Сказка о принце

Давным—давно, среди зелёных холмов и засеянных полей, стоял город, обнесенный каменной стеной. В стене было множество ворот, через которые каждый день ходили люди и ездили телеги. Город прорезала река, перекрытая мостами, под которыми проходили лодки рыбаков и купцов. То была столица королевства, маленького, но богатого, спокойного и крепкого, поскольку им управляли мудрые и сильные король и королева, и их рассудительные советники. У короля и королевы был сын — прекрасный молодой принц, наследник трона с блестящим умом и большим сердцем. Они жили в замке на вершине самого высокого холма в городе, и его острые башни возвышались на ту же высоту, что и шпиль собора на другой стороне.

Юный принц ежедневно выходил за стены через специальный выход из замка, и там, оставаясь на лугу или убегая в лес, гулял и упражнялся со своими друзьями. Он стрелял из лука, и фехтовал на мечах, и, одевшись в доспехи, верхом на кобыле сбивал пикой мишени, подвешенные к ветвям терновников и орешников. Он также находил время на изучение Писания и языков, на историю, рисование и музицирование. Он любил жизнь и хотел прожить её так, как подобало принцу и королю, однако одно не давало ему покоя: за свою жизнь он ни разу не выходил из замка через большие ворота, и ни разу не был в городе. Наблюдать за людьми он мог только через высокие окна; через это ему было прекрасно известно, чем они живут днями и вечерами, но он никогда не спускался к ним самолично. Отец и мать, когда об этом заходила речь, отговаривали его от этой затеи — они вновь и вновь объясняли ему, что никто не будет рад его видеть без стражи, поскольку люди искренне верили, что должны бояться тех, кто живёт в замке, и поэтому все будут косить на него глаза и плевать ему под ноги; если же он будет со стражей, то люди по собственной привычке будут трястись и кланяться, а затем плевать ему вслед, когда он проедет мимо, так как они знали, что стража не накажет их за простые плевки. Кроме этого, наконец, они говорили, что город наполнен ворами и лжецами, которые без конца грызут друг друга, и с радостью набросятся на вышедшего к ним наследника, как голуби на рассыпанное зерно.

Принц принимал всё, что они говорили, но погружался в печаль каждый раз, когда слушал их слова. Он знал в точности, как живут все люди в замке — от кухарки до капеллана, но не знал, как на самом деле живёт любой горожанин — и он чувствовал, что должен это знать, поскольку ему было предначертано однажды стать их государем. Как он сможет ими править, не имея понятия, из чего состоят их радости и тяготы? Ни один король не должен был позволять себе такого безрассудства — этого не позволяли себе и его родители, но ему не хватало одних лишь их рассказов о широких улицах, бедняцких папертях и шумных кабаках.

И вот, в тот день, когда ему исполнялось восемнадцать лет, в его покои после пышного завтрака вошли его родители, король и королева, и сообщили радостную новость: что теперь он наконец стал достаточно взрослым и сообразительным, чтобы выходить в город в компании друзей.

— Но что, если я захочу идти один? — спросил принц.

— Тогда держи наготове свой меч, — ответила королева. — Ибо каждый может напасть на тебя, и покуситься на твою честь и жизнь.

— Но что, если я не хочу пугать людей мечом?

— Тогда ты не должен ходить в одиночестве. — ответил король. — Люди города не примут вида принца без пажей или меча.

Затем они наказали ему возвращаться в замок до заката, так как после захода солнца на улице становилось слишком опасно даже для вооруженного и опытного юноши. И тогда принц расцеловал руки родителей и пообещал, что будет осторожен и не оправдает их опасений.

На другой день он встретился со своими друзьями возле ворот. Они подъехали к нему на лошадях, но он попросил их спешиться.

— Мы смотрим на горожан свысока каждый день, — сказал он, пожав плечами. — Пора бы и пошагать по земле вместе с ними.

— В городе полно грязи. — возразил один из них. — И тебе бы, ваше высочество, оставаться в седле, чтобы не замарать туфли.

— Эта грязь — тоже часть моего будущего королевства. Не страшно замарать туфли о собственную землю.

Тогда его друзья спешились и отпустили лошадей. Вслед за этим стража, получив приказ, отворила ворота, и перед ними открылся извилистый путь вниз с холма; и спустившись по нему и пройдя через вторые ворота снизу, принц наконец вошёл в свой город.

Их встретил нищий, сидящий у самых ворот, прямо у ног стражи. Его плечи покрывала мешковина, и у него была драная серая борода. Увидев несколько хорошо одетых юношей, он протянул к ним руки и заговорил:

— Милосердные господа, подайте мне на лекарство от язвы. Эта язва, господа, в моей ноге, и верно убьёт меня, если я не приму лекарства. Молю господом богом, подайте мне на спасение жизни.

Недолго думая, принц вытащил из кошелька три золотые монеты и вложил их в руку нищему.

— Спасибо, спасибо, добрый господин. — проговорил тот, кланяясь в ноги прямо с колен. — Теперь моя жизнь спасена. Благослови вас Бог.

Принц ему улыбнулся, и со своей компанией отправился дальше. Он не знал, что у нищего не было никакой язвы, а деньги, которые он клянчил ежедневно, он спускал на выпивку и петушиные бои.

