Велосипед против джипа

Александр Гарцев
Велосипед против джипа
Роман, психологический триллер


Аннотация

Они думали, что она — серая мышь из забытой богом деревни. Они ошибались.

Анюта мечтает только об одном: вырваться из глуши, где вечно пьяный отец и мать, тайком ворующая зерно у сельского олигарха, чтобы оплатить репетитора. Ее единственный шанс — поступить в столичный вуз и больше никогда не видеть красный кирпичный дом Власовых.

Но у хозяина округа другие планы. Когда мать Анюты оказывается на крючке у службы безопасности, Власов-старший перекрывает девушке дорогу в город — в буквальном смысле, взорвав мост.

Теперь у Анюты есть выбор: сгнить в деревне, стать игрушкой избалованного Коли или принять правила игры циничной подруги Ольги. В этом мире никто не подает милостыню. За каждый километр пути придется платить: репутацией, гордостью и первой любовью.

Сможет ли отличница с мозолями на руках обыграть тех, кто владеет и землей, и людьми? И какую цену придется заплатить за билет в один конец?


Персонажи нашей истории
 

Анна (Анюта) Громова, 18 лет.
   Портрет: Не классическая серая мышка, а «угловатая лань». Длинные русые волосы, которые она всегда собирает в тугой, болезненный пучок, чтобы не мешали. Плечи сведены от постоянного внутреннего напряжения.
    Характер: Замороженные эмоции. Привыкла экономить слова, движения, чувства. Мечтает не о красивой жизни, а о праве не улыбаться пьяному отцу и не доить коров в пять утра.
    Мотив: Выжить и сдать ЕГЭ. Уехать любой ценой, даже если для этого придется наступить на горло собственной совести.
    Речь: Короткие, рубленые фразы. Почти никогда не повышает голос. В моменты стресса начинает говорить на местном диалекте, который в городе сочли бы за признак маргинальности, и она этого панически боится.

Николай (Коля) Власов, 18 лет.
    Портрет: Дорогая, но безвкусная одежда (трактовка сельского богатства). Тяжелый, немигающий взгляд. Красив той хищной, порочной красотой, которая привлекает девчонок, но пугает взрослых.
    Характер: Инфантильный тиран. Искренне считает, что если он купил девочке кофе, она обязана его любить. Не умеет проигрывать.
    Мотив: Не любовь. Для него ответная симпатия Анюты — это вопрос статуса. Она единственная, кто смотрит сквозь него, и это разрушает его эго. Он хочет ее получить, как новую модель джипа.
    Речь: Смесь подросткового сленга и барских, снисходительных интонаций, скопированных у отца. «Ань, хорош ломаться, садись в машину, я сказал».

Олег Зимин, 17 лет (второй рассказчик).
    Портрет: Выгоревшие на солнце волосы, руки в старых мозолях от турника и гитарных струн. Одет в потертый, но чистый камуфляж или спортивные штаны.
    Характер: Холодный интеллект. Он единственный в этом болоте, кто понимает механику процессов. Видит, что Коля — просто избалованный щенок, а Ольга — акула.
    Мотив: Защитить свое пространство. Он не рыцарь. Ему не нужна «спасенная принцесса», ему нужна равная. Когда Анюта из-за козней Ольги начинает зависеть от Коли, Олег отстраняется, потому что презирает слабость.
    Речь: Скупая, точная. Говорит как человек, привыкший экономить кислород. Часто использует физические метафоры: «баланс», «рычаг», «точка опоры», «инерция».

Елена (мать Анюты) Громова, 36 лет.
    Портрет: Красивое, но рано состарившееся лицо. Вечная «рабочая» улыбка, которая не касается глаз. Руки, искалеченные артритом и тяжелой работой.
    Характер: Отчаянная, почти безумная вера в то, что цель оправдывает любые средства.
    Мотив: Сломать «бабьи цепи». Она видит, как Анюта повторяет ее судьбу, и готова пойти на преступление.
    Речь: Суеверная, причитающая, но с острыми, как иглы, вспышками агрессии, когда дело касается будущего дочери. «Грех на душу возьму, а тебя, доченька, из этой ямы выдерну».

