4 Духовный яд: моральная деградация капитализма
Один из аспектов, который мы хотели подчеркнуть на протяжении всей этой работы, — это моральное и духовное измерение кризиса. Капитализм не просто разоряет людей финансово; он отравляет душу.
Реальность лишает человека добродетелей: эта реальность — эта система — обладает силой лишить человека добродетелей и внести духовный яд, который разъедает сами основы его человечности. Честность становится препятствием; сочувствие — слабостью; верность — роскошью; достоинство — предметом роскоши; способность удивляться и бунтовать атрофируется; любовь сводится к простой химии; надежда становится наивной; совесть притупляется.
Социальная инженерия как инструмент контроля: за этой моральной деградацией скрываются систематические попытки социальной перестройки, истоки которых можно проследить до исследовательских центров, таких как Тавистокский институт, пионер в методах психологического манипулирования. Эти методы, отточенные за десятилетия, использовались для продвижения культурных программ, которые разделяют население, облегчают манипулирование им и ослабляют его способность к критическому мышлению.
Образование как инструмент одомашнивания: посредством образования на всех уровнях и реформ, проводимых власть имущими, была создана система, которая производит людей, функциональных для этой системы, но неспособных её подвергать сомнению. Как мы писали в главе 8, мы воспитываем поколения бездумных, морально анестезированных, эмоционально искалеченных людей, неспособных любить, бороться, верить или чувствовать. Зомби, которые ходят, работают, потребляют и умирают, так и не прожив по-настоящему свою жизнь.
17.5 Будущее: крах или новая модель?
Складывается неутешительная картина. Описанный нами системный кризис не имеет решения в рамках капитализма. Противоречия слишком глубоки, а интересы, стоящие на кону, слишком сильны, чтобы возвращение к «нормальному состоянию» было возможным.
Разделение мира на макрорегионы: Как мы обсуждали в главе 16, мир, скорее всего, разделится на макрорегионы, где каждая держава (США, Китай, Россия, Европейский союз) будет оказывать влияние в своей сфере влияния. Этот сценарий, который некоторые аналитики называют «многополярностью», не будет мирным или стабильным, а скорее периодом конфронтации и геополитической перестройки.
Конец неолиберальной глобализации: глобализация в том виде, в каком мы её знали последние несколько десятилетий, подходит к концу. Перенос производства за границу, свободное движение капитала и открытие рынков будут заменены более автаркической и протекционистской политикой. Торговая война между Соединёнными Штатами и Китаем, которая уже началась, — это лишь прелюдия к процессу деглобализации, который ускорится в ближайшие годы.
Возникновение новой социальной модели: открытым остается вопрос, удастся ли в условиях этого кризиса построить новую социальную модель, которая поставит экономику на службу людям, а не наоборот. Как указывал Маркс, социализм должен строиться в рамках наиболее развитого капиталистического общества, поскольку именно противоречия внутри капитализма определяют перемены. Этот глобальный кризис может привести к созданию социалистического общества для всех, а не модернизированного феодального общества.
17.6 Призыв к совести
Эта книга написана не для того, чтобы утешить, а для того, чтобы встряхнуть. Она не ставит целью предложить волшебные решения, а скорее инструменты для понимания игрового поля и, возможно, начала игры по другим правилам.
Осознание как первый шаг: Первый шаг к трансформации — это осознание. Понимание того, что кризис — это не случайность, а замысел; что бедность — это не судьба, а выбор; что моральная деградация не неизбежна, а является результатом системы, отравляющей души.
Организация как второй шаг: Осознание без организации бесплодно. История учит нас, что глубокие перемены достигаются не индивидуальными действиями, а коллективными. Профсоюзы, общественные движения, политические организации и организованные сообщества — это инструменты, с помощью которых люди могут отстаивать свои права и создавать альтернативы.
Надежда как условие возможности: без надежды борьба невозможна. Но надежда — это не наивная вера в лучшее будущее, а скорее уверенность в том, что будущее не предопределено и что мы можем на него повлиять. Надежда — это убеждение, что, хотя силы, противостоящие социальной справедливости, сильны, они не непобедимы.
17.7 Заключительный вывод: Казино всегда выигрывает, но может прекратить делать ставки.