Они вышли на главную улицу и двинулись по ней вниз. Люди оглядывались на них и рассматривали их яркую одежду, но никто не спешил кланяться или заговаривать.

Вдруг их путь преградила похоронная процессия.

— Кого сегодня хоронят? — спросил один из пажей принца у мальчика, который шел со свечой.

— Мельника, — ответил тот и поспешил дальше.

В процессии шли ещё несколько плачущих детей, женщин, и мужчин, утиравших слёзы кулаком. Принц подумал, что, должно быть, у бедного мельника была жена, которой теперь придется продать мельницу и уехать из столицы. Он сообщил своим друзьям, что должен отправиться к ней и помочь, но они отговорили его, объяснив, что мельница слишком далеко за стеной, и они не успеют вернуться в замок до заката. Выслушав это, юноша решил, что отправится к ней завтра пораньше с утра.

Ещё немного времени они прогуливались, и принц осматривал своих подданных, и они осматривали его, но всё так же молча и без интереса. Близко к закату компания вошла в кабак, и их там обслужили, как равных, без поклонов и притворства. Принц, однако, понял одну вещь — он так ни с кем и не заговорит, если будет постоянно окружён своими пажами — поэтому, выходя наружу, решил, что завтра отправится в город в компании только своего меча.

Следующим утром он надел дублет попроще и отправился вниз по улице в одиночестве. Нищего у ворот не оказалось, поэтому кошелёк остался полон. Было так рано, что даже лошади, тащившие телеги, клевали носами.

Вдруг он увидел, как двое мальчишек разгружают большие тюки с мукой около пекарни. Они отдувались и переругивались, и принц увидел, что у одного из них была забинтована нога, а у другого рука, и поэтому оба они работали будто бы вполсилы. Заметив, что никто из других детей или взрослых не предлагает им помощи, юноша подошёл к ним и предложил свою. Те переглянулись, пожали плечами и сразу прекратили работать.

— И вам бы не стоять без дела, — заметил принц. — Таскайте один тюк на двоих.

— Ну уж нет. — сказал тот, у которого была забинтована нога. — Вызвались помогать с мечом на перевес — будьте добры, делайте всё сами. А иначе — какая это помощь?

Принц хотел было поспорить, но задумался, что может так задержать открытие лавки, поэтому решил простить это неблагоразумие, и стал таскать тюки сам. Каждый весил не меньше пуда, поэтому он мог взять лишь по одному на каждое плечо; однако через полчаса работы телега оказалась опустошена. Теперь на дублете принца были пятна от муки — она же покрывала его рыжие волосы, словно пробивая их сединой. Мальчики всё это время сидели на ящике и играли в шарики. Они так и не поблагодарили его, когда он окончил работу, поэтому он ушел от них в молчании. Возможно, только так он и не узнал, что всякий раз, когда лавочник просил их выгрузить муку, они заматывали себе какие—нибудь видимые части тела и делали вид, что им трудно, ожидая, пока не подойдёт взрослый и не сделает всю работу за них.

До полудня он шёл по главной улице, и удивлялся, как много вокруг людей, и какими незначительными они казались для него, когда он наблюдал за ними из замковой галереи. Так же он восхитился, когда наконец увидел большой собор с уровня земли — он был настолько громаден, что едва помещался под облаками. В таком соборе, конечно, должны были читать самые блистательные проповеди — не ровня замковому капеллану, чьё лицо по вечерам лишь через маленькие витражи освещало заходящее солнце. Принц решил завтра зайти в него, чтобы постоять на службе вместе с людьми.

Ещё спустя немного времени он вышел за стену и спустился к мельнице, что стояла на ручье. Он сразу понял, что именно эта мельница ему и нужна, поскольку вместо мельника вокруг неё работала одна женщина. Принц подошёл к ней и спросил, её ли муж был вчера похоронен.

— Мой, — ответила она, и показала чёрную перевязь. — И я пока в трауре.

Он спросил, что тот ей завещал.

— Всё своё имущество, — ответила она.

Наконец он спросил, не боится ли она, что мельницу ей придётся отдать, чтобы та не простаивала.

— Очень боюсь, — ответила она. — Но ещё больше я боюсь меча, который висит на твоей талии.

— У меня нет причины обнажать его, — сказал принц.

— Любой, кто носит меч, однажды найдёт причину его обнажить, — сказала в ответ она.

— Но это как говорить, что любой, кто несёт фонарь, найдёт причину поджечь чей—то дом.

— Пусть так, но мне не о чем разговаривать с человеком, который разрешил себе носить оружие.

Принц вздохнул и пообещал, что её мельницу у неё не отберут, как мало зерна та бы не молола, после чего ушёл. Он видел, что скорбящей женщине не управиться с подобной работой, и хотел помочь всем, чем может. Ему было невдомёк, что она сама умертвила своего мужа во сне, чтобы тот не узнал о её любовнике и не вычеркнул её из духовной, состоявшей лишь из того, что он нажил, ещё не женившись на ней.

