Тяжба

Глава 1. Назначение мастера Рейнарда ван Балена судебным защитником, а также его сумасшествие

Мастер биржевой маклер Рейнард ван Бален готовился выходить в город и уже повязывал шаперон, когда в его дом без всякого приглашения ворвался какой-то мальчик. Рейнард не успел увидеть его лица, поскольку тот в то же мгновение обрушился на одно колено и опустил голову, закрыв все свои черты упавшими вперёд волосами. Он был одет в белую с лазурным накидку, среди складок которой виднелся красный рисунок.

— Мастер Рейнард, — заговорил посланец. — Только что магистрат приказал распалить новую тяжбу, и ответчик, мой хозяин, требует вас своим защитником.

Мастер продолжал стоять, подняв руки, в одной из которой он держал свёрнутый на голове шаперон, а в другой — занесённую над ним булавку.

— Встань, — сказал он мальчику. — Передо мной не кланяются.

Мальчик поднялся, и Рейнард тотчас признал в нём тринадцатилетнего Генриха, пажа баннерета Эноха. Красный рисунок на накидке оказался эноховской ногой в доспехах.

— Энох из Парла — твой хозяин? — на всякий случай уточнил ван Бален, ощущая, как начинают гореть мышцы застывшых плечей.

— Да, мастер, — Генрих кивнул, встряхнув волосами, постриженными, как полагается пажу.

— И против него распалена тяжба?

— Да, мастер.

— Магистратом?

— Да, мастер.

— И обвинитель — тоже магистрат?

— Нет, мастер. Обвинитель — весь город.

— За что же его судят?

— За то же, за что судили прочих рыцарей, мастер.

— Почему же он хочет меня защитником?

— Потому, что считает вас своим другом, мастер; знает, что вас нельзя подкупить, не так-то просто переубедить, и вы увёртливый, как лис.

Крепко запомнив каждое слово, Рейнард наконец заколол шаперон и опустил руки.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Я приду в дом Эноха после завтрака.

— Вы не сумеете, мастер, поскольку хозяина уже забрали из дома работники магистрата. Увидитесь вы с ним только во время тяжбы, а она начнётся после обеда.

— Хорошо, — согласился Рейнард. — Тогда я приду в новый дом Эноха после обеда.

Генрих поклонился ещё раз и убежал. Мастер провожал взглядом его накидку за оставшейся распахнутой дверью, пока тот не исчез в уличном потоке. Стоящему в гостиной ван Балену было очень скверно слышать о том, что и Энох попал под вонючий башмак магистрата, ведь он был последним оставшимся в городе рыцарем, равно как Рейнард был последним оставшимся биржевым маклером. Быть может, благодаря именно этой поэтичности рыцарь из Парла решил призвать мастера на свою защиту; хотя в детстве они ещё были и близкими друзьями, и в этом тоже могла состоять причина.

Светлый и всесправедливый магистрат под навечно потемневшим небом, похоже, допустил странную оплошность, позволив вышеуказанному рыцарю взять своим защитником Рейнарда ван Балена, ибо семь лет тому назад Рейнард был объявлен сумасшедшим. В утро, когда городу предстояло об этом узнать, его привели — двадцати двух лет от роду — к позорному столбу, по обе стороны от которого стояли, закрытые в колодки, муж и жена из красильного цеха, известные пьяными шалостями. К столбу биржевого маклера привязывать не стали, но заставили снять шляпу, которую он тогда предпочитал шаперону, и, пока он стоял без шляпы, целиком зачитали причины обвинения в безумстве. Звучали они так:

«Рейнард ван Бален, устроенный в биржевой башне, в протяжение последнего времени регулярно обвиняется в следующих неясных каверзах:

Матильда, управляющая приютом для умалишённых, клянётся, что Рейнард опасен, поскольку никогда не соглашался, что в его разуме присутствуют малейшие умопомешательства, хотя всем известно, что хоть одно ОБЯЗАНО быть у всех и каждого, будь это уныние, лень, пускание слюны, расщепление рассудка, брань без повода и т.п.
Засим он также выбивается из прочих граждан, из которых каждый не меньше одного раза за жизнь посещал богадельню госпожи Матильды
Антон Паффхаузер, каменщик, намеревавшийся подточить дела своего брата-плотника (это недоразумение было разрешено магистратом), хотел было подкупить Рейнарда, чтобы тот испортил положение их семейного плотницкого промысла, но Рейнард отказался, ответив, что честность для него главнее наживы, чем испортил репутацию биржевых маклеров, и продемонстрировал, что мыслит чепухой
Тот же Паффхаузер передал, что Рейнард сказал ему, будто не считает рыцарей виновными в том, за что их судят, и не стал извиняться за свои слова
Рейнард был замечен говорящим с самим собой на каком-то другом языке, пока заполнял бумаги
Рейнард носит вычурную одежду, даже когда это не требуется
Рейнард заканчивает всю порученную ему работу заранее, хотя известно, что миролюбивый человек припоздняется на день или неделю
Рейнард полагает, что грешно разрисовывать стены собора дьявольскими символами, хотя те никому не вредят
Рейнард был замечен раздающим хлеб нищим, и, когда его спросили, ответил, что сам его испёк, что абсурдно, поскольку все знают, что мужчины его возраста не пекут хлеба
Рейнард читает книги, не относящиеся к его профессии, что не является нормальным поведением для биржевого маклера
Рейнард считает, что люди рождаются сразу разными, а не становятся таковыми при воспитании, чем противоречит общепринятому закону о том, что люди становятся разными от воспитания, а рождаются совершенно одинаковыми
Рейнард считает, что тролль за городской стеной — зло, и это мешает жить тем, кто хочет впустить тролля в город, чтобы он разнообразил наше общество.
Благодаря этим тезисам Рейнард ван Бален, устроенный в биржевой башне, с этого дня объявлен сумасбродом.»

Когда читать кончили, толпа зааплодировала, включая мужа и жену из красильного цеха, которые стали хохотать и хлопать ладонями по колодкам. Рейнард спросил, можно ли ему надеть шляпу обратно, и ему ответили, что нельзя, потому что это есть главное наказание за его любопытное сумасшествие — ему больше никогда нельзя покрывать голову шляпой. По этой причине уже на следующее утро маклер купил шаперон, и все семь лет до этого момента носил его вместо шляпы. То случилось уже после суда и увольнения всех остальных биржевых маклеров, которых постигла кара за то, что они не воровали денег и не обманывали клиентов, чем очень смущали народ, приходивший на биржу может и без желания, но хотя бы с ожиданием быть обворованным и обманутым; и, по всей видимости, Рейнарду было позволено остаться одному в башне биржи, потому что он был сумасшедшим, и, следовательно, с него было меньше спроса, при условии, что он не реагировал, когда над ним начинали смеяться и показывать пальцем.

Теперь же, когда семь лет спустя после осмеяния он вышел на улицу и отправился завтракать, стало ясно, что либо магистрат действительно позволяет безумцам становиться адвокатами (ведь, насколько было известно ван Балену, и сам прокурор пускал слюни и бранился без повода), либо, только ради отчаянного положения баннерета, ему позволили взять на свою защиту кого угодно, кто придёт на его ум. И то, и другое Рейнарда вполне устраивало. Он искренне хотел вступиться за старого друга, и попробовать помочь хотя бы ему не стать очередным (и на этот раз последним) рыцарем, осуждённым и отправленным безоружным за стену с целью проверить, не стал ли тролль наконец человеколюбивым, и нельзя ли наконец впустить его город, чтобы он наконец жил среди людей, на что получил полное право, в первый раз ударив стену головой.