Мы назвали эту работу «Казино 5: Бедная Европа». Метафора казино выбрана не случайно. Глобальный капитализм — это казино, где правила пишут владельцы игры, где всегда выигрывает заведение, а игроки — подавляющее большинство человечества — обречены на поражение.
Но казино существуют лишь до тех пор, пока есть игроки, готовые играть. Если игроки отказываются играть, если они понимают, что правила подтасованы и казино всегда выигрывает, то казино банкротится. А в случае банкротства казино, которое является системным кризисом капитализма, возникает возможность построить что-то новое.
Европа, континент, некогда бывший центром мира, сегодня является символом нищеты системы, исчерпавшей все свои возможности. Но «бедная Европа», о которой мы говорим, — это не просто континент в руинах; это политический и экономический проект, который заложил свое будущее на игровом поле, где правила пишутся крупным капиталом.
Однако конец этого казино не обязательно означает конец цивилизации. Он может стать началом чего-то нового. Это будет зависеть от нашей способности понять игру, назвать виновных и построить коллективные альтернативы. Это будет зависеть от нашей способности вернуть себе добродетели, которые система у нас украла: честность, сочувствие, верность, достоинство, способность удивляться, способность любить, надежду и совесть.
Добро пожаловать в казино. Казино всегда выигрывает. Но, возможно, если мы поймем правила игры, мы сможем прекратить азартные игры и начать строить мир, где у каждого, а не только у владельцев казино, будет свое место.
;
ЛИЧНЫЙ ЭПИЛОГ
С краев доски
* * *
Эта работа написана с той же остротой и ясностью, что и человек, который видел ситуацию со всех сторон. Я изучал медицину в Киеве, экономику в UTE в Лохе и право в Эсмеральдасе, но моей настоящей школой стала сама жизнь: землетрясения, меняющие реальность, пандемии, обнажающие системы, кризисы, разрушающие семьи, в то время как немногие празднуют в своих казино.
Я своими глазами видел, как элиты дергают за ниточки истории, и я видел, что то, что они называют «случайностью» или «рынком», — не более чем предлог для организованной воли. Эта книга — не академическое эссе; это акт интеллектуального выживания. Если мне удастся убедить хотя бы одного человека в том, что кризис — это не божественное наказание, а замысел человека, я выполню свою цель.
Потому что правда, какой бы неприятной она ни была, — это единственный инструмент, который у нас есть для сопротивления. И пока есть кто-то, готовый говорить правду, несмотря на последствия, надежда не потеряна.
;
НАУЧНАЯ ДИСКУССИЯ
Кризис, структура и ограничения системы: анализ в перспективе.
* * *
Анализ, представленный в данной работе, является частью традиции мысли, которая рассматривает капитализм не как статическую систему, а как динамичную структуру, пронизанную внутренними противоречиями. Эта перспектива, хотя и присутствует в различных течениях политической экономии, не доминировала в традиционном подходе, который, как правило, интерпретирует кризисы как экзогенные нарушения или как дисбалансы, которые можно исправить с помощью соответствующей политики.
Начиная с классической экономики и заканчивая современными неоклассическими подходами, преобладало представление о рынке как о механизме равновесия. В рамках этой концепции кризисы понимаются как временные отклонения, вызванные внешними факторами или несовершенствами, которые можно исправить. Однако такое толкование недостаточно для объяснения исторической повторяемости кризисов и их возрастающей сложности в условиях глобализации.
Вклад критической политической экономии, особенно в рамках марксистской традиции, предложил иную интерпретацию. Согласно этой точке зрения, кризис — это не аномалия, а скорее выражение внутренних противоречий системы, особенно тех, которые связаны с накоплением капитала и взаимосвязью между производством и потреблением. Этот подход созвучен анализу, представленному в данной работе, хотя и дистанцируется от детерминистических интерпретаций, которые рассматривают крах системы как неизбежный в линейном смысле.
Кроме того, вклад Кейнса вносит важный аспект, подчеркивая неадекватность эффективного спроса как фактора нестабильности. Необходимость государственного вмешательства для поддержания экономического равновесия предполагает, что рынок сам по себе не гарантирует стабильности. Эта идея связана с ролью, отведенной в данной работе государству и его институтам как управляющим структурными противоречиями.