Ещё множество людей в нужде встретились принцу по дороге, но все они, завидев меч, воротили носы и отказывались толком принимать его помощь. Тогда он задумался — неужели они боятся меча потому, что для них он назначает грозную власть, сидящую в высоком замке? Почему, если его родители и их советники столь мудры, как он видел, в королевстве вообще есть убогие и обездоленные? Не должны ли были они все избежать такой участи уже по праву самого рождения, как он её избежал? С этими мыслями он вернулся в замок, но за ужином пока что не стал ничего спрашивать у отца и матери, попросив только, чтобы из его собственной сокровищницы отделили часть на пожизненное содержание одной мельницы.

На следующий день он вновь спустился к воротам, но на сей раз оставил перевязь с мечом в траве с их внутренней стороны. Стоял яркий погожий день, в какой никому и нигде не понадобилось бы оружие. Он понимал, что нарушает данное родителям обещание, но был готов пойти на такой проступок ради того, чтобы лучше понять своих подданных.

Теперь, когда он шел по улице, от него уже не пятились, а просто смотрели исподлобья, приподнимая подбородки. Иной осматривал его с ног до головы, из—за чего принц начинал стыдиться, что не потрудился переодеться в одежду еще проще, прежде чем выходить. Его дублет и чулки явно не приходились по нраву многим проходящим, облаченным в более простые рубахи и накидки. Поэтому, для того, чтобы не тратить лишних минут дня на возвращение, он решил сам заговорить с человеком, который ему покажется самым доброжелательным. Таким оказался водонос, двигавшийся ему навстречу вверх по дороге — тот не смог оценить вида принца, поскольку шел, опустив голову, и высматривал точные камушки мостовой, на которые ступают его ноги.

— Я не побеспокою, если обращусь к тебе? — спросил принц, поравнявшись с ним.

— Нет, — пожал плечами тот.

— Я вижу, что твоя спина искривилась, и колени кренятся к другу. Неужели тебе не тяжело таскать столько воды каждый день?

— Такова моя участь, милорд.

— Если тебе так трудно, почему ты не попросишь шерифа, чтобы он нанял ещё водоносов?

— Потому что все знают, что это только моя забота, милорд. Я сто раз на дню спускаюсь к реке и набираю из неё воду, после чего разношу везде, где она нужна, и получаю за это жалованье целой толпы водоносов.

— Но день только начался. Могу я предложить свою помощь хотя бы на одно это утро, чтобы облегчить твой труд на сегодня? Моя спина не так сношена, как твоя.

— Не знаю, что ответить, милорд. Мне навредит твоя помощь, ведь тогда шериф меньше мне заплатит, но я боюсь, что если скажу тебе "нет", ты больше никогда никому не предложишь своей помощи, так как зазнаешься, как все люди прекрасной наружности.

— Почему ты думаешь, что я зазнаюсь?

— Ты уже зазнался, милорд. Ты считаешь меня ниже себя, и только поэтому говоришь со мной. Ты увидел, что у меня кривая спина и дрожащие колени, в то время как у тебя — ровная осанка и прямые сильные ноги, и решил начать со мной беседу, чтобы потешить своё самолюбие.

— Но это неправда. Я лишь вижу, как тебе тяжело, и, раз уж ты не откажешься от своей участи, хочу сделать тебе легче хоть на минуту.

— Оставь свою корысть позади, милорд. Поперетаскивай пудовые вёдра как я несколько лет, и тогда, быть может, меньше будешь в себя влюблён.

Затем водонос свернул с мостовой и пошёл вниз по переулку. Принц не стал его преследовать. Из—за этого он так и не узнал, что тот, доставив воду, не идёт обратно к реке, чтобы набрать свежей, а зачерпывает прямо из ближайшей лужи.

Принц вернулся на дорогу и двинулся по ней дальше, стараясь никому лишний раз не смотреть в глаза слишком долго, но и не пряча лица. Когда он вышел на площадь, он вдруг увидел пегую кобылу, которая вынеслась на середину с громким ржанием. Она то и дело вставала на дыбы и распугивала народ. За ней выбежала конюшенная в широкой шляпе — она пыталась угнаться за животным, но никак не могла, поэтому только размахивала руками и кричала, чтобы все разошлись. Недолго думая, принц сорвался с места и бросился кобыле наперерез. Когда она вновь стала на дыбы, он проскочил под её поднятыми передними ногами и схватил за узду, край которой висел на высоте его лица. Лошадь попыталась вырваться, но он удержал её, отклонившись назад. После этого та успокоилась, хотя и продолжила ржать и переступать с ноги на ногу; через несколько секунд она прекратила и это, и теперь смотрела на него с уважением. Только тогда подбежала запыхавшаяся конюшенная.

— Ты что делаешь?! — вскричала она. — Решил средь бела дня украсть кобылу?!

— Успокоить, а не украсть. — возразил принц. — Я же не стал вскакивать на её спину.

— Не вскочил только потому, что ни стремян, ни седла не увидел! — она вырвала узду из его рук. — Не хватило фанфаронства, чтобы закончить дело!

Их стали окружать люди.

— С чего ты взяла, что я хочу украсть твою кобылу?

— С того, что ты думаешь, что раз выглядишь, как рыцарь, то тебе дозволено брать всё чужое!

— Но с чего ты взяла, что я так думаю?

