Сказка о лесничем Матвее и тихой охоте

На самой границе дремучего бора, в избушке из вековых сосен, жил Матвей. Был он не просто парнем, а лесничим — хранителем лесного покоя. Знал он каждую тропку, каждое дупло, по имени здоровался со старыми медведями и понимал язык птиц. В его ведении был не просто лес, а целый живой мир, за который он нёс ответ перед самим его величеством Лешим, хоть они и не виделись никогда.
Как-то раз, в пору, когда туман по утрам густ, как сметана, а воздух пахнет грибницей и прелой листвой, отправился Матвей в обход своих владений. Дело у него было важное: проверить, не шалят ли в чаще лоси, не повредил ли ветер старые дубы, да заодно, коли время позволит, набрать к ужину грибов. Корзина у него была не простая, а лыковая, с секретом: дно в ней было двойное. Для своих, проверенных грибов — одно, а для диковин, что на пути встретятся, — другое, чтобы домой принести да в справочнике лесном проверить.
Идёт Матвей, тишину слушает. Вдруг слышит — в малиннике, что у старой гари, не то плач, не то смех тоненький. Подкрался он тихонько, раздвинул кусты, а там девчушка сидит, лет семи, вся в слезах, а перед ней — лукошко. И не с малиной оно, а с грибами. Да с какими! Шляпки у них зелёные, с белыми хлопьями, ножки толстые, крепкие. Красота — глаз не отвести.
— Ты чего ревёшь, егоза? — спросил Матвей ласково.— Да вот, набрала грибочков, думала, бабушке на жарёху снесу, а сама боюсь. Вкусные они, я кусочек от ножки отщипнула, лизнула — сладкие! А вдруг поганые?
Глянул Матвей в лукошко, и сердце у него похолодело. Мухомор королевский. Гриб красивый, но коварный. А девчонка-то его уже и на зуб попробовала.
— Эх, милая, — вздохнул лесничий. — Лес, он как большая книга. Буквы в ней — это деревья, слова — кусты, а грибы и ягоды — это картинки. Красивые, яркие. Но не всякая картинка для еды годна. Ты ведь книгу на незнакомом языке читать не станешь, правда? Так и здесь. Не знаешь, что за гриб, — не смей и трогать. А уж пробовать и подавно. Твой язык сладкий, потому что гриб свой яд в малом количестве выпустил, тебя пожалел. А возьми ты его побольше, да отвари, да съешь — не миновать беды. Мухомор, он ведь не только в сказках с поганками дружбу водит, он и в жизни ядовит.
Взял Матвей осторожно лукошко, вынес на поляну и под корнями старого пня прикопал. Пусть зверьё лесное им лечится, ему яд мухомора — лекарство. А девчонке дал боровик, крепкий, настоящий, и проводил до самой опушки, строго-настрого наказав: «Смотри, от тропинки не отходи, и что не ведаешь — в кузовок не клади».
Только он дальше пошёл, как снова диво. На полянке, где земляника алым ковром стелется, ягоды — одна к одной. А промеж них, будто кто угольки рассыпал, висят ягоды чёрные, блестящие. Каждая — на своей ножке, а вокруг — четыре листа, как крест. Вороний глаз. А поодаль куст волчьего лыка красными фонариками светится.
Усмехнулся Матвей. Он-то знал, что вороний глаз — ягода одиночества, смерти вестница. А волчье лыко хоть и красиво, да сок его кожу жжёт, а ягоду съешь — в страшных муках сгоришь. Для него, лесничего, это были не лакомства, а знаки. Как пограничные столбы: сюда ходи, а сюда — ни ногой.
Вернулся Матвей под вечер. Корзина его была полна душистых рыжиков и крепких опят. А в потайном кармане лежали те самые зелёные мухоморы, чтобы вечером при свете керосиновой лампы ещё раз перечитать главу о них в старой книге деда, обновить знания.
Сидит он, грибы чистит, а сам думает. Его работа — не только пожарные вышки строить да браконьеров гонять. Его главная забота — чтобы человек, в лес входя, не гостем незнающим был, а читателем внимательным. Ведь лес ошибок не прощает. И сила твоя, и молодость не спасут, коли разум без знаний слеп.
А в глубине чащи, невидимый, старый Леший в бороду усмехался: «Хорошего хранителя я лесу подарил. С таким и мне на покой не страшно».