Ольга (подруга Анюты).
    Портрет: Слишком яркий макияж, подделки под бренды, телефон, который она держит так, чтобы все видели.
    Характер: Социальный хищник. Абсолютно лишена эмпатии, потому что занята только математикой выгоды.
    Мотив: Не просто выйти замуж за Колю, а стать хозяйкой красного кирпичного дома. Анюту она ненавидит за то, что той богатство дано по праву рождения, а ей — нет.
    Речь: Лживая сладость. Постоянно использует уменьшительно-ласкательные суффиксы в разговоре с богатыми («Колечка», «Василь Федорыч») и шипит, как змея, когда говорит об Анюте с третьими лицами.

 
 Василий Федорович Власов: Сельский олигарх. Носит камуфляж Brioni. Лицо в красных прожилках. Говорит тихо, но от его шепота у трактористов подкашиваются ноги. Считает ферму и людей на ней своей вотчиной.

 Михаил (отец Анюты): Тракторист. Бытовой алкоголизм. Не злой, но абсолютно сломленный человек. Его единственная форма протеста — пьяные слезы по ночам и сломанная по пьяни вещь в доме.

 Игорь (объект симпатии Ольги): Местный «решала», водитель у олигарха. Жесткий парень, который понимает, что Ольга — это пропуск в высшую лигу, но брезгует ею.

Глава 1

Май в Нечерноземье пахнет не цветением, а холодной, тяжелой сыростью. Глина, перемешанная с навозом и талой водой, никогда не высыхает окончательно. Она просто меняет консистенцию: из вязкого, тянущего жилы теста превращается в скользкую, жирную смазку.

Анюта знала сорок оттенков этой грязи. Сейчас на ее резиновых сапогах был оттенок «старый коровник» — бурый, с белыми прожилками извести.

Она мыла пол в правлении фермы. Огромный кабинет Василия Федоровича Власова, где воздух до сих пор казался наэлектризованным от его недавнего присутствия. Пахло дорогим одеколоном, кожей сидений и холодным табачным дымом, хотя Власов не курил — это пахло его кожаным портфелем.

Анюта не мыла — она воевала. Ее тряпка, сшитая матерью из старой бязевой простыни, с визгом шла по импортному линолеуму, имитирующему дуб. Линолеум был подлым: на нем каждая пылинка выглядела как оскорбление. Мать велела вымыть так, чтобы «сам заглянул и не поморщился». Если Власов поморщится, премии не будет. А без премии им не собрать даже на подачу документов в приемную комиссию.

Сквозь двойные стеклопакеты звук просачивался с трудом, но вибрацию земли не спрячешь. По главной дороге, единственной асфальтированной жиле, на которой не рос бурьян, шел джип Коли. Черный, хищный, заляпанный подсохшей грязью по самую крышу, он выглядел здесь как инопланетный корабль.

Коля не ездил, он брал пространство штурмом. Машина шла ровно восемьдесят там, где трактора ползли на двадцати. Анюта разогнула спину, вытерла тыльной стороной ладони пот со лба. В правлении было жарко, а от напряжения свело поясницу.

Джип резко вильнул вправо.

У обочины, прямо в огромной луже, которую местные называли «морем», паслись ничейные деревенские гуси. Белые, глупые, уверенные в своем праве на эту планету. Один гусак, самый важный, вытянул шею, собираясь гневно зашипеть на ревущую тень.

Анюта видела это через мокрое стекло. Она видела, как Коля даже не притормозил. Он даже не пытался уйти от столкновения. Наоборот — короткий кивок руля, и тяжелый бампер с глухим, чавкающим ударом подбросил птицу.

Тушка пролетела по дуге и шлепнулась в грязь на другой стороне дороги. Остальные гуси с паническим гоготом бросились врассыпную, поднимая фонтаны брызг.

Джип даже не качнуло. Он лишь слегка подпрыгнул на упругой подвеске и, взвизгнув шинами по мокрому асфальту, скрылся за поворотом, ведущим к усадьбе Власовых — тому самому красному кирпичному дому, который ночью светился, как витрина.

У Анюты мелко задрожали руки. Дело было не в мертвой птице. В деревне к смерти относились просто: сегодня сдох гусь, завтра прирежут кабана. Дело было в том, с какой будничной, почти скучающей легкостью это было сделано.

Он даже не посмотрел в зеркало заднего вида. Для него этот гусь не существовал. Как не существовала лужа, в которой утонул по осени трактор дяди Паши. Как не существовала ее мать, вчера упавшая в обморок от давления прямо на дойке, потому что Власов велел закончить ряд, прежде чем вызывать скорую.