Остальные осуждённые рыцари пока ни разу не возвращались из-за стены, с утвердительным ответом или без него.

Глава 2. Как город стал республикой и какие эдикты принимал новый магистрат, а также о мечте Рейнарда ван Балена и о том, как она была разбита троллем

Добравшись до таверны, Рейнард уселся за стол и купил себе вина, кусок сыра и три лука-порея. Стоило народу заметить его появление, многие стали посмеиваться и тыкать в него пальцами.

— Все мотыльки, а он — таракан, любитель темнотищи! — сказал кто-то под всеобщий хохот.

— Боится старых эдиктов! — громко добавила торговка, которая принесла ему еду.

Ван Бален сразу же осознал смысл этой шутки — совершенно ненамеренно он сел за единственный стол, который находился в тени соборной башни, и теперь, пока все остальные находились под оранжеватым утренним светом, который в более давние времена считался бы скорее вечерними сумерками, он один сидел в потёмках, в которых едва ли можно было читать книгу. К счастью — и Рейнард усмехнулся, когда эта мысль прошлась в его голове — он уже прочитал все книги, что остались в городе, поэтому теперь мог со спокойной душой сидеть в этой тени.

Этот собор с двумя башнями и шпилем остался пережитком стародавних времён, когда в городе правили король и королева. Мастер-маклер, разумеется, этих времён не мог знать, ведь ему было двадцать девять лет, а они закончились не менее ста лет назад, пусть даже никто уже не мог с уверенностью сказать, как давно это было. Но вышло так, что каким-то образом королевская чета потеряла единственного сына, и впала в страшное горе. Кто-то из городских жителей, чьё имя осталось на задворках истории, решил, что раз это случилось, то это должны быть ненастоящие король и королева, потому что они должны знать, что не имеют права ни плакать, ни скорбеть — ведь нечестно плакать и скорбеть людям, у которых есть всё, что они пожелают — поэтому он предложил остальным горожанам перестать слушаться их приказов и подождать, пока появится настоящий монарх. Однако годы шли, и монарх не появлялся, а всех гонцов и переговорщиков, которых король и королева, в том числе и секретно, отправляли из замка, горожане на всякий случай убивали, опасаясь, как бы не было такого, чтобы с ними кто-то согласился. Секретных посланцев удавалось по ночам выцеплять той толпе, которая без конца стояла вокруг холма, на котором был водружён замок, и таким образом король и королева оказались заперты, не в силах связаться со своими вассалами вне города. Против их спасения сыграли те законы, которые они сами приняли во имя любви и верности подчинённых — стража не могла разогнать охлократов, так как ей было запрещено применять оружие и повышать голос на народ, а жившие в городе рыцари не могли прийти на помощь, потому что их собственные правила чести гласили, что нельзя убивать простых людей — даже тех, кто сам их убивает — а данный им закон, в свою очередь, гласил, что им нельзя идти наперекор воли горожан.

Быть может, король и королева ещё могли взять и отменить свои законы, но они были неспособны на подобную, даже обязательную, жестокость, поскольку слишком сильно скорбели о сыне. Так они и умерли, и были похоронены собственной стражей. Узнав об этом, горожане решили сколотить собственное правительство, пока к ним не придёт настоящая королевская чета. Именно таким образом в городе появился магистрат.

Те, у кого не должно было быть власти, потому что они не могли управлять даже собственной любовью к вину, взяли себе всю власть. Членов магистрата мог выбирать сам народ, но итоги этих выборов могли быть отменены, если текущим членам магистрата они не понравились — то было первое условие, на котором все сошлись, поставив перед собой чёткую задачу отличаться от тех, кто правил городом под королём и королевой — рыцарей и королевских чиновников — ведь они были честными, а честность, как известно, ведёт к разладам в обществе. Так, запретив всем рыцарям и бывшим чиновникам выбираться в магистрат, новые депутаты, как они себя назвали, вооружились простолюдинской мудростью — крепкой, как щит из листка бумаги — и блестящими мыслями — многочисленными, как зубы во рту курицы — и объявили город республикой, а сами себя — стражами народных прав и свобод.

Первым делом они запретили обсуждать тот факт, что со смертью короля и королевы солнце потемнело и небо в полдень стало, как ранним вечером, ведь подобные разговоры могли заставить кого-то подумать, что те два плаксивых самозванца были настоящими божьими помазанниками. Тогда же пришла пора эдиктов, сегодня известных, как «старые» — тех, от которых отказались почти сразу же, после того как ввели. В их число входили: эдикт о перенаправлении городской реки вверх по холму, а не вниз, чтобы не смывать нечистоты в море; эдикт о ношении башмаков на руках, а не на ногах, чтобы не топтать матушку-землю, которая всех нас родила; и, наконец — тот самый, о котором Рейнарду напомнили — эдикт об объявлении теней незаконными, потому что в них могут плестись заговоры против магистрата. Эдикты эти прожили недолго, поскольку даже самые преданные делу республики граждане не вполне поняли, как их выполнять. Как реку не просили, и какие плотины не строили, она продолжала упорно течь вниз с холма, с башмаками на руках было неудобно заниматься повседневными делами, особенно прясть, писать пером и причёсываться, а тени не желали платить штрафы за своё существование, и упорно продолжали менять местоположение и размеры в течение дня. К тому же, как люди не старались, они не могли отцепиться от собственных теней, и странно было бы их за это тоже штрафовать.

Некоторые из эдиктов, которые приходили в светлые головы за сто лет, тоже не прижились — такие как о том, чтобы все лошади бежали только назад во избежание неравенства между их скоростями, или об отмене денег, ведь, после года без них, стало ясно, что нищие от этого не стали жить лучше, потому что у них всё ещё не было ничего для натурального обмена. Но какие-то эдикты всё же остались — например, о запрете большей части книг, включая Библию и все трактаты по истории, ибо и те, и другие закладывали в головы людей подрывные взгляды, и, конечно, знаменитый «Эдикт о поощрении простоты», благодаря которому анти-человеческими официально стали такие отвратительные черты, как твёрдость характера, неподкупность, честь, пунктуальность, благородство и наследство. Между делом, так называемые «здравый смысл» и «правда» были признаны инструментом угнетения слабых сильными, и запрещены к аппелированию в дебатах.

Благодаря именно этому эдикту и начались процессы над рыцарями, под справедливый ноготь которых попал Энох из Парла.

До начала судбища оставалось три с третью часа — это уже позволило немалым людским стадам начать стекаться в зал магистратских процессов, который раньше был соборной капеллой; но мастер Рейнард, подкрепившись в тени собора, сперва решил прогуляться вдоль стены, как и делал каждый выходной день. Ему позволяли восходить на неё и идти возле парапета — по правде, это никому не воспрещалось, но все, включая городское ополчение, обязанное, однако, исполнять свои обязанности, боялись подниматься на стену, так как боялись, что тролль учует их запах и запрыгнет наверх, и тогда всему городу конец.