— С того, что только преступные мысли могут наполнять голову того, кто был благословлён бледной кожей и рыжими волосами. Бог бы не позволил чистоту без греховности, тем более в том, кто родился рыцарем в золотой рубашке!

Толпа загудела.

— Но что заставляет тебя так говорить? Неужели рыцари так часто воруют твоих лошадей?

— Воруют или нет, душонку вора я всегда угляжу в суконном дублете и чулках! Никогда больше не прикасайся к моим кобылам своими изнеженными руками!

После этого она ушла, проведя лошадь через толпу, которая перед ними расступилась. Затем люди снова соединились в круг и продолжили глазеть на принца, качая головами и посмеиваясь, будто действительно поймали незадачливого вора, и ему пришлось протиснуться между ними и уйти к краю площади, чтобы они наконец разошлись.

Он примостился у стены одного из домов, где никому не мешал, и долго думал, прислонившись к стене. Неужели его посчитали вором за то, что он выглядел, как ему подобало? Неужели он и правда был самовлюблённым павлином, как ему сказал водонос? Но ведь принц искренне хотел облегчить его ношу — так же, как вчера припорошился мукой, помогая мальчишкам.

Его мысли вдруг остановил колокол, зазвеневший в башне большого собора. Конечно же, там он наконец сможет постоять среди людей, и послушать, что они слушают каждый день — и там он не встретится ни с каким недоверием! И юноша подскочил и побежал к воротам, где уже собиралась паства.

Изнутри собор был таким высоким, что прямо под его сводами будто ходили облака. Его заливал божественный свет разных цветов, который лился через длинные витражи, отражаясь от всех стен и высвечивая огромное круглое окно на другом конце нефа. Устроившись в толпе возле стены, юноша увидел, как на кафедру восходит прелат в золотой митре — тот раскрыл перед собой книгу и начал читать. Однако принц успел услышать только первые благословления, прежде чем его слух заняли мать и дочь, стоявшие прямо перед ним. Женщина почти во весь голос ругала девочку, показывая пальцами на постыдные рисунки, выцарапанные чем—то на церковной стене. Под ними снизу была подпись — очевидно, именем самой девочки. Она хныкала и пыталась убедить мать, что не делала этого, но та не хотела ничего слушать, всё сильнее повышая голос. Принц уже не мог разобрать не единого слова прелата, и так продлилось всю проповедь. Он не стал останавливать их ругань, поскольку это не было его делом, и он понимал, что почти всей пастве всё равно не приходится это слушать — а те, кто слышат, тоже молчат, а значит, и не беспокоятся.

Лишь когда проповедь завершилась, внимание вдруг обратили на него.

— Что это ты навострил уши? — спросил у юноши один из мужчин, стоявших рядом. — Что, чужие перепалки для них музыка?

— Нет. Я просто стоял здесь.

— А уж не он ли оставил здесь эти царапины? — вдруг спросил ещё кто—то. — И правда, не могла ведь девочка такое нарисовать.

— Клянусь честью, я не тронул бы церковную стену.

— А я в то, первое, верю! — сказала мать, всего минуту назад превратившая ругать дочь. — Взгляните, какой он из себя. Такие только и делают, что рисуют непристойности, где придётся.

— Твой дублет такой короткий, — сказал другая женщина. — Что все увидят твой срам, когда ты за чем—то нагнёшься.

— Его и так видно — с каждым шагом этих длинных башмаков!

Они начали отступать принца, преданно веря, что это он испортил стену.

— Быть может, преподать ему урок?

— Стащите с него дублет и чулки! Всё равно ходит, будто голый!

— Вырвите ему волосы!

— Поломайте ему колени!

— Отрежьте ему уши!

Принц осознал, что дела его плохи, и начал торопливо продираться через толпу. В него стали что—то кидать, и он пытался защитить руками голову, одновременно не попав никому локтем по лицу. Сам не зная как, он вырвался из собора наружу и побежал вверх по улице. Люди бросились в погоню, теперь швыряя в него камни и обувь. Один раз ему попали по затылку, ещё несколько — по спине и ногам. Если его теперь поймают, он никого не остановит, закричав, что он наследник этого королевства, поэтому ему оставалось только убегать. На счастье, стража не покинула ещё своих постов у ворот, и, стоило ему пробежать через них, она закрыли проход алебардами и не пустили разъяренный народ дальше. Наконец переведя дух, юноша увидел, что перевязь с его мечом всё лежит там же, где он ее оставил. Неужели отсутствие меча на поясе разозлило людей ещё сильнее, чем когда он там был? Этого принц не мог понять, как он не старался.

Вечером он извинился перед родителями за то, что нарушил данное им слово, и сказал, что теперь точно знает, чем ему грозит выход в город без оружия или друзей. Но его сердце не отпускала когтистая печаль о том, что люди не желают принять его, как бы он не пытался их не смущать. Теперь принц сидел на своём излюбленном месте — у стрельчатого окна в длинной галерее, глядел на город, и размышлял, как же он сможет в грядущем стать опорой своего народа так, чтобы тот его не отверг. Это заметила главная советница его матери, как раз проходившая мимо. Она поклонилась и спросила, что его гложет. Он объяснил, ничего не утаив.

— Быть может, я должен устроить раздачу зерна или денег? — добавил он, закончив.