Анюта опустила тряпку в ведро. Черная вода плеснула на край линолеума.

Она выпрямилась, посмотрела на свое отражение в темном экране выключенного телевизора на стене. Усталое лицо, русые волосы, выбившиеся из-под застиранной косынки, дешевая куртка, насквозь пропахшая хлоркой и хозяйственным мылом.

Коля Власов проехал мимо, даже не заметив ее существования. Он не видел за стеклом девчонку с тряпкой. Для него само здание правления было просто декорацией, фоном для его джипа.

Но Анюта видела всё. Она видела жирный черный след от резины, оставшийся на сером асфальте. И она видела красный кирпичный дом на холме.

В этот момент она впервые поняла: дело не в том, что ей не нравится в деревне. Дело в том, что она для этого мира — просто грязь. А грязь нужно либо смыть, либо в нее втаптывают.
Ветеринарный шприц, которым мать обычно колола свиноматкам антибиотики, лежал на краю кухонного стола. Пустой. Анюта старалась на него не смотреть.

Их изба, вросшая в землю по самые окна, пахла сыростью, остывающей золой и бедой. В сенях тяжело, с присвистом, дышал отец. Михаил вернулся с дойки — механизаторы теперь работали в две смены, готовя технику к выходу в поле — и «согрелся» по дороге. Он сидел на низкой лавке, привалившись спиной к стене, и пытался стянуть резиновые сапоги. Сапоги не поддавались.

— Помоги… — просипел он, не открывая глаз. Лицо, заросшее седой щетиной, было багровым. — Дочка… сапог… намертво.

Анюта молча шагнула к нему. Она не стала дергать за голенище — знала, что только разозлит. Она села на корточки, взяла в руки его тяжелую, пахнущую соляркой и навозом стопу и начала медленно, сантиметр за сантиметром, выкручивать ногу, проталкивая пятку внутрь.

— Во-от… — удовлетворенно выдохнул отец, когда сапог с чавканьем соскочил. — Хозяюшка…

Он попытался погладить ее по голове, промахнулся, тяжело навалился плечом на стену и тут же захрапел, пустив слюну на грязную фуфайку.

Анюта вытерла руки о подол юбки. В избе повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только тиканьем ходиков и храпом. Мать стояла у русской печи. В ее руках была старая, помятая на боках жестяная банка из-под леденцов.

Анюта знала эту банку. В ней отец раньше хранил крючки и грузила. Сейчас она была на три четверти заполнена чем-то серо-золотистым, похожим на крупную пыль.

Елена не обернулась на дочь. Она стояла спиной, напряженная, как струна. В избе было полутемно, свет падал только от лампочки без абажура, но Анюта видела, как мелко, судорожно двигаются лопатки матери под выцветшим ситцем халата.

Мать взяла со стола второй предмет. Пластиковый зип-пакет. Профессиональный, плотный, с белым клапаном. Такие привозили на ферму Власова для протравки семян перед посевом. На пакете еще виднелась стертая синяя маркировка: «ТИТ... МАКС...». Элитная репродукция. Та самая пшеница, которую Власов берег для своих показательных гектаров, куда водил комиссии из района.

— Мама, — голос Анюты прозвучал хрипло. — Что ты делаешь?

Елена вздрогнула. Пластиковая молния издала громкий, неприлично громкий в этой тишине звук «вжик». Мать резко обернулась. На ее лице за долю секунды сменилась целая гамма чувств: испуг, злоба, и тут же — вымученная, жалкая улыбка. Она попыталась спрятать пакет за спину, но жест получился нелепым, птичьим.

Глава 2
— Спи, спи, Анютк, — зашептала она, быстро семеня к старому буфету. — Батя твой умаялся просто. Я вот… от моли. Траву сушеную пересыпаю, моль в сарае заела, спасу нет.

Она говорила слишком быстро. Слова натыкались друг на друга. Мать никогда не суетилась просто так. Елена Громова была из тех женщин, что могут одной рукой держать орущего младенца, второй доить корову, а в уме считать копейки до получки. Суетливость была признаком паники.

Анюта подошла к столу. На облупленной клеенке, рядом с ветеринарным шприцем, лежала плоская железная лопаточка. Мать только что соскребла ею остатки семян из банки в пакет.