В современном контексте гипотеза Мински о финансовой нестабильности представляет собой фундаментальный интерпретационный ключ. Его аргумент о том, что периоды стабильности порождают условия, ведущие к нестабильности, находит прямое соответствие с анализом кредитной экспансии, разработанным в этой работе. Финансиализация системы предстает не как отклонение, а скорее как фаза, усиливающая ее противоречия.
Кроме того, исследования неравенства, особенно те, которые проводил Пикетти, подтверждают идею о том, что накопление капитала имеет тенденцию к концентрации, порождая напряженность, которая влияет как на социальную сплоченность, так и на устойчивость системы. Это явление, рассматриваемое в соответствующей главе, здесь представлено не как изолированная моральная проблема, а как структурный компонент капиталистической динамики.
В более широком смысле, системные подходы к изучению мировых систем, такие как предложенные Валлерштейном и Арриги, позволяют нам рассматривать эти динамики в глобальном масштабе. Расширение капитализма, его проявление в транснациональных сетях и смена циклов гегемонии представляют собой интерпретационную основу, которая напрямую взаимодействует с анализом глобализации и переконфигурации власти, разработанным в данной работе.
Однако важно отметить, что принятый подход не претендует на полный синтез этих течений, а скорее представляет собой интерпретативное изложение, включающее элементы различных традиций для построения структурного прочтения настоящего. В этом смысле метафора «глобального казино» функционирует как концептуальный ресурс, позволяющий интегрировать экономические, финансовые и политические аспекты в целостную картину, не сводя сложность системы к упрощенному объяснению.
Одним из главных вкладов этой работы является разграничение структурных и провоцирующих причин. В то время как большая часть традиционного анализа фокусируется на событиях, которые провоцируют кризисы, в данной работе предлагается подход, который отдает приоритет условиям, делающим их возможными. Это разграничение позволяет нам понять, почему, казалось бы, разные кризисы имеют общие закономерности и почему применяемые решения, как правило, смещают проблему, а не решают ее.
Однако этот подход также имеет ограничения, которые необходимо учитывать. Во-первых, структурный анализ по своей природе склонен отдавать приоритет общим тенденциям, а не историческим особенностям. Это может привести к недооценке случайных факторов, которые в определенных контекстах могут играть решающую роль.
Во-вторых, интерпретация кризиса как фазы системы может быть подвергнута критике с позиций, подчеркивающих адаптивные возможности капитализма. История показывает, что система неоднократно умудрялась перестраиваться и преодолевать кризисы, которые казались структурными. Этот факт требует уточнения любого утверждения, предполагающего абсолютный или неизбежный предел.
Во-третьих, нормативный аспект анализа намеренно оставлен открытым. Данная работа сосредоточена на понимании системы, а не на формулировании конкретных предложений по ее преобразованию. Хотя такое решение обеспечивает аналитическую строгость, оно также ограничивает возможности практического применения.
Несмотря на эти ограничения, структурный подход обладает существенным преимуществом: он позволяет рассматривать экономические явления в более широком контексте, избегая фрагментации анализа. В условиях сложности и взаимозависимости эта перспектива особенно полезна для интерпретации процессов, которые нельзя свести к одному измерению.
В конечном счете, представленная здесь дискуссия не ставит целью завершить обсуждение, а скорее внести в него свой вклад. Современный кризис, далекий от полного понимания, продолжает оставаться предметом разнообразных и во многих случаях противоречивых интерпретаций. Данная работа вписывается в эту область дискуссии, предлагая интерпретацию, которая, не претендуя на окончательность, стремится предоставить концептуальные инструменты для более глубокого понимания.
Ценность такой перспективы заключается не только в ее объяснительной силе, но и в потенциале переориентировать наше мировоззрение. Перенося фокус с событий на структуры, с непосредственного на глубинное, она открывает возможность рассматривать систему не только с точки зрения того, что она есть, но и с точки зрения того, чем она может стать.
;
НАУЧНЫЙ ЭПИЛОГ
Система, предел и возможность: к интерпретации исторического настоящего
* * *
В данной работе предложена интерпретация современной экономической системы, которая намеренно отличается от тех, которые рассматривают кризис как исключительное явление. Вместо этого разработан тезис о том, что нестабильность является неотъемлемой частью капиталистической динамики, и что кризисы следует понимать как моменты, когда становятся видимыми структурные противоречия.
