Часть Вторая Форма. Глава 2

Наизнанку

Ян сидел в кресле и бессмысленно глядел в стену, будто это было единственное, на что у него оставались силы. Казалось, он ничего уже не слышал: вокруг сомкнулась плотная пелена, поглощавшая любые звуки. Он предполагал, что старый дом снова скрипит своими деревянными костями под напором ветра, что Катерина ходит по комнате и под её шагами скрипят иссохшие половицы, — но он ничего не слышал, как будто сидел в вакууме. Он уже и не понимал, что происходит вокруг. Глаза его были открыты, но видели не комнату, не чёрные пятна влаги, расползающиеся по потолку, а нечто иное — такое знакомое и одновременно совершенно чужеродное, то, чему он не мог дать определения. Ян не мог собраться, что-то сказать — казалось, он провалился в бездну, и ещё секунда — тело разлетится на ошмётки и обломки костей. Как будто нечто незримое вцепилось ему в ноги и тянуло вниз, в темноту, где не было ни света, ни чего-то иного. Он барахтался, пытался кричать, но звук застревал в глотке, сдавливая грудь ещё сильнее, и казалось, ещё мгновение — и смерть сомкнётся в ледяном объятии вокруг его шеи.
В голове раздался писк. Тонкий, хаотичный, тревожный. Сначала почудилось, что это кровь пульсирует, бьётся о стенки сосудов, но вскоре до него дошло, что это звук иной — тот самый, что он слышал сотни раз на работе. Дефибриллятор. Писк шёл из глубины сознания, яростно пульсировал, нарастал, и Ян чувствовал, как что-то давит на виски, будто изнутри прорастает нечто осязаемое, то, чего там не должно было оказаться. Он попытался собраться, встряхнул головой, но писк не умолкал. Закрыл глаза, надеясь, что мучение прекратится, но в темноте замигал прямоугольник экрана — то белый, то красный, то снова белый, и этот свет пульсировал в такт писку, и казалось, ещё немного — артерии не выдержат, кровь хлынет в мозг, он упадёт, и никто не поможет. Грудь сдавило ещё сильнее; Ян пытался хватать ртом воздух, но кислорода отчаянно не хватало. Писк не умолкал, и теперь экран перед глазами больше не мельтешил — он превратился в один непроницаемый красный прямоугольник, который висел посреди черноты, будто зияющая рана, которую невозможно спрятать под одеждой. Ян сильнее зажмурился, пытаясь выдавить уродливое наваждение из сознания, но ничего не менялось — только пульсировало, пульсировало, пульсировало...
— Ян!
Голос Катерины прорвался сквозь шум, будто распахнули окно в душной комнате. Ян открыл глаза — ударил тусклый свет старой лампы, и звуки мигом стихли. В наступившей тишине он пытался понять, где он и что происходит. Наваждение исчезло, но осадок от него расплывался где-то в глубине сознания, как машинное масло, растворённое в луже: ещё различимое, но уже потерявшее форму, расползающееся и бледнеющее.
Катерина сидела на диване, обмотанная одеялом, и с тревогой глядела на мужа.
— Ты меня слышишь? — спросила она. — Как будто окаменел. Сидишь как неживой... Я говорю — обогреватель убери из комнаты. От него гарью разит. Задохнёмся ведь.
Ян повернулся. Обогреватель болезненно трещал, пытаясь согреть комнату; от него действительно тянуло запахом горелого масла.
— Да оставь ты его в покое, — бросил Ян, потирая висок, в котором всё ещё стучала кровь. — Пускай пыхтит. Погода совсем испортилась, а тут... дубак несусветный. Так, может, хоть немного прогреется...
— Ага, прогреется, коли дышать останется чем, — съязвила Катерина и улеглась на подушку. — Ты, может, не чувствуешь, а я задыхаюсь от этой рухляди. Выключи потом. Мне полежать охота, а то плохо себя чувствую. Заболеваю, видно.
От этих слов Ян вздрогнул. В груди будто что-то разорвалось, и, заволакивая чёрнотой, потекло по внутренностям. Сердце яростно заколотилось, дыхание перехватило. Казалось, заявление Катерины не должно было породить подобных чувств, но в голове сразу замельтешили образы, не дававшие покоя, — рвались наружу, будто вода из разорванной трубы, и утихомирить их было невозможно. Он увидел старого врача с баллончиком во рту — как тот запрокидывает голову и прыскает, а после хрипит, будто хворь совершенно его доконала. Потом — ткань, пропитанную кровью, ещё свежей, влажной, что поблёскивала в желтоватом свете лампы. Следом перед глазами выросла Зверемова, что, заведя руки за спину, глядела на него своими пустыми глазами и шевелила губами, силясь что-то произнести, — но слов не было слышно, будто девушка вдруг сделалась немой. «Они от перхуна помрут. Запёрхаются кровью, и всё». Это были её слова, но тогда, в мыслях, они будто свалились откуда-то сверху — как констатация некоего факта, который и озвучивать не стоило: он просто был, и с этим ничего нельзя было сделать.