Именно здесь, даже когда небо было уже тёмным (Рейнарда это не волновало, ведь он никогда не видел его светлым), он позволял себе тихо помечтать — так, чтобы никто не услышал. То была мечта, которую он имел ещё с молодых лет, когда ходил оруженосцем у Эноха и готовился делать славные дела: он намеревался однажды оставить город и уйти на север, запад или северо-запад, где всё ещё теплились короли и королевы, и где соборы были ещё величественнее, а стены ещё старше. Он хотел увидеть то, о чём слышал только по книгам — о которых тоже слышал, от стариков; убедиться, что есть где-то люди, которые выглядят так же, как он сам, но говорят на других языках; да и, может быть, отыскать там новый дом, где он сможет каждое утро просыпаться и вспоминать о том, что наконец находится дальше от родного города, чем все его дороги, сложенные вместе в длину.

Надежда тогда ещё не оставила рыцарские дома — ведь, поскольку судопроизводство занимает уйму времени — не все рыцари тогда ещё были осуждены и высланы прочь. И в шестнадцатый день рождения ван Бален уже скопил денег и даже собрал пожитки, но именно в то утро под стенами появился тролль. Делегация, посланная к нему за ворота, чтобы пригласить внутрь, сама внутрь больше не пришла, и их кости остались лежать в каких-то двадцати шагах от ворот. Магистрат сразу же выпустил постановление о том, чтобы горожане на чудище не злились, поскольку, должно быть, оно пришло из какой-то разоренной войной страны, и поэтому слегка раздражено, но выходить за стену всё равно запрещается, пока гость не придёт в чувства. В чувства он не приходил уже тринадцать лет, и мастер-маклер, как только пошёл второй год, с горечью понял, что этого не случится. Так наказание, обрушившееся на него по круговой поруке, лишило его мечты — теперь мира за стеной для него, в сущности, не было.

Рейнард приблизился к парапету и взглянул вниз; внизу стоял непроглядный туман, и тролль мерещился во всех сторонах сразу. Может быть, сегодня он решил куда-то уйти, и надежда снова есть?

— Гляди-ка, — мастер подозвал к себе дозорного, прогуливавшегося неподалёку на том краю стены, что была ближе к городу. — Мне кажется, тролль прямо здесь, внизу.

— Где? — переспросил дозорный, сглотнув.

— Да вот тут, под самой стеной. Копошится рядом, что ли.

— А ты как его видишь, в таком-то тумане?

— А я и не вижу, приятель. Мне ведь только кажется. Подойди-ка сюда и ткни вниз своей пикой.

Пика дозорного, которую он использовал, как посох, была раза в четыре выше, чем он сам. Все эти пики несколько десятилетий назад были вырезаны из разобранного дома главного королевского советника.

Солдат подошёл к парапету и с опаской поглядел вниз.

— Что-то я не вижу там тролля, — он покачал головой. — Опять ты, безумец, придумываешь.

— Так и я не вижу, говорю тебе. А ты возьми и ткни вниз. Чего тебе бояться, если его там нет?

Рейнард положил локти на парапет и перегнулся за него.

— Давай, а я погляжу.

Дозорный приподнял орудие и стал медленно опускать его остриём вниз. Все эти острия были сделаны из серебряной посуды, конфискованной также из дома советника. Когда палка оказалась целиком перевёрнута наружу, солдат начал пыхтеть, пытаясь удержать её на весу.

— А куда тыкать? — уточнил он переминаясь с ноги на ногу.

— Да просто вниз, — Рейнард махнул рукой. — Тролль большой. Если он там, то не промахнёшься, уверяю тебя.

Тот поднял древко, как мог, и резко опустил его вниз.

В ту же секунду внизу, в тумане, что-то страшно взревело, и древко дёрнуло вниз, увлекая дозорного за собой. Ван Бален удержал его за ворот кирасы и упёрся ногами в парапет, чтобы не упасть. Дозорный верещал, как будто его только что обокрали.

— Отпусти же пику, болван! — закричал на него Рейнард.

Солдат тотчас выпустил орудие из рук, и его увлекло вниз, где послышался треск, с которым ломают пики из потолочных балок. Двое упали обратно в безопасность парапета, и, собрав силы, встали на ноги.

— Ну, тролль и правда там, — Рейнард похлопал дозорного по плечу. — Хорошо, что мы испытали и удостоверились. Теперь со спокойной душой продолжай работу. Может, прохаживайся теперь чуть дальше от этого края.

И он ушёл, оставив солдата работать дальше.

Значит, монстр за стеной всё ещё сидел, и до сих пор был единственным, что встретило бы Рейнарда за её пределами, реши он исполнить мечту.

Глава 3. Как история мастера Рейнарда закончилась за пятнадцать лет до тяжбы, но почти никто об этом не знал; первый день суда города против Эноха из Парла: слушание о наследстве

Войдя в тяжбенный зал, ещё сохранивший план старой капеллы, мастер вдруг рассмеялся. Среди мыслей пронеслось несколько по-своему забавных, но главная из них — послужившая причиной — была в том, что в место, где кончаются людские истории, сегодня только он вошёл человеком, чья история была кончена до того, как он переступил порог. Она завершилась пятнадцать лет назад самым благородным образом. Никто из собравшихся, однако, об этом не догадывался, и они тоже стали смеяться вместе с ним, показывая на него пальцами, а также морковками и всякой другой едой, которую притащили, чтобы жевать во время заседания. Его же, утирающего слёзы смеха, теперь интересовало только то, расскажет ли подсудимый о давно прошедшем геройском триумфе своего защитника, или сдержит обещание и промолчит об этом даже перед грозными глазами магистрата.

На высоком приступке восседал судья, и по левую руку от него стояла скамья присяжных. Те передавали по кругу кочан капусты и с шумом его поедали.

С обратной стороны зала вывели Эноха — его волосы заплели в косицу, и было ясно, что тюремщики сделали всё возможное, чтобы он выглядел не по-рыцарски. На нём болталось коричневое рубище, похожее на монашеское, и не было обуви. Рыцаря в нём выдавали разве что бледность, рост, осанка, изгиб бровей, взгляд, выражение лица, форма черепа, ширина плеч, длина ног, пальцы на руках, пальцы на ступнях, манеры, походка, а также имя.

— Энох из Парла — это вы? — спросил судья, жуя салат-латук.

— Энох из Парла — это я, — ответил Энох, остановившись на отведённом месте. — Им родился, всегда им был, и так меня зовут.

— Кто ваш защитник?

— Мой защитник — мастер биржевой башни Рейнард ван Бален, который также мой друг и мой бывший оруженосец.

Рейнард поклонился зрителям и присяжным, после чего поклонился судье два раза.

— Господа граждане республики, — обратился ко всем прокурор, держащий в руке надкушенную луковицу. — Как гласит наша негласная традиция, тяжба города с рыцарем начинается со свидетельских показаний против адвоката. Пусть выскажутся по очереди любые трое, кто есть в этом зале, и поведают о защитнике всё, что знают, ничего не утаив.

Первым к кафедре поднялся паж Эноха.

— Меня зовут Генрих, — представился он, и, прижав руку к сердцу, всем поклонился. — Я познакомился с мастером Рейнардом ещё в детстве, когда он помог мне починить мою деревянную лошадь. С тех пор он не раз проводил меня в башню биржи и показывал, как работает с бумагами. Также он учил меня биться копьём пешим, пока хозяин учил меня биться копьём из седла. Он — хороший и честный человек.