Этот концептуальный сдвиг имеет важное значение. Он предполагает отказ от идеи по сути стабильной системы, которая лишь изредка подвергается возмущениям, и принятие перспективы, в которой движение, противоречия и трансформация являются постоянными элементами. С этой точки зрения стабильность перестает быть естественным состоянием системы и становится временной конфигурацией, поддерживаемой механизмами, которые не устраняют напряженность, а скорее управляют ею.
Проведенный анализ позволил выявить некоторые из основных аспектов этих противоречий. Одно из фундаментальных противоречий заключается в отношениях между производством и потреблением, опосредованных неравномерным распределением доходов. Расширение кредитования, вместо того чтобы решить проблему, вводит временное измерение, перенося проблему в будущее и порождая новые формы уязвимости. Глобализация, в свою очередь, действовала как механизм расширения системы, позволяя откладывать ее пределы, но в то же время она повысила уровень ее взаимозависимости и, следовательно, уязвимости.
К этим аспектам добавляется роль государства и глобальных институтов, функция которых заключалась не в устранении противоречий, а в управлении ими. Институциональное вмешательство позволило системе сохраниться в критические моменты, но также способствовало демонстрации того, что ее функционирование зависит от постоянных корректировок. Этот факт не отрицает адаптивной способности капитализма, но поднимает вопросы о его долгосрочной устойчивости.
В этом контексте кризис приобретает особое значение. Это не просто момент разрыва, но и процесс перестройки. В ходе его развития происходит перераспределение ресурсов, переопределение властных отношений и устанавливаются новые условия функционирования. Однако эти преобразования не являются ни нейтральными, ни обязательно прогрессивными. Они реагируют на динамику власти, которая может привести как к расширению, так и к ограничению прав.
Одним из наиболее важных аспектов, вытекающих из этого анализа, является различие между структурными причинами и триггерами. В то время как последние представляют собой видимые события, которые провоцируют кризис, первые составляют совокупность условий, которые делают его возможным. Смешивание этих двух уровней приводит к поверхностным интерпретациям и ответным мерам, которые, хотя и могут быть эффективными в краткосрочной перспективе, не решают корень проблемы.
Повторение кризисов с течением времени свидетельствует о том, что система обладает замечательной способностью к адаптации, но также и о том, что эта адаптация имеет свои пределы. Накопление напряженности, насыщение пространства для расширения и возрастающая сложность системы создают ситуацию, в которой традиционные решения, по-видимому, теряют свою эффективность. Это явление не обязательно подразумевает немедленный коллапс, но указывает на возможность перехода.
Понятие предела в этом смысле следует понимать с осторожностью. Это не точная точка, в которой система перестает функционировать, а скорее порог, за которым ее обычные механизмы становятся недостаточными. На этом пороге система может трансформироваться, перестраиваться или даже фрагментироваться. Направление этого процесса не предопределено.
Неограниченный характер трансформации вносит измерение, выходящее за рамки экономического анализа. Эволюция системы зависит не только от ее внутренней динамики, но и от политических, социальных и культурных факторов. Коллективные решения, формы организации и интерпретации, которые общества формируют относительно кризиса, играют решающую роль в формировании будущего.
На этом этапе структурный анализ достигает своего предела. Он может выявлять тенденции, указывать на противоречия и намечать возможные сценарии, но не может с уверенностью предсказать исход процессов, зависящих от множества переменных. Это ограничение следует понимать не как слабость, а как неотъемлемую характеристику изучения сложных систем.
Однако признание этого ограничения не означает отказа от стремления к пониманию. Напротив, это делает его еще более необходимым. В контексте, где в дискуссии, как правило, доминируют непосредственные объяснения, структурная перспектива предлагает инструмент для размещения явлений в более широком контексте. Она позволяет нам понять, что то, что кажется случайным, может быть связано с более глубокими динамическими процессами.
Метафора «глобального казино», используемая на протяжении всего произведения, здесь обретает свой наиболее полный смысл. Не как упрощение системы, а как способ представления ее структурированной природы, зависимости от риска и неравномерного распределения результатов. В этом пространстве участники не действуют на равных условиях, и правила, хотя и формальные, не гарантируют справедливых результатов.