— Ты чего? — Катерина приподнялась и поглядела на мужа. — Чего замер?
— Как это чего, — Ян принялся разглядывать съёжившуюся под одеялом супругу, будто выискивая в ней признаки болезни. — Ты же слышала, что бабка соседская рассказывала? Про то, как дед её кровью кашляет? Ну, или как там она это называла? Пёрхает… Дурацкое слово. Да к тому же сумасшедшая эта, Зверемова, тоже говорила, что все болеют — то ли от земли, то ли от местной погоды. Не смотри так, я не помню… А тут ты ещё. А кто знает, чем они болеют? Может, инфекция какая, может, ещё что… Вода… Иммунитет, может, слабый. Не знаю я, одним словом…
Катерина фыркнула и растянулась в ухмылке.
— Скажешь тоже — иммунитет. Они вон с земли всё подбирают, а значит, и с иммунитетом у них всё в порядке. Деревня же. И даже если бродит что, так мы всё равно не местные. Чего ровняешь? Может, и есть зараза какая — как, знаешь, на севере: только сунься — сразу с пневмонией сляжешь. Акклиматизация, все дела. А это, — она махнула рукой, — простуда сезонная.
Ян кивнул, как бы соглашаясь. Катерина улеглась обратно на подушку и прикрыла глаза. Ян всё поглядывал в её сторону, думая подойти и обнять, успокоить, — но решил пока не тревожить.
Повисла тишина, нарушаемая только стуком дождя по окнам. Не зная, чем себя занять, Ян взял со стола «Тень Йесода» и принялся перелистывать страницы, не читая их и не разглядывая иллюстрации, — просто механическое действие, без смысла, того лишь ради, чтобы занять руки. Катерина, видно, услышала этот звук, открыла глаза и присела на диване.
— Опять эту бредятину листаешь? — спросила она, и в её голосе послышалась усталая насмешка. — Будто ищешь что-то, а там как была ахинея — так никуда и не делась.
— А я и не ищу ничего, — буркнул Ян, не поднимая глаз. — Тем более ни перед кем в серьёзности не клялся, потому и листаю что хочу. Это же, как и условный роман, скажем, о конформизме, — просто художественный вымысел, так, выдумки одни. Не воспринимаю всерьёз — просто время убить. Просто беллетристика, и нечего выискивать там скрытой сути. Хотел бы правды — так попросил бы у тебя что-нибудь историческое, может, твои психологические фельетоны, почитал бы, может, свой портрет составил. Да только зачем оно мне нужно? С тем же успехом я мог бы, вон, инструкцию какую-нибудь почитать, дабы слогом восхититься…
— Да чушь это всё, — перебила его Катерина и сложила руки на груди, расслышав в словах мужа упрёк в свой адрес. — Дурную книжонку схватил, да ещё к беллетристике её причислил… Ты вот знаешь, отчего я романы читать перестала? Не только романы, но и любую иную литературу, что подразумевает под собой выдумку? Оттого, что кроме необузданной фантазии там и нет ничего! Мне зачем эти придумки пожилых мужиков нужны? Коли уж браться за что-то, так пусть оно хотя бы правдиво будет, то, что уму пользу принесёт. А в этой твоей «Тени» какая польза? В документалистике, знаешь ли, тоже не вся истина, но всё же… Разные точки зрения, сам понимаешь: каждый хочет свою кобылу краше соседской выставить… Зато действительность — как она есть, без прикрас и дурной фантазии. Вот и понимай как хочешь.
Ян поднял глаза, понимая, что заслужил эту тираду лишь потому, что не следил за языком.
— Ты вот, знаешь, — проговорил он, — прямо брюзгой себя выставляешь. Это глупость, это мне не нравится, выдумки и враньё… Люди художественную литературу читают не оттого, что им сильно знать хочется, как условный граф Полынский против интервентов с гвардией выходил, а потому, что это ни что иное как эскапизм — просто здоровый, человеческий. Когда человек хоть на часочек, но желает оказаться в иной шкуре и в ином месте. А там хоть граф, хоть Наксос в Эгейском море, хоть Йесод — без разницы. Это потребность такая, и махать своей историей пятнадцатого века, вопя при том, что всё глупость и не стоит выеденного яйца, не больно-то и разумно. Есть просто такая вещь, как уважение чужих интересов. Принимать обязанности нет, но и громить на чём свет стоит — из той же песни...