— Это не сделает народ лучше, — ответила советница. — А только заставит его пойти на вас с огнём и пиками, когда казна и амбары опустеют после тысячи раздач.

— Тогда что мне сделать?

— Участь наследника — это посещать своих вассалов, а не всех прочих людей, милорд.

— Но разве честно, что одни пашут землю, а другие ею владеют? Разве честно, что одни просят милостыню, а другие ездят в седле?

— Это честно, милорд, хотя ваши глаза могут этого и не видеть. Будь все равны — королевство бы съело само себя.

— Но я хочу делать добро людям.

— Вы считаете, что им нужно ваше добро?

— Да, я это видел. Но они не принимают его, когда глядят на меня.

Советница согласилась, немного подумала, а затем поклонилась ещё раз, и сказала, что сейчас вернётся. Через несколько минут она вновь появилась в галерее, в этот раз уже в сопровождении своего мужа — главного советника короля.

— Ваше высочество, — сказал тот. — Моя жена рассказала мне о вашем горе, и мы можем помочь вам его облегчить.

— Как?

— Когда решите выходить в город, выпейте глоток этого снадобья. — главный советник извлёк из рукава склянку. — Оно до захода солнца поменяет вашу внешность на противоположную вашей, и тогда вам будет легче.

— Но мы должны предупредить вас, — добавила главная советница. — Что это не разрешит вашего затруднения, а лишь позволит вам действовать во благо, не терпя за это унижения.

— Я уверен, что если я сделаю для людей достаточно, — сказал принц. — То когда маска спадёт, они наконец поймут, что любой способен на добро и благородство, а не только бедняк или крестьянин.

— Возможно; но вы должны дать нам слово, что раньше времени не подвергнете себя такой опасности.

Он дал слово, поблагодарил их и принял склянку.

Ночью принц плохо спал, потому что не мог перестать думать, как ему следует вести себя, чтобы не вызывать у людей ненависть, хотя и корил себя за то, что таким образом списывал со счёта слова главной советницы.

Так или иначе, наутро он позаимствовал неприглядную одежду одного из кухонных служек, вновь вышел за ворота, оставив меч в траве на прежнем месте, и, спрятавшись в скрытой от глаз рощи у стены, сделал один глоток из пузырька. Тотчас же он ощутил, как его тело стало меняться. Его пригнуло к земле, пальцы укоротились и скрючились, и ноги стали тонкими и выгнутыми в противоположные стороны. Принц подковылял к бадье с водой садовника, которая стояла рядом, и взглянул на своё отражение. С гладкой поверхности воды на него глядел ужасный горбун. Его глаза были разного размера и сидели на разной высоте, рот почти без зубов не закрывался до конца, вместо рыжих локонов теперь свисала жидкая черная пакля, и вся кожа была покрыта рубцами от нарывов. Он произнёс своё имя, и убедился, что его голос тоже стал иным — тонким и хриплым. Теперь его точно никто не узнает.

Одёрнув служескую одежду, как мог, принц в облике горбача затем вышел из рощи и отправился вниз по улице. Ему было тяжело идти, и ещё тяжелее было смотреть перед собой, а не под ноги, однако он всё ещё пытался не прятать глаз. Первым на пути ему повстречались уже знакомые мальчишки с мукой. Увидев его, они бросили работу и взмолились:

— Пожалуйста, господин, помогите нам перетащить тюки в лавку! У нас болят руки и ноги, а ваша спина за раз выдержит всё, что лежит в телеге!

— Неужто вы у каждого встречного это просите? — спросил горбун. — Почему сам лавочник не поможет вам?

— Нам никто никогда не предлагал руку помощи, господин! Мы были бы рады таскать и один тюк на двоих, лишь бы кто пожалел нас!

— В таком случае, таскайте один тюк на двоих, и я перенесу остальное.

— Моя рука сегодня не гнётся! — захныкал один мальчишка в ответ.

— А моя нога сегодня болит сильнее, чем обычно! — подхватил другой.

Принц хотел заметить им, что они нагло лгут, но, рассудив, что тогда может себя выдать, решил и теперь помочь им безвозмездно — всё—таки, тяжёлых тюков в телеге и правда было много. Их перемещение далось ему с намного большим трудом, чем в прошлый раз, и последний тюк он случайно выронил из разболевшихся пальцев. Тот упал на землю, лопнул, и мука высыпалась. Через несколько мгновений на улицу вышел лавочник.

— Вы, двое! — закричал он на мальчишек. — Как вы смеете перекладывать труд на больного человека? Сейчас же убирайтесь отсюда! Сегодня не дам вам ни пенса!

Мальчишки стали ругаться, но увидев, что толку нет, просто убежали — даже тот, который должен был быть хромым.

— Прости, дружище, — сказал горбачу лавочник. — Хочешь войти и взять даром один из тюков, что я выставил на продажу?

— Нет, — ответил тот. — Мне не нужно, но спасибо, что предложили.

И он ушёл. Если бы он согласился, то, возможно, выяснил бы, что лавочник хранил тюки во влажном погребе, чтобы мука напитывалась водой, и её можно было продать по стоимости большего веса, чем в ней было на самом деле.