Понимание этой логики не обязательно подразумевает принятие немедленной нормативной позиции, но открывает возможность подвергнуть сомнению её предположения. Если система систематически порождает противоречия, требующие постоянного управления, то вполне уместно задаться вопросом, неизбежны ли эти противоречия или же они являются реакцией на определённую форму организации.
В конечном счете, цель этой работы — не предложить окончательные ответы, а внести вклад в формирование образа мышления. Образа мышления, который признает сложность, различает уровни анализа и избегает сведения структурных явлений к изолированным событиям. В мире, характеризующемся ускоряющимися изменениями и неопределенностью, такая перспектива может оказаться особенно ценной.
Нынешний исторический момент, похоже, находится в переходной зоне. Структуры, поддерживавшие систему на протяжении десятилетий, демонстрируют признаки напряжения, в то время как формы, которые могли бы прийти им на смену, четко не определены. Это промежуточное пространство одновременно является моментом риска и возможностей.
Если кризисы — это моменты откровения, то они также являются моментами открытости. Они показывают пределы существующего положения вещей, но также позволяют нам представить альтернативы. Они не гарантируют перемен, но делают их возможными.
В этом смысле анализ, представленный в этой книге, завершается не ответом, а вопросом. Вопросом, на который нельзя ответить исключительно теоретически, но который требует действий, коллективного осмысления и способности представить различные формы социальной организации.
Потому что если нынешняя система достигла точки, когда ее противоречия становятся все более очевидными, то будущее не предопределено. В значительной степени оно еще только строится .
ЛИТЕРАТУРА
Арриги, Г. (1994). Долгий двадцатый век. Стихи.
Бауман, З. (2000). Жидкая современность.
Бек, У. (1992). Общество риска.
Бродель, Ф. (1982). Цивилизация и капитализм, XV–XVIII века.
Фергюсон, Н. (2008). Восхождение денег.
Фуко, М. (1979). Рождение биополитики.
Гилпин, Р. (1987). Политическая экономия международных отношений.
Грейбер, Д. (2011). Долг: первые 5000 лет.
Хабермас, Дж. (1973). Проблемы легитимации в позднем капитализме.
Харви, Д. (2005). Краткая история неолиберализма. Издательство Оксфордского университета.
Кейнс, Дж. М. (1936). Общая теория занятости, процента и денег.
Киндлбергер, К. П. (1973). Мир в депрессии.
Кругман, П. (2009). Возвращение депрессии и экономический кризис 2008 года.
Луман, Н. (1995). Социальные системы.
Маркс, К. (1867). Капитал. Критика политической экономии (том I).
Маркс, К. (1894). Капитал. Том III.
Мински, Х. П. (1986). Стабилизация нестабильной экономики. Издательство Йельского университета.
Морин, Э. (2005). Введение в сложное мышление.
Пикетти, Т. (2014). Капитал в XXI веке. Издательство Гарвардского университета.
Полани, К. (1944). Великая трансформация.
Рейнхарт, К. М., и Рогофф, К. С. (2009). На этот раз все по-другому: восемь веков финансового безумия.
Рикардо, Д. (1817). Принципы политической экономии и налогообложения.
Родрик, Д. (2011). Парадокс глобализации.
Сассен, С. (2006). Территория, власть, права.
Шумпетер, Я. А. (1942). Капитализм, социализм и демократия.
Смит, А. (1776). Богатство народов.
Срничек, Н. (2017). Платформенный капитализм.
Стиглиц, Дж. Э. (2012). Цена неравенства. W. W. Norton & Company.
Стрэндж, С. (1996). Отступление государства.
Туз, А. (2018). Крах: как десятилетие финансовых кризисов изменило мир.
Варуфакис, Й. (2016). И слабые страдают так, как им суждено?
Валлерстайн, И. (1974). Современная мировая система. Academic Press.
Зубофф, С. (2019). Эпоха капитализма слежки.
Casino 5 pobre Europa
© Copyright: Фернандо Ортис, 2026
Свидетельство о публикации №226100900116
Свидетельство о публикации №226100900116
Рецензии