— А я и не обязана принимать, — хмыкнула Катерина. — Я выражаю собственное мнение, на которое, всё же, имею право. Если меня не устраивает забивать голову пустословием из чьей-то больной головы, то отчего я не могу вслух об этом заявить? Тем более у всего грани есть. Одно дело — пусть и выдумка, которую я уж читать не буду, романы Кудашова, который хоть и мастак был, но всё же человек эпохи, реализма много. Другое дело — мистификации, эзотерика и прочий гностический мусор. Пойдём вот мы с тобой в галерею — так я в зал к реализму побегу, ибо к тому расположена моя душа, а вот на свой постмодернизм, сам глазей — я всё равно не разбираюсь, что там спирали на фоне красной кляксы означают. Экспрессионизм, модернизм и прочий бредизм — такая же дырка от бублика, как и твоя художественная литература!
— А ну постой, — Ян совершенно раззадорился, и хотя знал Катерину, остановиться уже не мог. — Ты просто смешала одно с другим, и вышел твой этот бредизм. А как же, допустим, великое переселение? Как же символизм и деревянные кумиры, которые, хоть ты отрицай, хоть принимай, но стоят посреди полей вот в таких вот «Здравницах»? Ты коли покаталась бы — не здесь, а сама понимаешь где, — так и увидела бы, что всё это существует и по сей день. Вот, например, существуют же асатруа…
— Так он мне ещё про асатруа будет заявлять! — Катерина рассхохоталась, но Ян понял, что та над ним попросту насмехается. — Ещё бы культ Ярила приплёл, или Игнис, где у них в голове ни черта! Жгут чучела и круги на лбу друг другу малюют, мол, так их где-то там разглядеть смогут, среди простолюдинов! Всё, Ян, прекращай, а то, казалось бы, светский спор, не дай бог, перерастёт в совершенно неприличную ругань. Ты оставайся при своём мнении, а я буду всё ещё думать, что художественное творчество — ненужный рудимент, оставшийся с древних времён.
И, может, чувствуя, что она права в заявлениях, — а может, просто для того, чтобы не раздражать ещё больше, — Ян хлопнул книгой и кинул обратно на стол. Сложил руки на груди и, сощурившись, заявил:
— Я тебя что-то не пойму. То ты мне заявляешь, что заболела, то начинаешь чуть ли не кричать о своих интересах и о том, что я, видите ли, нарушаю личные границы... Я и не придираюсь, дабы ты не подумала чего лишнего. Просто факт констатирую...
— Констатирует он, — бросила Катерина и натянула одеяло, обернув его вокруг тела так, что осталась торчать лишь голова. — Я как будто у тебя жалости выпрашивала, что самочувствие дурное. У нас же и лекарств никаких, случись что. А вода? Пойдёшь в гнилом колодце пошебуршишь? Или побежишь снова к старикам своим, чтобы они тебе плеснули чего в ведёрко?
Ян недовольно скосил на супругу глаза, понимая, что раззадорил её давешней полемикой, и решил, что теперь стоило взвешивать каждое слово, дабы совершенно не испортить себе настроение.
— И что плохого в том, что они помогают? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. — Это нам ещё повезло, что такие по соседству оказались. А то вон, сели бы как пеньки в деревенской халупе, и хоть из лужи хлебай дождевую воду, ибо иного и не остаётся...
— То-то же и оно. А я тебе говорила, Ян, а ты не слушал! Прежде чем бежать по сараям гнилые поленья собирать, нужно в голове своей поскребсти, мозгами то есть, — что ты делать собираешься, как завтрашний день встречать будешь. А так хоть на гору влезай, хоть в шалаше сиди, мол, я, дорогая, теперь асатруа, у меня своё виденье! Ага, виденье! Оно, может, и есть, и никто отбирать его не собирается, но нужно же хотя бы план иметь! Намётки какие! Нельзя же просто припереться в гнилой дом, усесться и делать вид, что так оно и было! И не надо на меня глаза округлять! Знаю, что скажешь! Псы, дверь выломают, прибьют и всё такое прочее. Наслышаны...
Ян выпрямился в кресле. Пальцы сами собой вцепились в подлокотники.
— Не только это, — выдавил он, и поглядел на Катерину так, будто еле сдерживался, чтобы не закричать. — Не только в них дело. А ещё... было...