— Значит, он канцелярский червяк, который не знает в мире ничего, кроме своих бумаг, — заключил прокурор. — К тому же, как вы сказали, он «честен». Думаю, не стоит объяснять господам присяжным, что это означает. Следующий, пожалуйста.

— Меня зовут Франциска, — сказала трактирщица, заняв место Генриха. — Я каждое утро приношу Рейнарду купленный им завтрак. Я познакомилась с ним, когда он только устроился в биржевую башню, и обсуждал со мной, стоит ли мне вложиться в собственное производство сыра. С тех пор он ежедневно ест сыр в моей таверне. Он — сумасшедший, который не знает, что старые эдикты были отменены, и моя дочь Гретхен может это подтвердить.

— Значит, он прожорлив, безумен и глуп, — кивнул прокурор. — Замечательно. Присяжные могут это записать. Следующий, пожалуйста.

Третьим на место вдруг взошёл ответчик.

— Как я и сказал, меня зовут Энох из Парла, — сказал он. — Я познакомился с Рейнардом, когда его приставили моим пажем в шесть лет; мы с ним одного возраста. Долгие годы мы были неразлучны, и он должен был стать рыцарем, как и я. В четырнадцать лет, когда он был моим оруженосцем, нами был убит дракон, наводивший ужас на мой родной епископский город Парл. Однако затем он сошёл с рыцарского пути и взял профессию своего деда. Он — неподкупный и храбрый.

— Значит, он и сам бывший рыцарь, и перестал им быть, только чтобы избежать суда, — прокурор пожал плечами. — Что ж, вот он, ваш защитник. Надеюсь, присяжные это учтут.

Мастер выдохнул. Энох подошёл очень близко к тайне, но не раскрыл её, таким образом даже под присягой сдержав обещание.

В следующую минуту — через пятнадцать лет после того, как героическая песня про Рейнарда ван Балена закончилась — началась тяжба.

— Трёхдневное слушание, — начал прокурор. — Будет идти три дня, и в каждый из них будет рассмотрено одно из главных обвинений против ответчика. Ответчик имеет право отвечать, только когда его спрашивают; защитник имеет право говорить, только когда прекращают говорить все остальные.

— Мы ждём, пока будет предъявлено первое обвинение, — сказал Рейнард.

Все повернули на него головы и громко рассмеялись.

— Защитник, — повторил магистратский прокурор, стиснув зубы. — Имеет право говорить, только когда прекращают говорить все остальные.

— Я думал, что вы уже перестали, господин прокурор. Мне показалось, что ваша рука дёрнулась, как будто вы хотели снова куснуть свой лук.

Прокурор проклял ван Балена, пожелав, чтобы у того вместо лица выросла лисья морда, и, когда аплодисменты кончились, продолжил:

— Во имя республики и конституции, первое обвинение рыцарю Эноху из Парла!

Судья громко ударил молотком ради риторического выделения. Присяжные начали улыбаться, потирать руки и поглядывать на ответчика, как моль на сукно.

— Город обвиняет подсудимого в том, что его дом и имущество были получены им по наследству, а не честным трудом. Это идёт вразрез с нашими ценностями, и демонстрирует, что он не считает себя частью сообщества. Получив наследство, он поддержал вредительский обычай передачи благ по кровной линии вместо их дележа между первыми встречными. Ведь все мы — первые встречные! Значит, он выступил за то, что против нас, и пусть разразит меня гром, если я вам вру.

После этих его слов раздался глухой и далёкий удар, и весь город встряхнуло. Это тролль с разбегу вмазался в стену плечом, как делал раз или два в неделю.

— Прошу заметить, — начал Рейнард. — Хотя в эдикте и значится, что гражданам города запрещено получать наследство, в нём не сказано, что нельзя его иметь; мой же подзащитный в момент своего рождения не был гражданином города, как и в момент получения дома и имущества. Следовательно, провалиться мне на этом месте если я вам вру, он не нарушил эдикта.

Зрители, присяжные и судья стали высматривать, не провалятся ли под ним плиты пола, увлекая в ледяную пустыню преисподней, где мёрзли те, кто получил наследство.

— Ваш довод не относится к делу, — отвечал прокурор, отмахнувшись рукой, свободной от луковицы. — Потому что факт получения наследства состоялся в прошлом ответчика, и, поскольку — как известно господам присяжным, раз на раз не приходится — нам неизвестно, есть ли у него другие готовые помереть родственники, которые хотят оставить ему наследство, и, изгнав его, мы предотвратим новое нравственное правонарушение. К тому же, для тех, кто прошёл через городские ворота, как гласит Эдикт о Взаимовыручке, всё обретённое нечестным путём и не бескорыстным даром становится собственностью республики; а удерживание дома и имущества в личном владении — это удерживание того, что было получено нечестным путём. Имущество Эноха из Парла, господа присяжные — как заявляют очевидцы — состоит из копья, меча, щита, костюма доспехов и знамени.

— Ваш довод, — заявил мастер Рейнард. — Относится к делу ещё меньше, чем ваша луковица к слезам епископа Парлского в сотне миль отсюда. Всем известно, что у моего подзащитного больше нет родственников, и его наследный дом стоит в Парле, вне досягаемости нашей конституции; а своё имущество — господа присяжные — состоящее из копья, меча, щита, костюма доспехов и знамени, он отдал мне даром пятнадцать лет назад, и с тех пор только распоряжался ими. Таким образом, вашим субъектом для попирания совести становлюсь я, а я не нарушил никаких эдиктов, ибо получил имущество бескорыстным даром.

Прокурор снова проклял его, но уже без уточнений; затем обратился к судье с просьбой отклонить сказанное адвокатом, но судья признался, что не слушал, и судейская этика запрещает ему отклонять то, что на деле может быть хорошей речью. Прокурор потребовал Рейнарда всё повторить, но тот ответил:

— Если господин судья не слушал, и не отклоняет, то таково его решение, и я не имею права на него влиять.

Прокурор разозлился, но больше не стал спорить, и вместо этого дал слово свидетелям. Их показания, конечно, сильно разнились — один заявил, что Энох подарил своё имущество ему, другой — что знает о том, как Энох с помощью ста солдат перенёс свой дом из Парла сюда под покровом ночи, и теперь в городе на один дом больше, а в Парле — пустое место. Генриху пришлось сбегать в резиденцию ответчика, чтобы принести дарственную, действительно оформленную пятнадцать лет назад на Рейнарда, а история с сотней солдат была отклонена как ложь; хотя и с добрыми намерениями, всё-таки, она подразумевала, что магистратские стражники достаточно глупы, чтобы пропустить, как через ворота проносят целый дом, а слуги демократии, как известно, не могут быть глупы.

Так завершился первый день тяжбы. Суд и защита вышли вничью, как ложка соли в горшке с сахаром, и разошлись. Энох так и не сказал ни слова с того момента, как представился, ибо не имел права говорить, если его не спросят. Поэтому ван Бален сам подошёл к нему, на мгновение отослав стражей подальше, и сказал:

— Спасибо, друг мой, что не раскрыл тайны. За это я готов защищать тебя всеми силами до последней минуты.

— Благодарю за преданность, Рейнард, — отвечал рыцарь. — Я бы предпочёл, чтобы ты оставался моим оруженосцем, но рад тому, как сейчас всё сложилось. Это поможет нам победить в конце.