Из—за дел с мукой принц, по дороге дальше, вновь вспомнил про бедную жену мельника. Возможно, её напугает его безобразный вид, но нужно было справиться, как она, и не закрылась ли ещё мельница. Очень трудно оказалось для горбуна преодолеть весь город и спуститься вниз с холма — это заняло гораздо более долгое время, чем на здоровых ногах, и когда он добрался до места, день уже начал клониться к закату. Принц удивился, увидев, что за оградой ходит и внимательно осматривает все постройки незнакомый мужчина, которого он раньше не видел.

— Что—то нужно, приятель? — спросил тот, увидев, что горбач остановился возле калитки.

— Это место принадлежало мельнику, который недавно умер, — ответил принц. — А вы кто? Новый владелец?

— Ну, можно сказать и так, — мужчина ему улыбнулся. — По воле вдовы.

Затем появилась и вдова — она вышла из дома у мельницы и приобняла незнакомца. На её руке до сих пор была чёрная траурная перевязь.

— И вы до сих пор тут? — спросил у неё горбун.

— Я здесь живу, добрый человек, — отозвалась она, улыбаясь, как и её друг. — Благодаря моему новому жениху, на чьё пожертвование я смогла сохранить мельницу.

— На его? — горбун опешил. — Но я знаю, что пожертвование сделали из замка.

— Из замка никому не делают пожертвований, боюсь. Он возвышается над нами только чтобы запугивать, грабить и лгать.

— А мы никому не лжём, — сказал мужчина. — И я оторвал эти деньги от сердца, чтобы помочь вдове. Вот, возьми, бедняга, и иди с миром.

И он достал из кармана и бросил горбачу монету — большую золотую монету, на которой был отчеканен его, принца, профиль. Принцу до сих пор было невдомёк, что из—за сговора этих двоих мельник и скончался, но он всё равно понял, что они кривят душой. Тем не менее, он ничего больше не сказал, и заковылял назад в город.

Там, уже у вторых ворот, вновь сидел знакомый нищий.

— Всего одну монету! — причитал он, заламывая руки. — Смилуйтесь, дорогие люди, и пожертвуйте всего монету на ночлег и лекарство!

Горбун, недолго думая, отдал ему ту же монету, которую только что получил, из—за плохо расположенных глаз не заметив, что за пяткой бродяги лежит чей—то срезанный кошелек, плотно набитый чужим серебром и медяками.

Поднимаясь по главной улице, он вдруг осознал, что алый закат уже подходит к концу, и, вспомнив слова главного советника, ужаснулся, что кто—то увидит, как он меняет облик прямо у всех на виду. Так быстро, как мог, горбач сбежал с дороги в сторону и захромал через переулок. Даже здесь народ был повсюду, и, хотя сейчас на него не обращали никакого внимания, все точно бы заметили его перевоплощение. Тут он увидел, что дверь в большую конюшню в двадцати шагах от него осталась приоткрыта, и, оглядевшись, подковылял к ней и закрылся внутри.

Кобыла, стоявшая в ближайшем к нему стойле, громко заржала и начала бить копытами, испугавшись безобразного незнакомца. Но всего через несколько секунд солнце зашло, и когда алый свет перестал литься через щели между досками, принц почувствовал, как его спина вновь выпрямляется, глаза возвращаются в прежнее положение и на них падают рыжие локоны, и ноги снова становятся прямыми и сильными. Лошадь сразу же перестала беспокоиться, и всего один раз фыркнула и встряхнула гривой. Принц улыбнулся, подошёл к ней и потрепал по шее. Это была та самая пегая, которую он днями раньше остановил на соборной площади. Теперь она узнала его, и склонила голову, дав себя гладить. Рядом с ней он простоял ещё около часа, прежде чем снаружи всё затихло, после чего выскользнул на улицу, и по безлюдной улице добрался обратно в замок. Вначале стражники не хотели его впускать, но всё же пустили, осветив факелом его лицо.

То, что в тот вечер, как и в самое первое утро, ему встретился язвенный нищий, стало для принца вдохновением снова и снова возвращаться в город и творить добрые дела, никому не раскрывая, кто он такой. Каждое утро, прячась в роще, он отпивал немного из склянки, и, превратившись в горбуна, отправлялся вниз по улицам, пытаясь найти, кому нужна помощь. Вместе со всеми он расчищал выгребные ямы, и всё жалованье, которым с ним делились, на обратном пути раздавал бедным; он подметал улицы; он помогал катить телеги с грузами; он устроился помощником на возведение новой капеллы для собора. Всё больше недель проводя с людьми, он убедился, что они судят по делам не меньше, чем по виду, и даже захотел вновь появиться перед ними без маскировки, но его останавливали лишь обещания, которые он дал родителям и их главным советникам. У последних он был вынужден выпрашивать всё новые порции снадобья, и они, качая головами, повиновались. Он всё ещё не был уверен, когда сможет безопасно раскрыть людям свою личность — тем более, что он негаданно получил в городе некоторую известность, и многие радовались, только завидев его. Несомненно, теперь к нему, творящему добро, относились со всей справедливостью.

В один новый день он решил пойти от ворот другим переулком, чтобы не смущать бедняков на дороге своими пока ещё пустыми карманами, как было последние несколько дней. И, пройдя чуть вглубь этого переулка, горбач увидал знакомого водоноса, который старательно зачерпывал воду из лужи.