Ян отвёл глаза, понимая, что сболтнул лишнего. Он закрыл глаза, чувствуя, как раздражение поедает его изнутри. Нервно задёргал ногой и решил, что если Катерина продолжит голосить, так и вовсе не будет отвечать, а коли успокоится — так всё равно на руку: можно хотя бы посидеть в тишине и обрести трезвость рассудка. Но Катерина больше и не думала кричать: она лишь глядела на мужа, пытаясь понять, о чём он говорил.
— Что было? — спросила она, подползая ближе.
Ян бросил на неё взгляд, в котором уже не было никакого раздражения, и, помолчав несколько секунд, сказал:
— Чего ты прицепилась... Было и было. Там ещё, в Лаценне, на смене. Приключилось нечто такое, о чём мне теперь совершенно говорить не хочется. Да и не в этом суть. Эта деревня, вся перекошенная и гнилая до последней палки, на меня так, видно, действует. Чудится что-то каждую минуту, покоя найти не могу. И ничего путного, ну ей-богу! За работой пошёл — так там дед сидит, умалишённый, видно, ещё со времён перестройки... Ты ему — я врач, а он про землю талдычит... Старики, что доживают свой век, — одни пропойцы да немощь, всё то же о своём болтают, а тебе от их болтовни сути ни на грош! Я что, Катерина, как считаешь, таким же умалишённым сделался? План! Был у меня план! Да только смысла от него, коли вокруг всё шиворот-навыворот, и не сообразить, куда податься, куда свою руку протянуть...
Катерина какое-то время глядела, видимо, всё ещё проворачивая в голове мысль, что он ничего не рассказал о том случае, но, поняв, что ответа не дождётся, улеглась на подушку и отвернулась к стене. Ян решил, что она затаила обиду, и не стал лезть.
Посидев наедине с мыслями минуту-другую, он всё же поднялся, наклонился к Катерине и потрогал ладонью лоб, пытаясь понять, насколько всё плохо. Тот был горячим и влажным, и не стоило сомневаться — температура поднялась до неимоверных значений. Впрочем, лекарств у них не было, ибо из города они ничего не привезли, совершенно забыв, что они люди и всегда могут заболеть. Проклиная себя за непредусмотрительность, Ян выпрямился и уставился в окно, по которому монотонно колотил дождь, и подумал, что теперь выбирать не из чего: хоть по соседям брести, хоть в соседнюю деревню — но найти, чем снизить жар, было необходимо.
— Прости меня, и за то, что наворчал, и за то, что не думал ни о ком, кроме себя, — проговорил Ян задумчиво. — У нас же нет ничего, хотя стоило бы позаботиться заранее. А теперь... Я, может, и планировал, но всё это... деревня, люди — разбередило ум. Я будто бы сам не свой...
Он осёкся, ибо мысли его, хлынувшие потоком из глубин сознания, внезапно утянулись назад — туда, откуда они вышли. И там, посреди чёрной пелены, будто привинченный к самому воздуху, болтался монитор дефибриллятора, пульсируя то белым, то красным светом. Снова раздался писк — навязчивый, выедающий душу до самого дна. Он повторялся вновь и вновь, будто биение крови по стенкам сосудов, негромкий и мерный; тот, который можно было игнорировать, но который своей настойчивостью не давал покоя.
— Всё занят тем, чем в нашем положении заниматься не следовало бы... — продолжил он тише, думая, что за этим пищанием его слов не услышат. — Как будто что-то здесь есть, помимо сгнивших домов и ополоумевших стариков... Что-то ещё... Лес, кладбище, где они трупы закапывают, как в последнее пристанище...
Назойливый писк бил по ушам, будто сообщая, что дыхание жизни угасло, и теперь, в тесной коробке сознания, осталась лишь пульсация, рождённая не телом, но механикой. Искусственный звук, в котором не было ничего от человека, — лишь пустой, повторяющийся сигнал, который пульсировал и пульсировал...
— Деревенские суеверия, конечно же, но суть не в них, а в том, как заявлено было. С придыханием, с серьёзным выражением — как дед тогда от леса отвадил: мол, не ходит никто, да и ты не ходи. И что я в том лесу обнаружить должен? Калму их? А то я покойников не видал. Думаю, он от чего-то иного отстранил — от их верований, от сакральности, которой делиться не желают с незнакомцами, будто те не способны понять ничего...
Наконец писк умолк. Экран больше не мельтешил, обратившись монолитным красным прямоугольником, висевшим перед глазами, как символ неспособности человека отстраниться от фундаментального и неизменного; то, что не способны поправить ни громкие заклинания, ни наговоры из дурных книжонок, авторы которых возомнили о себе невесть что. Это был символ слабости и хрупкости; того, что в одну секунду пышущее жизнью тело обращается в груду мяса и костей, совершенно уже не похожую на человека. Это было символом смерти.