После этих слов стража всё-таки забрала его назад в тюрьму. Мастер Рейнард же вернулся к себе домой, ожидая начала второго дня. Весь вечер слышались мерные толчки под землёй — это тролль, притащив с собой скалу, сидел на ней и хлопал по земле ногой, ожидая, пока хоть кто-нибудь выйдет из-за городских ворот.

Глава 4. Второй день и суд за рыцарство

На другой день, даже не ступив в башню биржи — ведь все заинтересованные горожане находились в суде — Рейнард решил прийти на своё место пораньше, чтобы ещё поговорить с Энохом; но к ответчику его так и не пустили, объяснив, что, между прочим, сговор даже адвоката с подзащитным всё равно есть сговор, а это плохо и во всех отношениях преступно.

Иначе, как в этом случае, всё было чин чином, и даже прокурор теперь жевал чеснок вместо лука, и восседающий наверху судья с грушей глядел на него благодарными, не слезящимися глазами.

Мастер Рейнард сидел на перилах аналоя присяжных, и, собираясь, они наблюдали его спину и хвост шаперона. Несколько из них пытались куда-нибудь подвинуть, но в этих случаях маклер крепко держался с балюстраду ногами, одновременно с этим пальцами рук пытаясь расчесать спутавшиеся на ветру волосы.

— Второй день тяжбы! — объявил прокурор, чуть только Энох и стража показалось на противоположной стороне зала. — Уж теперь не беспокойтесь, господа присяжные, мы закопаем подсудимого стоя. Позвольте, ваша честь, начать обвинение.

Их честь махнули рукой, обрызгав прокурора и как-то Рейнарда грушевым соком.

— Должен сказать, — приступил прокурор. — Что дела ответчика обстоят не лучшим образом, чем у остальных подсудимых из его племени. Мы, господа присяжные, сегодня вновь имеем дело с так называемым «рыцарем» — человеком самых низких моральных качеств. Стоит ли мне перечислить черты, что связывают Эноха из Парла с его братией?

Рейнард услышал, как присяжные стали шуршать одеждой, кивая головами.

— Итак, ответчик имеет оружие, — сказал прокурор. — Но не считает нужным ни использовать его без дела, ни пожертвовать его городской страже. Это говорит о его искренней вере в то, будто дело, чтобы применить его, появится — то есть, он не верит в миролюбивость нашей республики. Потом, он богат, но жертвует деньги исключительно беднякам, и обходит вниманием добровольные пожертвования в пользу магистрата, тем самым чествуя своё собственное накопительство. Наконец, его пресловутые «отвага» и «честь» так же вредны, как и среди прочих рыцарей, ибо он никогда не был достаточно храбрым, чтобы расстаться с вышеуказанным имуществом во имя общего дела, а честь, дорогие присяжные, лишь устанавливает границы для поведения, а любые границы превращают человека в раба и подстрекателя. Вот то, что я сказал.

— Слово защитнику, — прочавкал судья.

Рейнард сполз на пол, и, одёрнув накидку, заговорил:

— Мог бы я, уважаемый прокурор, объявить все ваши тезисы чепухой, но уважаю и вас, и наш суд, и поэтому объявлю их бедно сконструированными. Говоря о его оружии, вы упустили, что его мой подзащитный сможет применить в случае, если тролль прорвётся через стену, и в этом нет неуважения к республике, ибо не по нашему желанию чудище появилось снаружи. Также, нет такого закона, который принуждал бы граждан жертвовать деньги магистрату; к тому же, полагаю, мой подзащитный, отдавая часть своих накоплений беднякам, предполагал, что они сами будут вносить эти пожертвования, уважая его доброе имя. Наконец, пресловутые «отвага» и «честь», может, и развращают дворянство — как гласит Эдикт о Порядочности — но эти идеи неизвестны троллю, которого я уже назвал, и он побоится человека, обладающего этими чертами, не меньше, чем побоялось бы любое другое злое чудовище.

— Меня смешит то, что ты впутываешь в дело тролля, сумасброд, — усмехнулся прокурор, очищая новый зубок чеснока. — Ведь граждане республики надеятся, что однажды тролль придёт в доброе расположение духа, и мы уживёмся с ним под одной конституцией.

— Мне самому смешно, господин прокурор, но наша конституция ещё не признала расположение духа тролля добрым, так что ваш ответ не обесценивает моей защиты.

После этого прокурор снова проклял мастера-маклера и заявил, что теперь до конца тяжбы запрещено аппелировать к конституции. Затем он обратился к присяжным с просьбой высказать мнения, но все молчали и только переглядывались. Посмеиваясь (что ему было разрешено на правах сумасшедшего), Рейнард оглядывал их вместе с их фруктами и овощами. Все они боялись тролля.

— Хорошо, — сказал прокурор, взмахнув руками, из-за чего чеснок перелетел в откинутый капюшон судьи. — Пусть защитник прав — хоть это и грешно — в том, что тролль ещё сердит. Но разве это повод отказываться от справедливого суда над рыцарем, представителем худшего сословия?

На этот раз присяжные стали галдеть и бить ногами, и вместе с ними почти все зрители.

— Но должен напомнить, добрые люди, — громко сказал ван Бален. — Что в случае, если, упаси Господь, дойдёт до стычки, только настоящий рыцарь сумеет убить ужасного тролля.

Все, включая судью, вдруг ненадолго притихли и взглянули на Эноха.

— Не смеши народ, адвокат! — рассмеялся прокурор. — Прошли те времена, когда чудища боялись рыцарей. Теперь рыцари боятся конституции!

Он сразу прикусил язык, вспомнив собственное вето, но присутствующие снова загалдели, и судья стал стучать молотком, объявляя, что второй день тяжбы окончен. С последним ударом чеснок вылетел из его капюшона и победоносно упал в капюшон прокурора.

— Ты способен убить чудовище, если потребуется? — спросил Рейнард, подойдя к Эноху, когда того начали готовить к выходу. — Ещё не потерял силы?

— Я её никогда не потеряю, друг мой, — отвечал рыцарь из Парла. — Но для этого мне потребуются копьё, меч и доспехи, и, боюсь, что мне не позволят ими воспользоваться.

Он пожал плечами, и стража увела его.

— Ты странный, знаешь это? — вдруг спросила Гретхен, дочь трактирщицы, которая сидела на скамье по левую руку от места, где стоял мастер.

— Почему же? — отозвался Рейнард.

— Не боишься тролля.

Она точно не считала его сумасшедшим. Она никогда не показывала на него пальцем.

— Нет. Не боюсь.

Все они боялись тролля. Вопрос был лишь в том, пересилит ли ненависть к рыцарю этот страх.

Глава 5. Третий день и раскрытие страшной тайны

Третий день разгорелся с клёна, перелетевшего через стену и приземлившегося на площади, разрушив аллегорическую статую Конституции в облике богини, вооруженной копьём со сжатым кулаком вместо острия. От Конституции остались только сандалии, засыпанные прахом известняка, из которого раньше состояли стены дома главного королевского советника. Происшествие заставило мастера Рейнарда подняться на самый верх башни биржи и взглянуть через стену, но тролль продолжал скрываться в тумане. К тому времени, как маклер спустился обратно в город, клён уже разрубали для строительства новой народной деревянной мостовой поверх королевской каменной. Эта же участь за последние годы постигла все деревья, которые не устроили чудище в качестве новой палицы, и от которых оно таким образом избавлялось.