— Что ты делаешь? — спросил он, подковыляв к рабочему ближе.

— А, это ты, — вздрогнув, ответил водонос. — Здравствуй. Я испугался, что ты — стражник. А что, не видишь? Я набираю воду.

— Но эта вода не из реки, и не из колодца.

— Ты прав.

— И ты несёшь это людям? Чтобы пить? Ведь в ней полно пыли и грязи.

— За все эти годы мне ни разу не жаловались. — водонос выпрямился, держа полное ведро. — Ну, заболит у кого живот, но кому какое дело, из—за чего?

— Но я знаю, что шериф требует набирать воду из реки.

— Никто не узнает, откуда я её набираю. Зато мне меньше таскаться до реки и обратно. Не хочешь помочь нести? Сегодня жаркий день, и я бы вздремнул. Работаю уже битый час.

Но горбун отказался, не посмев принять ведро воды из лужи.

После этого он слонялся по улицам, помогая тут и там и обдумывая, что сейчас увидел. Неужели все мирились с тем, что им носят грязную воду? Или водонос лгал им долгие годы? Но как он может лгать? Чему принца научили Писание и философские трактаты — так это тому, что честные работящие люди никогда не лгут.

За этот день до работы он успел помочь нескольким женщинам со стиркой, подмести площадь и покормить больных в приюте. Оттуда он сразу отправился на строительство капеллы. Его очень плохие спина и ноги не позволяли таскать и укладывать камни, и поэтому ему приказывали заниматься известью. Ради неё он и решил остаться вечером, когда уже все ушли, чтобы подготовить смесь на завтра. У него ещё оставалось немного времени до возвращения к истинному облику, и он намеревался уложиться вовремя.

На обратном пути по пустынной улице он вдруг увидел в свете алых сумерек девочку, стоявшую возле стены собора между двумя контрфорсами. Она чугунным гвоздём что—то царапала на камнях, то и дело озираясь. Это была та девочка, которые все эти дни назад отругала мать во время проповеди. Увидев горбача, она подпрыгнула и приготовилась бежать.

— Что ты делаешь? — сказал он, прямо как утром. — Зачем ты портишь стену?

— Ты ведь никому не скажешь? — спросила она.

— Неужели те рисунки внутри тоже сделала ты?

— Ну, я.

— Но ты говорила матери, что нет.

— Так бы я ей и призналась!

— Но для чего ты оскверняешь собор?

— А не всё ли равно? Он и так уродливый! Слишком большой!

Тут послышались голоса, и девочка сорвалась с места и убежала. Вскоре рядом появилась группа вечерних выпивох с факелами.

— Ты гляди—ка! — сказал один. — Кривой, так это ты разрисовываешь собор?

— Я не… — принц хотел ответить, но не мог подобрать слов.

— Нехорошее дело, — сказал другой. — Тебя бы за такое сдать старосте.

— А впрочем, что с него взять, — сказал третий и пожал плечами. — Ему и так не повезло в жизни. Пусть хоть позабавляется художествами.

— На стене собора?

— Ну, это ведь не стена кабака, которую кто—то построил потом и кровью. Всего лишь груда камней.

— Мы же в этом месте молимся!

— Молиться можно и дома. Простим кривого! Будь это какой—нибудь пижон, тогда бы надрали зад. А здесь — зачем? Кривой, пойдешь с нами?

Горбун вдруг вспомнил, что солнце уже почти зашло, быстро отказался и ушел от них подальше. Он вернулся к облику принца, успев зайти глубоко в переулок, после чего уже более скрытно вернулся в замок. Его не терзал стыд за случившееся, поскольку он не выдал девочку, но ему было жаль, что собор оказался испорчен. Скорее всего, он жалел бы меньше, если бы знал, что беспокоится об этом соборе сильнее, чем его главный прелат, который тайно присваивал себе все пожертвования.

Перед сном в его покои заглянула главная советница.

— Я могу войти, ваше высочество? Я знаю, что женщинам нет хода в ваше крыло, но понадеялась, что вы сделаете для меня исключение. Я решила не будить мужа почём зря.

Принц впустил её.

— Прошло уже несколько месяцев, как вы выходите в город в маске, ваше высочество. — сказала она. — Не думаете ли вы, что пора вернуться к своей прежней жизни?

— Думаю. — согласился он. — Меня ждут книги, и мои друзья скучают без меня. Но в моей склянке остался лишь один глоток. Я не буду выпрашивать у вас ещё, но собираюсь использовать его завтра.

— Вы достигли своей цели, ваше высочество? Почувствовали, каково это, когда люди к вам относятся, как к равному?

— Я бы сказал, да. Но ведь я не выгляжу совсем им равным. Не все они горбуны и хромые.

— Но разве это как—то сказывается, кроме того, что вас по—особенному называют?

— Нет. Они видят меня не менее сильным, чем они сами.

— И вы считаете, что этого достаточно, чтобы наконец снять перед ними свою маску?

— Ещё не могу сказать. Сегодня я увидел события, которые поселили в меня сомнения в некоторых из них. Но лишь в некоторых. Разумеется, все они не могут быть такими. Завтрашним вечером я решу, раскрывать перед ними свой истинный облик, или подождать до лучших времён.

