Язык твой враг

Жил в одной веси кузнец Данила. Руки у него были золотые, а вот язык — злой, хуже крапивы. Кого ни встретит, всякому едкое словцо скажет, над увечьем посмеется, над старостью позубоскалит. Люди от него, как от медведя-шатуна, по сторонам шарахались.

Шел однажды Данила через лес, тащил на горбу пудовые клещи. Вдруг видит — на пне старичок сидит. Сам махонький, борода до колен, а в руках посох светится, будто лунный камень.

Подошел кузнец, шапку на затылок сбил, руки в боки упер:
— Никак леший? — хмыкнул Данила. — Чего на моем пути расселся? А ну, подвинься, старый пень, не то клещами зашибу, на гвозди перекую!
Старичок на него ясными глазами глянул, посох к коленям прижал.
— Не серчай, добрый человек. Не леший я, не водяной. Путник простой. Сделай милость, скуй мне гвоздик махонький, а то лапоть прохудился, по сучьям в кровь ноги сбил.
— Гвоздик ему! — расхохотался Данила так, что эхо по елям пошло. — Что мне, дед, делать нечего, как твою рвань чинить? У меня топоры для дружины княжеской в горне томятся, а ты со своей рванью лезешь. Ступай к лешему, там тебе и гвозди, и ухват!
Сказал, сплюнул да пошел дальше.

А старичок не обиделся, только вздохнул глубоко. Дошел Данила до своей кузни, раздул горн, ухватил клещами раскаленную полосу — а руки-то не слушаются. Опустит молот — тот пудовый, а легок, будто перышко. Поднимет — а земля из-под ног уходит, и сам он в небо, как сухой лист, взлетает. Ухватится за наковальню — а она в колодец проваливается.

Испугался Данила, выбежал на улицу. Глядь — а избы по всей весне пляшут. Кто на курьих ножках крутится, кто вприсядку по улице идет, а его собственная кузня крышу задрала и за околицу почесала.

Понял тут Данила, чьих это рук дело. Бросился обратно в лес, нашел тот самый пень, а старичок все сидит, бороду расчесывает.
— Прости, дедушка! — взмолился кузнец, в ноги кланяясь, пыль дорожную лбом сшибая. — Не со зла я, от дури своей тяжелой! Сними морок, век тебе служить буду!
— Вставай, кузнец, — ровно ответил старичок, и голос его на этот раз не ветром шелестел, а наковальней гудел. — Не мне твое служение надобно.
— За что ж ты меня так, дед? — поднял мокрое лицо Данила. — Я ж тебе гвоздя пожалел, а ты мне всю жизнь перековеркал!
— Не жизнь я тебе коверкал, а глаза протирал, — покачал головой старичок. — Ты на людей сверху вниз глядишь, вот и я тебя над землей подвесил, чтобы ты твердь под ногами почуял. Язык твой — что молот без рукояти: бьет куда ни попадя и хозяина самого зашибить может. Укороти его. Не то в другой раз не взлетишь, а в лягушку болотную обратишься, будешь со своей же кочки квакать.
Сказал и растаял, как туман поутру.

С той поры Данила слова лишнего не скажет. Кузнечное дело у него пуще прежнего спорится, а народ к нему теперь не со страхом, а с поклоном идет. И только изредка, если Данила на небо глянет, ему все кажется, что молот в руках становится легким, как облачко.