Для того, чтобы обращать на себя больше внимания, ван Бален удосужился напудрить лицо. Ещё он хотел напомадить губы свекольным соком, но бакалейщица сообщила, что вся свекла уже отправилась в тяжбенный зал, и теперь остаётся только ждать, пока вырастет новая. Мастер не мог заставлять суд ожидать его столько времени, поэтому снова пришел на час с четвертью раньше всех зрителей, присяжных, прокурора и судьи. Честь, благодаря которой, за неимением титула и поместья, его лишь окрестили сумасбродом, не позволила ему тронуть ящики со свеклой, подпирающие стены с высокими витражными окнами. Эти витражи — хотя их уже начали разбирать — изображали старые времена, и заканчивались мрачной сценой, где королевский советник с женой стоят на коленях перед королём и королевой, за что-то перед ними извиняясь.

Мастер следил, как горожане собираются и берут свою законную свеклу и другую снедь. Энох, которого к последнему слушанию ввели пораньше, был особенно угрюм. Рейнард подошёл к нему и спросил:

— Почему ты угрюм?

— Сегодня меня отправят к троллю, мой друг, — отвечал рыцарь из Парла. — И мне даже некого вывести вместо себя, ибо Генриху ещё целый год до возраста, когда он сможет убивать чудовищ.

— Но что, если мы воспользуемся древним способом разрешения суда? — спросил Рейнард.

— Ты имеешь в виду дуэль? Но обвинитель — весь город, мой друг мастер. Я не способен вызвать на дуэль весь город, ибо тогда убью сразу всех, а у меня нет причин этого делать.

— Ты прав. С подобным не будет никакого порядка.

Судья и прокурор наконец заняли свои места. Первый, то и дело кладущий ладонь себе на лоб, имел в свободной руке виноград, а второй — необыкновенно длинный стручок зелёной фасоли.

— Третий день тяжбы! — объявил прокурор, открывая стручок сверху. — Пора нам покончить с этим глупым процессом, из-за которого мы вынуждены ужинать так рано.

Зрители загалдели, и в ответчика и его адвоката полетели свекольные очистки. Поймав одну из них, Рейнард попытался, глядя в шлем стражника, напомадить ею губы, но на ней совершенно не осталось сока.

— Позвольте, ваша честь, начать обвинение, — сказал прокурор.

Их честь позволили, чуть промахнувшись выплюнутой виноградной косточкой мимо шаперона мастера-маклера.

— Поскорее, — приказал судья, оторвав ещё виноградину. — Моя голова сегодня, как расколотый орех.

Присяжные прервали поедание петрушки, чтобы пронести между собой сочувствующий стон.

— Самое вкусное касательно Эноха из Парла, добрые граждане, — начал прокурор. — Я приберёг непоследок, чтобы ответчика уж точно не сумел оправдать ни умник, ни сумасшедший. Так называемый рыцарь — не только нравственный преступник, но и жестокий. Всё это время мы ютили того, кто совершил страшное злодеяние. Тринадцать лет назад, господа присяжные, Энох из Парла убил дракона. Убийство! Как вам это нравится? И не просто убийство, но ещё и животного, которое всего лишь влачило своё свободное существование!

Рейнард поднял палец, чтобы напомнить, как драконом были сожраны восемнадцать стад, девяносто девять граждан и старый епископ Парла, но сразу же вспомнил о запрещении говорить, пока ему не дадут слова, и из-за него промолчал.

— Это убийство, между прочим, — продолжал прокурор, выдавливая фасоль из стручка. — Подсудимый совершил при пособничестве человека, которого и призвал своим защитником. Пусть это въестся в ваши головы как следует, господа присяжные. Пусть даже никто из нас его не видел, но ведь ясно же, что тот бедный дракон был таким же гражданином города Парл, как и остальное его население, ибо почему ещё он предпочитал кружить именно над тем городом? Сама земля или желание ступить на неё делают тебя гражданином, если только ты — не рыцарь, ибо тогда твои грехи перевешивают все твои желания.

— Обвинение окончено? — спросил судья кислым голосом.

— Окончено, ваша честь, — отозвался прокурор. — И я более не даю слова защитнику, потому что проклинаю его за пособничество преступлению тринадцать лет назад.

Мастер Рейнард опешил.

— Это несправедливо! — закричал из толпы паж Генрих.

— Боюсь, я решаю, что справедливо, а что нет, — ответил ему прокурор. — Я здесь обвинитель, или нет? Вот если бы за ответчиком не числилось отваги, чести и прочих черт, то тогда его обвинение воистину было бы несправедливым. Сейчас же всё по существующему закону.

Почти все зрители закричали и засвистели в одобрение.

— К вышесказанному хочу добавить, — прокричал прокурор, вскинув руки и взмахнув фасолью. — Что с этого мгновения на правах главного городского прокурора я объявляю тролля за стеной гражданином нашей Республики, и этот новый указ более никем не может быть отменен, даже мной самим. На этом…

Тут ван Бален начал громко хлопать в ладоши.

— На этом… — повторил прокурор, зыркнув на мастера, но новые хлопки снова прервали его.

Судья положил руку на лоб.

— На этом… — снова попытался прокурор.

В этот раз он, похоже, был намерен продолжать, но всё равно оказался прерван, когда Рейнард, продолжая хлопать в ладоши, начал отбивать джигу, пользуясь в полной мере своими деревянными подошвами по каменному полу. Весь зал суда наполнился эхом хлопков руками и каблуков по камню.

— Довольно, защите даю слово! — закричал судья, держась за голову и размазывая свеклу по волосам. — Пусть только кончится этот шум!

— Благодарю, ваша честь, — ответил Рейнард, после чего остановил хлопки, за ними — джигу, и потом поклонился. — Провалился план господина прокурора, как нога на деревянной мостовой. Многое было сказано — разве что об ужасах, что творил дракон, не прозвучало даже одного согласного звука — но я согласен, что в рамках существующего закона обвинение действительно справедливо. Однако я призываю к тому, о чём забыл существующий закон.

— К чему же? — улыбнулся прокурор. — Что за гнилая идея снова влезла в твой шаперон?

— Идея эта настолько старая, что её даже не подумали запретить, — ответил Рейнард. — А запретить до нового завершения уже нельзя, как гласит Эдикт о Терпении, гласящий также, что чем худшего нам желают, тем терпеливее мы должны соглашаться на любую судьбу. Эта идея, господа присяжные — дуэль.

Все вдруг притихли.

— И подсудимый желает вызвать на дуэль весь город? — уточнил прокурор, застыв с рукой в стручке. — Что ж, интересно взглянуть будет на этот балаган.

— Нет, господин прокурор, — ван Бален качнул головой. — Поскольку некоторое время назад вы так предусмотрительно ввели новый указ, который даже сами не можете отменить, мой подзащитный желал бы вызвать на дуэль тролля, как полноправного гражданина нашей Республики, и пусть победа в этой дуэли будет победой в тяжбе.

По залу пронеслась волна молчания.

— Будь ты проклят, сумасброд, — ехидно проговорил прокурор. — Но пусть будет по-твоему, раз ты нашёл столько крысиных проходов сквозь наши законы. В таком случае я вынужден дать слово подсудимому. Подсудимый, согласен ли ты на дуэль, к которой призывает твой защитник?