— Это не от моли, — тихо сказала Анюта. — Это «Титан». Я видела такие мешки на складе, когда мы с классом на экскурсию ходили. Власов за них любому голову оторвет. Это же воровство, мам.

Елена замерла с пакетом в руках. Улыбка сползла с ее лица, обнажив то, что Анюта боялась увидеть — старость. Глубокие, жесткие складки у рта.

— Какое воровство? — мать вдруг перешла на яростное, змеиное шипение. Она шагнула к дочери, схватила ее за локоть костлявыми, горячими пальцами. — Какое воровство, дуреха?! Это обмен!

— Какой обмен? С кем? С дядей Витей-слесарем? — Анюта попыталась вырвать руку, но пальцы матери сжимались, как тиски.

— С городом! — выдохнула мать ей в лицо, брызгая слюной. — С людьми, Анюта! С настоящими людьми! Там, за трассой, есть элеватор. Там люди сидят, которые понимают, что это за зерно. Они берут его мешок за пять таких мешков фуража!

Она отпустила локоть дочери, тяжело привалилась к буфету. Пакет хрустнул в ее руке.
— Думаешь, я для себя? — голос ее снова упал до шепота, стал заискивающим, почти плачущим. — Думаешь, мне эти деньги нужны? На водку ему? — она кивнула в сторону храпящего отца. — Я каждую копейку… каждую горсть…

Мать дрожащими пальцами расстегнула ворот старого халата. На ее впалой груди, на шнурке, рядом с алюминиевым крестиком, висел ключ на грязной тесемке. Таким ключом запирали амбары. Она сняла его, открыла нижний ящик буфета, который всегда был забит старыми тряпками, и запустила руку по самое плечо.

Звякнуло стекло.

Мать вытащила наружу трехлитровую банку. Но внутри была не капуста и не огурцы. Банка была набита туго свернутыми купюрами. Пятисотками и тысячами. Деньги лежали не пачками, а именно навалом, вперемешку, как крупа.

— Вот, — Елена ткнула пальцем в стекло. — Здесь сорок две. Еще два раза по столько, и нам хватит. На первый месяц в городе тебе хватит. На комнату в общаге. На еду. На одежду, чтобы не как чучело огородное. А потом ты им покажешь, Анюта. Покажешь этим… с джипами. Ты у меня умная. Ты поступишь.

Анюта смотрела на банку. От нее пахло сыростью, старым деревом и чем-то кислым. Это были самые страшные деньги, которые она видела в жизни. Они пахли тюрьмой.

— Если Власов найдет… — начала Анюта.
— Не найдет, — отрезала мать. В ее глазах блеснул тот самый лихорадочный, отчаянный огонь, который бывает у смертельно больного перед операцией. — Я по горсточке. Когда учет. Когда эта мымра, агроном их, в декрет ушла, там такой бардак на складе… Я только с краев. Никто и не хватится. Мешок туда, мешок сюда… Это, Анюточка, не воровство. Это… стартовый капитал.

Она снова зашуршала пакетом, пряча его обратно в банку из-под леденцов. Руки ее больше не дрожали. Движения стали точными, злыми. Она делала это не в первый раз.

Анюта посмотрела на спящего отца, на банку с деньгами, на свои руки. Мать грабила ферму олигарха, чтобы купить ей билет в другую жизнь. И этот билет был выписан на имя соучастницы.

— Ты его видела? — глухо спросила Анюта, глядя в стену. — Того, на элеваторе.
— Перекупщика? — Мать защелкнула буфет. — Видела. Мужик серьезный. Сказал, «Титан» сейчас в цене, всхожесть у него… Сказал, еще неси.

Мать подошла к дочери, порывисто, по-мужски обняла ее, прижала к своему костлявому, горячему телу. Пахнуло потом, пылью и безнадежностью.
— Спи, доченька. Спи. Утро вечера мудренее. Мы с тобой уедем. Я слово дала. Я его сдержу.

Она ушла в их с отцом закуток за печкой. Анюта осталась стоять в полутемной кухне. Храп отца на лавке вдруг стал казаться ей звуком работающего пресса, который медленно, но неотвратимо сжимает их дом в лепешку.

Она подошла к столу, взяла в руки ветеринарный шприц. Резина была холодной и мертвой.

Город. Он больше не был просто точкой на карте, где есть торговые центры и асфальт. Теперь город пах семенами «Титана», страхом матери и мокрой резиной украденных денег.

