Марыля

По соседству с нашей деревенской усадьбой в Бобрах жила одинокая женщина Марыля. Она занимала единственный на всю округу кирпичный дом — примечательный тем, что до 1960-х годов в нём стоял движок, вырабатывавший электричество для всей деревни. Как её настоящее имя и фамилия, пожалуй, точно не знал никто. Была она неместной, приехала откуда-то из России. Двора вокруг её жилища как такового не было: ни заборов, ни сараев — лишь запустение и лопухи в человеческий рост.
Местные считали её блаженной, «не в своём уме», как тогда говорили. Сторонились и даже немного побаивались. По возрасту ей было чуть за шестьдесят, но мне она казалась глубокой старухой.
Помню, как увидел её в первый раз. Вечерело. Я шёл с фермы и решил срезать угол, пройдя мимо Марылиных окон. Вдруг скрипнула дверь, и на пороге появилась хозяйка — в ночной рубашке, босая, с растрёпанными длинными седыми волосами. Глянула на меня своими чёрными острыми глазами и что-то пробурчала. Страх сковал меня; сделав над собой усилие, я бросился бежать.
Было в её облике что-то цыганское. Носила Марыля пёстрые длинные юбки, а ходила с трудом, тяжело опираясь на сучковатую палку. Взгляд её всегда оставался блуждающим, потерянным и отстранённым. Жила она замкнуто. В колхозе не работала, и на какие средства существовала — оставалось загадкой. Да, честно говоря, это никого и не интересовало.
Вся деревенская детвора потешалась над ней. То привяжут картофелину на ниточку к раме и барабанят в окно, то набросают кнопок на лавку. Казалось, Марыля привыкла к постоянным издёвкам и просто не обращала внимания на глупые шалости. Взрослые же относились к ней с полным безразличием, словно этого человека вовсе не существовало. Мне всегда было по-человечески жалко одинокую женщину, поэтому в жестоких проделках я никогда не участвовал.
Моя мама тоже жалела и привечала чудную соседку, часто приглашала её к нам на обед. Та не отказывалась, с благодарностью принимала угощение, но за столом больше отмалчивалась, а иногда и засыпала прямо в углу. Мы, дети, со временем привыкли к её тихому присутствию и перестали её замечать.
Однажды в деревне появился весёлый, разбитной шабашник — гуляка и пьяница. Выяснилось, что он родом из тех же мест, что и Марыля. Вероятно, на правах земляка она и пустила его на постой. Старушка тогда словно ожила — наверное, оттого, что в её сиротской жизни наконец появился кто-то, о ком можно было заботиться. Правда, прожил квартирант недолго. Он исчез так же внезапно, как и появился, прихватив с собой кое-что из скудного старушечьего скарба.
После этого Марыля совсем затосковала. Перестала выходить на улицу, запершись в четырёх стенах. На следующее лето, когда мы снова приехали в деревню, её окна уже были заколочены досками. «Померла Марыля», — равнодушно обронили соседи.
Мы, местная детвора, поначалу боялись заходить в опустевший тёмный дом, но со временем освоились: выгребли мусор, помыли полы и даже стали устраивать там вечерние танцы. Но дело как-то не заладилось, а вскоре появились другие интересы. Старый кирпичный дом так и стоит заброшенным по сей день, словно на нём лежит незримая печать чужой печальной судьбы.