— Да, — ответил Энох, и его голос потряс весь зал. — Я согласен.

— Из любопытства, подсудимый — сколько твоя хваленная-перехваленная отвага даёт тебе уверенности, что ты победишь тролля? Ибо ты знаешь, что выйдешь без оружия.

— Отвага не есть уверенность, — отвечал Энох. — Отвага — это только отвага. И никакое количество отваги не позволит мне победить тролля без оружия. Посему — я хочу, чтобы вместо меня на дуэль вышел другой.

Все рассмеялись.

— Если мне не изменяет память, подсудимый, — сказал прокурор сквозь смех. — По вашему собственному кодексу, вместо рыцаря на дуэль может выйти только рыцарь. Твой паж — ещё не рыцарь, и никогда им не станет. Кто же другой выйдет за тебя? Тринадцатый апостол?

— Нет, — Энох вздохнул и посмотрел на мастера. — Я хочу, чтобы вместо меня вышел мой друг, Рейнард ван Бален.

Мастер кивнул рыцарю головой, позволяя ему наконец раскрыть тайну.

— …ибо тринадцать лет назад, — продолжил подсудимый. — Когда мы с ним вышли биться с драконом, чудище убило подо мной лошадь, и я оказался ею задавлен; и тогда Рейнард схватил моё копьё, и сам заколол чудовище в страшной борьбе. Он спас мне жизнь и убил крылатое зло, и за это — на том же самом месте тринадцать лет назад — я посвятил его из оруженосцев в рыцари. Именно это позволило мне передать ему моё оружие и доспехи.

Все вдруг умолкли. Судья выкатил глаза, а прокурор подавился фасолью, но всё равно её как-то проглотил.

— Так… — просвистел он. — Защитник — тоже рыцарь?

— Рыцарь, — согласился Рейнард. — И прежде, чем вы и против меня начнёте тяжбу, я выйду на дуэль с троллем.

Глава 6. Поединок и конец всех дел

Весь город молчал с того самого момента, как судья ударил молотком, разрешив дуэль, а потом сразу схватился за голову. Никто не делал ставок и даже не обсуждал, кто победит. Всем и каждому было ясно, что один из граждан Республики в этой схватке погибнет — и будет ли это умалишённый, или же слегка беспокоящий гость издалека — это не кончится добром. Если погибнет умалишённый — гость может обозлиться и ворваться в город, а если гость — то умалишённый выиграет дело, и ответчик — осуждённый преступник — умоет свои руки. Справедливые граждане не хотели победы рыцаря — их раздражало одно созерцание его лица и звук его голоса — и желали, хотя и молча, чтобы в дуэли вышел победителем тролль.

Обо всём этом Рейнард догадывался, но нарочно ни с кем не разговаривал. Его бы обязательно спросили, зачем он столько лет скрывал то, что он рыцарь, и ему пришлось бы отвечать то, что всем жителям города с самым справедливым магистратским судом было и так ясно.

В последний раз войдя в свою спальню, он опустился на колени перед сундуком, заваленным бумагами. Внутри лежали доспехи Эноха. Может быть, рыцарю и полагался оруженосец, чтобы быстрее их надевать, но ван Балену спешить было некуда, поэтому он сам натянул простёганое платье и кольчугу с чулками; потом застегнул на них наколенники, кирасу и оплечье. Наконец, в последнюю очередь завязал ремнём энохов табард в белые и лазурные ромбы. На дне сундука лежал меч в ножнах. Рейнард повесил его на перевязь, после чего дотянулся до перекладины над дверью и снял с неё запылённое копьё, а с него — холщовый чехол, закрывавший треугольное знамя. С одной стороны оно было опалено драконом.

Мастер оставил шаперон лежать на рабочем столе в окружении башенных акций, и вышел наружу, держа в одной руке копьё, и в другой — шлем.

По обе стороны от улицы стояли горожане. Все они что-то ели, но ван Бален больше не смотрел.

— Рыцарь, где же твой щит? — смеясь, спросил Антон Паффхаузер, каменщик, намеревавшийся подточить дела своего брата-плотника.

— Был сожжён драконом, — ответил Рейнард. — Я выйду, как пикинер — без щита.

— Рыцарь, где же твоя лошадь? — смеясь, спросила Матильда, управляющая приютом для умалишённых.

— Была отдана магистрату, — ответил Рейнард. — Я выйду, как свирепые воины древности — без лошади.

— Рыцарь, где же твой замок? — смеясь, спросил главный городской прокурор.

— Ещё не построен, — ответил Рейнард. — Я построю его через много лет.

Так каждый что-то у него спросил, и он что-то ответил. Промолчало лишь некоторые количество, в которое входили осуждённый Энох, паж Генрих и дочь трактирщицы Гретхен. Лишь когда он дошёл до самых ворот, они заговорили.

— Ты готов биться с троллем? — спросил Энох.

— Уже тринадцать лет, — ответил Рейнард.

— Ты убьёшь тролля? — спросил Генрих.

— Если он не сдастся, — ответил Рейнард.

— Ты не боишься тролля? — спросила Гретхен.

— Вера даёт мне храбрость, — ответил Рейнард.

Он остановился возле запертых ворот и три раза ударил копьём по земле. Члены магистрата счастливо вскинули руки, и привратники стали крутить рычаги. Противовесы, пыльные и проржавевшие за долгие годы без движения, заскрипели и затрещали; вверх стал подниматься тяжёлый курдонёр. Но, поскольку он был очень стар и не смазывался, открывшись целиком, он намертво застрял; потом отворили мост, и тот упал через пересохший ров, оборвав обе цепи.

Внутрь полился туман.

— По его милости эти ворота больше не закроются, — проговорил судья. — Пускай же тролль покарает того, кто испортил то, что было таким крепким и так долго нас защищало.

Молча всех оглядев, Рейнард набросил капюшон, надел шлем, поднял забрало и вышел наружу.

В тумане, тишине и запахе мокрой травы под оранжевым небом, ему пришлось пройти всего сто или двести шагов, чтобы перед ним появился тролль.

Тот сидел на старой скале и при помощи заострённой палки вычищал из своих огромных зубов остатки пшена с чьего-то поля. Он был ростом с двух взрослых мужчин, и шириной — с четырёх; у него было отвисшее брюхо и тонкие руки и ноги с раздутыми локтями и коленями; и всё равно такого тела ему хватало, чтобы с корнями вырывать иж земли деревья и бросать через стену. Одно такое дерево — которое раньше было ивой — лежало у его ног, превращенное в палицу.

Завидев Рейнарда, он отбросил зубочистку и улыбнулся. Ван Бален остановился и опёрся на копьё. Левая рука лежала на навершии меча.

— КТО ТЫ? — спросил тролль.

— Рейнард ван Бален, рыцарь и убийца дракона, — ответил Рейнард.

— ЗАЧЕМ ПРИШЁЛ? — спросил тролль.

— Чтобы убить тебя. — ответил Рейнард.

— С КАКОЙ ЦЕЛЬЮ? — спросил тролль.

— Чтобы спасти тех, кто мне дорог, — ответил Рейнард.

Тролль рассмеялся, и из-за этого затряслась земля. Потом он встал и поднял палицу.

— ТОГДА ДАВАЙ БИТЬСЯ, — сказал он.