Глава 3

Июнь в Нечерноземье наступил не теплом, а тяжелой, звенящей духотой. Небо выцвело до белизны застиранной холстины, и солнце висело в нем не желтым диском, а слепящим бельмом. Воздух дрожал над крышами, превращая старые избы в миражи. Пахло раскаленным шифером, сухой пылью и сладковатым, удушливым ароматом цветущей рябины, которая всегда зацветает к долгой засухе.

Днем асфальт на единственной дороге плавился, а к вечеру схватывался ломкой, остывающей коркой. Школьный автобус — старый, дребезжащий ПАЗик цвета жухлой травы — в этом году отменили. Официально — из-за «оптимизации маршрутов». Неофициально — Власов-старший выкупил солярку для своих комбайнов, и району было не до детей.

Анюта выкатила из сарая старый «Урал». Ржавая цепь скрипнула, как несмазанная петля. Велосипед был тяжелым, мужским, с высокой рамой. Чтобы перекинуть ногу, приходилось задирать ее почти до пояса, пачкая и без того выцветшие джинсы. Но у «Урала» были широкие шины. На шоссейнике по этим колеям, оставленным лесовозами, далеко не уедешь — переломаешь спицы. А «Урал» пер по грязи и гравию, как маленький танк.

Она нажала на педаль. Звезды подшипников в каретке хрустнули, но велик поехал.

Анюта не обернулась на звук мотора, хотя он был таким же чужеродным в этой духоте, как звук синтезатора на похоронах. Низкий, сытый рокот восьмицилиндрового двигателя, которому не нужно было напрягаться, чтобы нести тяжелую тушу машины.

Черный джип Коли вынырнул из-за поворота бесшумно, если не считать этого сытого урчания. Машина шла по встречной обочине, поднимая за собой клубы серой, горячей пыли. Пыль оседала на листьях придорожной крапивы, и они мгновенно становились тусклыми, серыми, мертвыми.

Джип поравнялся с ней. Стекло со стороны пассажира поползло вниз с тихим, дорогим электрическим жужжанием.

Внутри было темно, прохладно и играла музыка — что-то басовитое, иностранное, под что хорошо бить витрины. Коля сидел, забросив одну руку на спинку сиденья. На запястье блестели массивные часы. Лицо его было расслабленным, почти скучающим.

— Эй, — крикнул он, перекрывая музыку. Голос у него был высокий, чуть капризный, совсем не вязавшийся с тяжелой машиной. — Громова!

Анюта продолжала крутить педали. Она смотрела строго перед собой, на выбитую колею, на которой велосипед мелко и болезненно вибрировал.

— Ты оглохла? — в голосе Коли появилось раздражение. — Я «эй, Громова» сказал.

Он посигналил. Короткий, резкий, требовательный гудок, от которого с забора испуганно взлетела стайка воробьев.

Анюта чуть повернула голову. Не остановилась.

— Садись, подвезу, — сказал он уже тише. В его тоне сменилась интонация. Теперь это была не команда, а снисходительное одолжение. — Душно же. Пыль. Опоздаешь еще.

Это было бы актом невиданной доброты в любой другой деревне. Подвезти одноклассницу — норма. Но Анюта знала цену этой «доброты». Вчера Ольга весь вечер строчила в чате, как Коля подвозил ее до дома, и как у него в салоне пахнет «настоящим мужским парфюмом», и как он случайно коснулся ее колена.

Анюта не хотела пахнуть мужским парфюмом. Она не хотела, чтобы ее колено касалось кожаного сиденья, за которое мать отдала бы три мешка «Титана».

— Я на велике, — бросила она, не сбавляя хода.

— Да брось ты этот драндулет, — Коля поморщился. — Я его в багажник закину. Или на трос прицеплю, как собаку. Поехали, говорю. Мне в ту же сторону, в райцентр.

Он чуть поддал газу, и джип начал медленно, навязчиво обгонять велосипед, оттесняя его к самой обочине, к зарослям крапивы. Это был не жест заботы. Это был захват территории. Он показывал, что дорога принадлежит ему.

Анюта стиснула зубы. Руль в руках мелко дрожал. Если она сейчас остановится, если позволит ему выйти и заговорить с ней — всё. К вечеру Ольга разошлет это видео всему классу. «Анюта Громова села в машину. Смотрите, кто у нас королева».