— Вот и трясусь теперь, не зная, что и думать, — Ян встряхнул головой, пытаясь вытрясти оттуда навалившееся наваждение. — Нагнали страха, и всё с недоговорками, с некоей тайной. Мол, вы городские, ничего не понимаете. Я не знаю, Катерина... Чёрт бы с этой дорогой, и с тем, что там носится. Сейчас оденусь и к «Спутнику» пойду — у нас пусто, как у бродяги в карманах. Пойду за лекарствами, ну хотя бы что-то...
Катерина повернулась, поглядела на Яна, и в этом взгляде отразилась неимоверная усталость — и от навалившегося нездоровья, и от всего остального, что тревожило её ум не первый день.
— Не надо никуда ходить, — простонала она. — Дождь поливает, а туда идти чёрт знает сколько... Ложись лучше. Воды мне принеси, коли осталось. Завтра и сходим, а теперь не надо...
— Сейчас к старикам сбегаю, — не унимался Ян и схватился за свитер. — У них должно что-то быть, они же в возрасте...
— Не надо, я тебе говорю, — Катерина глубоко вздохнула и прикрыла глаза. — Ян, мне плохо. Поспать просто нужно... Ты если бродить сейчас начнёшь, я буду лежать и переживать. Оставь... Завтра сходим...
Она замолчала, и было понятно, что на дальнейший диалог у неё попросту не остаётся сил. Ян заботливо натянул одеяло, укрыв её голые плечи, и уселся в кресло, не зная, что теперь делать. С одной стороны, было разумно всё же сходить до соседей, но время стояло позднее, да и Катерина была против — хотя насчёт супруги думалось, что она попросту припирается, не придавая значения тому, чему, по мнению Яна, придавать значение всё же стоило. Но здесь же, как столб посреди дороги, торчала мысль, что он давеча испугался не просто так, ибо с момента, как они сюда приехали, он только и слышал про неведомые болезни, медленно умирающих стариков и этот «перхун» — чтобы он ни означал на самом деле. И сколько бы Ян ни талдычил сам себе, что слушать людей, которые болтают без умолку о сверхъестественном, в лес ходить запрещают, утверждая, что там «деревья живые», — попросту глупо, но давящее чувство, что они что-то знают и просто не могут объяснить, никак не желало покидать душу.
Он повернулся и поглядел в окно. Снаружи дождь разошёлся не на шутку, монотонно стуча по стёклам, будто исполняя некую обязанность, от которой не мог ни отказаться, ни исполнять её менее настойчиво. Катерина заснула — свернувшись под одеялом, она тяжело дышала, и Ян заметил, что её лицо то ли стало болезненно бледным, то ли так чудилось в неверном свете старенькой лампы.
Он не понимал, как ей помочь. Он был совершенно бессилен: ни таблеток, ни ампул с препаратами, ни хотя бы мёда — только вода в ведре, которую он принёс от соседей, ледяная и, вероятно, грязная, ибо когда они чистили свой древний колодец — оставалось только догадываться. Он чувствовал, что ничего не способен сделать. Как не мог ничего поправить в Лаценне, пустив всё на самотёк, надеясь, что разрешится как-нибудь само, так и теперь, в этом прогнившем доме, в котором они были заперты. Не в прямом смысле, конечно: двери были открыты, да только выходить за них всё равно не хотелось — идти было некуда да и незачем.
Ян начал проваливаться в сон. Он пытался бороться, надеялся посидеть рядом с Катериной, но усталость, накопившаяся за последние дни, оказалась сильнее. Она навалилась, будто мешок с отсыревшим зерном, всё больше вдавливая в старое, пропахшее пылью кресло, не давая и шанса поступить как-то иначе. В какой-то момент Ян перестал различать, где кончается его воля, а где начинается тягучая дремота, что выползала из затемнённых углов спальни.
Ему казалось, что он всё ещё сидит, и даже улавливал звуки снаружи: как дождь стучит по стеклу, как ветер беснуется среди брошенных домов, как изредка, грохоча металлом, мимо проносятся фуры. Он слышал, как тяжело дышит Катерина, и думал, что надо бы встать, принести ей воды и улечься рядом. Но тело отказывалось слушаться — оно будто стало чужим, слишком тяжёлым, с выкрученными руками и непомерно большой головой. Ему казалось, что только на секунду-другую прикрыл глаза, и сразу же произошли столь невероятные метаморфозы; и осталось только бессмысленно таращиться в полутьму спальни, не в силах ни пошевелиться, ни закричать.