— Давай, — согласился рыцарь. — Это дуэль. Но если ты сдашься, я не стану тебя добивать, потому что так гласят правила чести, и я даю тебе её слово.

— ХОРОШО, — ответил тролль. — А ЕСЛИ ТЫ СДАШЬСЯ, Я ДОБЬЮ ТЕБЯ, НО НЕ СТАНУ ТЕБЯ ЖРАТЬ, ПОТОМУ ЧТО НЕ ПЕРЕНОШУ МЯСА, КОТОРОЕ НЕ ИСТЕКЛО КРОВЬЮ ИЗ ГЛОТКИ, А ДУБИНОЙ ГЛОТКИ НЕ ПЕРЕРЕЖЕШЬ.

Рейнард опустил забрало и закрепил его крючком. Забрало было в виде лисьей морды.

После этого тролль напал.

Рыцарь увернулся, и палица обрушилась на землю, оставив в ней вмятину; потом сам упал на землю, и палица просвистела сверху; затем подорвался обратно на ноги, и палица скользнула по нагруднику под табардом, вновь ударившись в землю.

— УВЁРТЛИВЫЙ, КАК СЛИЗНЯК! — взревел тролль.

Рейнард отступил назад и вонзил копьё чудищу в ногу. Оно сразу попыталось сломать древко, но Рейнард спас его, отпрыгнув ещё дальше. Чёрная кровь тролля капала с наконечника. Тот снова стал размахивать дубиной и руками, силясь попасть хоть куда-нибудь; рыцарь подскочил ближе, где эти длинные орудия не могли его достать, и вонзил копьё чудищу в грудь. Тролль заверещал и смог оттолкнуть ван Балена ногой — тот выпустил копьё и улетел на десять шагов назад. Чудище вырвало копьё из груди и злостно выбросило в туман. Чёрная кровь теперь текла вниз по брюху.

Рейнард снова встал на ноги, и достал из ножен меч.

Тролль яростно бросился на него и нанёс широкий удар палицей, и ван Балену пришлось свалиться на спину, чтобы избежать его; затем он сразу вскочил и разрубил чудищу ладонь, которую тот потянул к рыцарю. Зарычав, тролль резко тряхнул той же рукой, и, попав Рейнарду по груди, снова заставил того отлететь. Весь воздух выбился из рыцаря, когда он упал на землю. И тем не менее, он смог снова встать на ноги.

— ВОТ И ВСЁ! — заревел тролль, подбрасывая дубину. — КОНЕЦ!

Рейнард вдруг вспомнил, как бился с драконом. В тот день, когда Энох лежал позади него, придавленный лошадью, оруженосец понял, что если продолжит уворачиваться, то окажется так же придавлен собственным уставшим телом, и тогда битва кончится его гибелью. Заколоть крылатый ужас он сумел, только когда согласился сам с собой в том, что если больше нет сил выжидать, то пора бросаться в бой. Это рыцари раньше называли отвагой.

Он стал на колени, воткнул перед собой меч и беззвучно на него помолился. Воспользовавшись затишьем, тролль бросился вперёд, но Рейнард успел встать и вернуть оружие в руку. Его молитва была о том, чтобы всё зло, которое сейчас торжествовало, погибло благодаря этому мечу.

Когда они сблизились, рыцарь проскочил под палицей и ударом клинка вспорол троллев живот. Только дойдя до позвоночника, меч ударился и выскользнул обратно наружу.

Чудище выронило палицу и обрушилось, и чёрная кровь стала заливать землю.

— Я СДАЮСЬ, — прохрипел тролль, подняв руку. — НЕ ДОБИВАЙ МЕНЯ. ТЫ ДАЛ СЛОВО ЧЕСТИ.

— Я сдержу его, и не стану тебя добивать, — отвечал Рейнард, поднимая лисье забрало обратно вверх. — Но ты так сильно ранен, что вскоре истечёшь кровью и умрёшь сам.

— Я ЗНАЮ, — сказал тролль. — А КТО ОНИ?

Рейнард отступил назад и слегка развернул голову. Через туман к нему медленно приближались Энох, Генрих, Гретхен и стражник стены, чью пику тролль забрал во второй день тяжбы. Он теперь был вооружен новой пикой.

— Почему вы здесь? — спросил ван Бален.

— Когда услышали начало вашей дуэли, — отвечал Энох, — обвинитель отправил меня проверить, как идут дела.

— А я пошёл следом, — сказал Генрих. — Потому что должен везде следовать за своим господином.

— А я пошла следом, — сказала Гретхен. — Потому что услышала, как обвинитель говорит о своей надежде на то, что тролль убьёт вас обоих.

— А я пошёл следом, — сказал стражник. — Потому что только у меня есть оружие, и я надеялся задержать тролля, если эти трое побегут.

— А все остальные остались в городе? — спросил Рейнард.

— Да, — ответил Энох. — Все остальные — это и есть обвинитель. Моя тяжба была против всего города.

Ван Бален вернул свой взгляд на раненого тролля.

— Скажи, чудовище, — проговорил он. — Зачем ты столько лет пытался пробраться в город?

— ЧТОБЫ РАЗРУШИТЬ ВСЁ, ЧТО ПОСТРОИЛИ ЭТИ ЛЮДИ, — отвечал тролль. — И ПЕРЕДАВИТЬ ИХ НОГАМИ.

— За что ты хотел им такой участи?

— ЗА ТО, ЧТО ИХ ПРЕДКИ ПОСТРОИЛИ ТАКИЕ ВЫСОКИЕ СТЕНЫ И ШПИЛИ.

— Значит, не зря они назвали тебя гражданином. Если ты не слышал, чудовище, ворота города теперь открыты и не способны закрыться, потому что им много лет не придавали значения. А в тебе ещё много крови, и ты волен отправиться в город и делать там всё, что хочешь, пока не умрёшь.

— И ТЫ НЕ ВЕРНЁШЬСЯ В ГОРОД, ЧТОБЫ ОСТАНОВИТЬ МЕНЯ?

— Нет. Позади я оставляю лишь один город, пока королевство стоит. И теперь я буду надеяться на другие стены, крепче и выше. Ступай, чудовище. Будь уроком для остальных, а я разнесу о тебе слово.

Оглядев стоящих напротив него, тролль поднялся, и радостно взревев, подхватил палицу и понёсся в город, свободной рукой держа вылезающую требуху.

Генрих разыскал в тумане копьё и отдал его Эноху, но Энох передал его мастеру. После этого, не сговариваясь, все пятеро — Рейнард, Энох, Генрих, Гретхен и стражник, отправились по старой дороге, где очень давно уже не проезжало ни одной телеги.

Когда тролль ворвался в город, тот превратился в кашу — сначала из смеха и радости, а затем из воплей и звуков разрушений, и только к утру всё стихло. Как только чудище умерло, туман исчез, тёмно-оранжевое небо стало белым, и на месте Республики остались лишь развалины без единой живой души. Только стрельчатый собор и старый королевский замок остались стоять, потому что тролль не сумел их разрушить, и никто не захотел в них от него прятаться.

Тяжба была выиграна, и через день пути её победители повернули в сторону города Парла. Это им посоветовал рыжеволосый путешественник, рассказавший, что год назад в Парл вернулся изгнанный молодой епископ, и теперь там всё вновь становилось по-старому.