— Спасибо, не надо, — сказала она в пространство между рулем и коленом. — Я так.

— Да ты… — Коля осекся.

Он смотрел на нее через открытое окно. На ее напряженную спину, на то, как она упрямо, с остервенением жмет на педали, хотя ехать в гору по такой жаре на «Урале» — это медленная пытка.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес. Не на желание. На любопытство биолога, встретившего насекомое, которое не летит на свет.

— Дура, — наконец выдохнул он. Стекло поехало вверх, отсекая прохладу.

Джип резко, с пробуксовкой по гравию, рванул вперед. Обдал Анюту горячим, вонючим выхлопом и умчался в сторону райцентра, обгоняя свой собственный звук.

Анюта осталась одна. В ушах звенело от тишины, в которой тонко пели комары. Ноги, налившиеся свинцом, продолжали крутить педали.

Она не победила. Она просто не досталась ему легко. И Коля Власов не любил, когда добыча оказывалась с зубами.

Впереди, в дрожащем мареве, показались блочные пятиэтажки райцентра. Дорога пошла под уклон, и «Урал», наконец, поехал сам, тяжело и быстро набирая скорость.

Глава 4

Июньское солнце к десяти утра выжгло остатки утренней прохлады. Лесная дорога, идущая от фермы к райцентру коротким путем, пахла горячей хвоей, прелою листвой и разогретым машинным маслом. Здесь, под плотным пологом старых елей, асфальт был покрыт слоем липкой, черной смолы, которая вдавливалась в покрышки.

Олег ехал стоя, навалившись всем весом на педали. Его «Турист» — старая, но ухоженная советская рама — был легок, но требовал усилий. Олег не терпел неэффективности. Каждое движение ноги было рассчитано: давление вниз, подтягивание вверх, работа корпусом для сохранения инерции. Он слушал не пение птиц, а ритм собственного дыхания и ровное жужжание сухой цепи.

Он срезал путь через лес, чтобы не дышать пылью большой дороги. Олег не любил грязь. Не ту, что на сапогах, а ту, что в головах. Лес был честным: здесь выживал тот, кто быстрее, выносливее или умнее.

Звук чужого мотора он услышал за километр.

В лесу акустика работает как в трубе. Низкий, утробный рык восьмицилиндрового двигателя «Тойоты» не просто нарушил тишину — он изнасиловал ее. Олег поморщился. Он знал эту машину. Джип Коли.

Олег сбавил ход, съехав на самую кромку асфальта, под прикрытие густого можжевельника. Он не прятался — он просто убирался с траектории тех, кто не смотрит по сторонам.

Они появились через полминуты. Сначала — облако сизого, сладковатого дыма от дорогого бензина. Затем — черный, лоснящийся бок джипа. Он шел по встречной обочине, по гравию, по корням, которым было больно от такой тяжести. Машина не ехала, она плыла, подавляя пространство своей массой.

За ней, метрах в десяти, Олег увидел «Урал».

Олег знал этот велосипед. Ржавый, тяжелый, с багажником, на который обычно прикручивают ящики для рыбы. На нем сидела Анюта.

Олег замер, вжавшись в тень. Он не хотел быть замеченным. Не из страха. Из брезгливости. Он не любил быть зрителем в цирке уродов, а Коля Власов был именно таким цирком — передвижным балаганом тщеславия.

Олег видел механику происходящего. Он не видел романтики, не видел «ухаживаний». Он видел физику и психологию давления.

Джип начал медленно, по сантиметру, сокращать дистанцию. Его правое переднее колесо шло в двадцати сантиметрах от левого плеча Анюты. Еще чуть-чуть, и зеркало на скорости пятьдесят километров в час просто снесет ей голову или, что хуже, напугает лошадь, если бы она была. Но лошади не было. Была девчонка, которая из последних сил крутила педали, пытаясь удержать равновесие на узкой полоске земли.

Олег видел, как ходят желваки на ее спине под выцветшей тканью куртки. Она не поворачивала головы. Она смотрела на дорогу. Это было не бегство. Это был расчет. Она экономила кислород.

Коля что-то крикнул. Олег не слышал слов, но слышал интонацию — барскую, ленивую. Окно джипа поползло вниз.