Советница поклонилась и ушла.

На другой день принц встал раньше, чтобы успеть пройтись по лугу на холме, где играл со своими друзьями. Сейчас там было пусто, не звучало стука копыт и ударов деревянных пик о доски, подвешенные к деревьям — это молчание царствовало из—за того, как надолго он оставил свою привычную жизнь. Он твердо решил вернуться к этим делам, чтобы не выказывать неуважения к тому, чем он владел по праву рождения; однако сперва стоило ещё раз выйти в город, и наконец достроить вместе со всеми капеллу.

Пройдя назад сквозь весь замок и приблизившись к воротам, принц взглянул на свой меч, уже многие недели лежащий на земле. Его ножны и перевязь поблескивали рыжим на траве, ожидая, когда он снова повесит их на талию.

Затем принц вышел наружу, и, спрятавшись в роще, выпил последний глоток волшебного снадобья. Дождавшись превращения, он кривыми пальцами горбуна опустил склянку возле бадьи с водой, чтобы забрать её на обратном пути. После этого он наконец заковылял в город в последний раз.

Сегодня был праздник — повсюду качались на ветру флажки, готовились костры и сновало больше людей, чем обычно. Алебарды и шлемы стражи были украшены цветами и плющом, но стражников почти нельзя было увидеть на улицах — и так немногочисленным во время дневного времени, по праздничным дням им было приказано ещё меньше появляться на глаза народу, так как вид охранников порядка злил его обратно количеству веселья. Горбача приветствовал каждый встречный, ему кланялись и хлопали по плечу. Это вновь уверило принца, что здесь, в безобразной маскировке, его любят больше, чем в настоящем облике в замке. Хотя и что—то не давало ему покоя в том, что он слышал от родителей и их советников, сейчас ему не было нужды размышлять об этом

Он вышел на соборную площадь, направляясь к капелле, и увидел девочку, вчера царапавшую освященные стены. Она носилась в толпе с другими детьми, увлеченная игрой.

Тут раздалось громкое лошадиное ржание, и среди расступившихся людей вдруг появилась известная принцу пегая кобыла. Она снова сорвалась с узды и яростно бежала вперёд, пока конюшенная тщетно пыталась за ней угнаться. Не понадобилось много времени на осознание того, что прямо на пути разъяренного животного через несколько мгновений окажется церковная рисовальщица. Горбун бросился к ним, пожалев, что у него такие кривые и слабые ноги; за короткий момент до столкновения он подскочил к девочке и оттолкнул её в сторону, на груду цветочных венков; вслед за этим он развернулся к кобыле, чтобы успокоить её. Однако, как и в его первый вечер в маскировке, кобыла попросту не узнала его, и вместо того, чтобы остановиться, лишь ускорилась. Поднялся столб пыли, и в нём горбач попал под копыта, и лошадиная грудь ударила его по голове с силой валуна, катящегося с горы.

Когда она скрылась далеко вверх по улице и пыль улеглась, все увидели, что горбун лежит на земле. Из его виска лилась кровь, глаза закрылись и скрюченная грудь не двигалась — он был мёртв. Девочка поднялась с груды венков и подбежала к своей матери, присоединившись к тем людям на площади, которые собрались вокруг бездыханного тела. Послышались причитания и всхлипы, и было вымолвлено несколько скорбных слов, однако сразу с этим все замерли.

Больше не поддерживаемое жизненной силой, волшебное снадобье потеряло все свои свойства, и уродливый горбач у всех на глазах вернулся к своей истинной внешности. Спина выпрямилась, мышцы перестали быть истонченными, жидкая пакля превратилась в рыжие локоны, и ужасное лицо вновь стало чудным обличием принца из замка — разве что не менее мёртвого.

И тогда все люди, только что всхлипывавшие и утиравшие слёзы, тоже изменились до неузнаваемости.

— Так это был он! — воскликнула конюшенная. — Он лгал нам!

И все подхватили.

— Он лгал нам! — сказал нищий, клянчащий на лекарство от язвы, которой у него нет.

— Он лгал нам! — сказала жена мельника, умертвившая своего мужа во сне, чтобы тот не узнал о её любовнике и не вычеркнул её из духовной.

— Он лгал нам! — сказал её любовник, присвоивший себе честь чужого пожертвования.

— Он лгал нам! — сказал водонос, черпающий воду из лужи.

— Он лгал нам! — сказали мальчишки, притворяющиеся больными, чтобы отлынуть от работы.

— Он лгал нам! — сказал лавочник, размачивающий муку, чтобы её можно было продать по стоимости большего веса.

— Он лгал нам! — сказал прелат, присваивающий себе пожертвования.

— Он лгал нам! — сказала девочка, тайно оскверняющая стены собора — сказала, и плюнула на тело своего спасителя.

Чтобы с конюшенной не спросили за гибель принца, его решили спрятать в строящейся капелле, куда никто бы не зашёл, пока она не окончена — особенно бесправная стража. Было решено подождать, пока его тело истлеет, а потом выбросить его в реку; однако шли месяцы, и тело всё не тлело, поэтому его закрыли в бочке, спустили по реке за стеной, и больше никогда не вспоминали об этой истории.