Олег сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Его разум, привыкший к формулам и траекториям, мгновенно просчитал варианты.
   Вариант А: Выйти на дорогу. Физическое столкновение. Олег весил семьдесят килограммов. Коля — под центнер, плюс две тонны железа. Математика не сходилась. К тому же, вступиться за нее — значит признать ее слабость. А Олег презирал слабость.
   Вариант Б: Камень в стекло. Эффективно, но оставляет следы. Вызовет полицию. В деревне нет анонимности. Власов-старший найдет его через час. У Олега были другие планы на жизнь, не связанные с переломанными ногами в кювете.
   Вариант В: Наблюдение.

Он выбрал В.

Его глаза, привыкшие выхватывать детали на стендах с физическими формулами, фиксировали всё. Угол наклона руля джипа. Скорость сближения. То, как Коля чуть поддал газу, когда Анюта попыталась взять чуть левее. Это была не случайность. Это была игра. Коля играл в цыпленка, и его цыпленок был на ржавом велосипеде.

Когда джип рявкнул двигателем, обдав Анюту гарью, и резко ушел вперед, Олег выдохнул. Он не почувствовал облегчения. Он почувствовал, как внутри закручивается холодная, тяжелая пружина.

Коля уехал. Пыль от его шин медленно оседала на придорожные папоротники, убивая их глянцевый зеленый цвет.

Анюта осталась. Она даже не покачнулась. Просто выровняла велосипед и поехала дальше. Но Олег видел, как опустились ее плечи, когда звук мотора стих за поворотом.

Он выждал еще минуту. Спешился. Подошел к тому месту, где джип прижимал велосипед. На мягком, подтаявшем гудроне асфальта остался черный, жирный след от протектора. Он перечеркивал дорогу жирной, уродливой чертой.

Олег достал из кармана камуфляжных штанов телефон. Старый, кнопочный, черно-белый — он не признавал смартфонов, они жрут время и внимание. Он открыл заметки.

«10:12. Лесная дорога. Власов К. Прижал Г. А. к обочине. Скорость сближения критическая. Намеренное создание аварийной ситуации».

Он не был рыцарем. Он был архивариусом чужих ошибок.

Олег сел на велосипед. Пружина внутри распрямилась, превратившись в холодный вектор. Он не спасет ее. Спасение — это эмоция. Он просто дождется, когда вектор движения Коли и вектор движения Анюты пересекутся в точке максимального ущерба. И тогда он будет единственным, у кого есть доказательства.

Он нажал на педали. Лес снова сомкнулся за его спиной, поглощая звуки.


Глава 5

Июньский вечер опустился на деревню внезапно, как упавшее на пол мокрое ватное одеяло. Солнце, весь день яростно жегшее шифер, провалилось за кромку дальнего леса, оставив после себя лишь тяжелую, лиловую духоту. В воздухе повис запах прибитой к раскаленной пыли остывающей смолы и сладкий, приторный аромат диких роз, которые Ольга называла «шиповником для нищих», хотя они росли у каждого забора.

В доме Ольги пахло иначе. Пахло жареным луком, дешевым стиральным порошком «Ушастый нянь» и несбывшимися надеждами.

Ольга лежала на животе поперек своей узкой кровати, застеленной покрывалом с принцессами, которые давно выцвели и теперь напоминали призраков. В руке она сжимала телефон. Не кнопочный раритет, как у Олега, а современный сенсорный смартфон с треснутым в углу стеклом. Экран светил ей в лицо мертвенно-синим светом.

На экране, в приложении «Галерея», была папка под названием «Ферма». Зашифровано, надежно.

Ольга нажала на воспроизведение.

Видео было снято сегодня утром, на «скрытую камеру» — на самом деле просто телефон, оставленный на краю комода в прихожей, под стопкой накрахмаленных, но уже пожелтевших скатертей.

На записи была ее мать, Тамара.

Тамара стояла в их тесной, заставленной старой мебелью прихожей, одетая в свое «выходное» платье — синтетическое, в жутких розанах, которое она берегла для похода в сельсовет. Волосы, обычно собранные в жидкий пучок, были распущены и завиты на плойку, отчего голова напоминала испуганного пуделя.

В кадре появился Василий Федорович Власов.

Он не вошел — он заполнил собой дверной проем. От него пахло кожей салона и дорогим табаком.
— Тамар, — голос Власова на видео был низким, бархатным, с легкой хрипотцой. — Я ж говорил, не надо этих церемоний. Чай, не в Москве.

Мать Ольги, вместо того чтобы ответить, мелко, суетливо закивала. Она метнулась к старому серванту, зазвенела чашками.
— Что вы, Василий Федорыч, что вы! Какое беспокойство! Я вот только курочку зарубила, бульон наваристый, как вы любите, с потрошками… Яиц домашних десяток собрала, свои, не с птицефабрики этой, где резина одна…

Ольга на своей кровати скрипнула зубами. Она знала этот тон. Мать не разговаривала с Власовым. Она расстилалась перед ним, как дешевая клеенка.

— Да брось ты свои яйца, — Власов на видео усмехнулся, но глаза его, маленькие и прозрачные, как лед, оставались холодными. Он взял с тарелки пирожок. — Счета за удобрения пришли. Тридцать процентов у тебя просрочка. Муж твой, я слышал, опять в запое? Трактор стоит.

Тамара замерла с чайником в руках. Улыбка на ее лице застыла, превратившись в уродливую маску.
— Василий Федорыч, миленький, ну войдите в положение… Мишка неделю не просыхает, спину на ферме сорвал, копейки не несет… Может, отсрочим? До осени? Урожай сдадим…

— Урожай, — Власов жевал пирожок, не меняя выражения лица. — Урожай, Тамара, любит того, кто в поле, а не того, кто за воротник закладывает. Ладно. — Он вытер пальцы о наглаженный платок. — Я оплачу за тебя этот месяц. Из своего фонда. Но ты мне должна, Тома. Ты меня поняла?

— Поняла, Василий Федорыч! — мать Ольги чуть не плакала от благодарности. — Век за вас бога молить буду! В ножки кланяюсь!

Она действительно дернулась, чтобы упасть на колени, но Власов брезгливо отстранился и вышел.

Видео оборвалось.

Ольга выключила экран, но в темноте комнаты продолжала видеть это заискивающее, мокрое от пота лицо матери.

Ненависть была физическим ощущением. Она жгла под ложечкой, как дешевый желудочный чай. Мать готова была целовать следы от резиновых сапог Власова за просроченный счет. А Ольга хотела целовать самого Власова. И не только целовать. Она хотела жить в том красном кирпичном доме, где полы моет прислуга, а не она сама.

Ее палец снова скользнул по стеклу. Папка «Ферма». Но там было и другое видео. Снятое из-за забора школы.

Анюта.

Она выходила из класса. Высокая, худая, с этим своим вечно задранным подбородком. Будто не по школьному коридору идет, а по подиуму. Даже в этих дурацких джинсах она выглядела так, словно носит шелка.

Ольга увеличила изображение. У Анюты на шее, над воротником старой водолазки, виднелось крошечное пятнышко — то ли тушь, то ли родинка.

— Стерва, — прошептала Ольга в тишину. — Думаешь, самая умная? Думаешь, он на джипе мимо тебя просто так ездит?

План, который зрел в ее голове последние три дня, оформился окончательно. Холодный, четкий, как чертеж.

Коля — идиот. Он видит только внешнюю оболочку. Анюту он хочет, потому что она «не дает». Классический мужской рефлекс. Но если Анюта «даст» — хотя бы сделает вид, — интерес Коли тут же переключится на поиск новой неприступной крепости.

А вот если Коля начнет встречаться с Анютой официально, статус Ольги в их кругу взлетит до небес. Она станет «лучшей подругой девушки самого Власова-младшего». Это пропуск. Это приглашения на вечеринки в усадьбе, это возможность «случайно» попасться на глаза Василию Федоровичу не в платье в розанах, а в том леопардовом топе, который она заказала через интернет втайне от матери.

Ольга села на кровати. Ноги коснулись холодного, крашеного пола.

Ей нужен был рычаг. У нее не было денег, не было красоты уровня Анюты — холодной, отстраненной. Но у нее был телефон. И у нее была память, как у компьютера.

Она открыла мессенджер. Чат «Класс».

Пальцы забегали по экрану. Она писала Олегу Зимину.

«Привет. Нужна помощь по физике, я тему пропустила. Завтра контрольная, завалю — мать убьет. Можешь объяснить? Я заплачу. Шоколадкой».

Олег — ресурс. Он умный, но бедный и гордый. Шоколадку не возьмет, а вот сыграть в благородство — это он любит. Нужно заставить его «репетиторствовать» Анюте.

Ольга улыбнулась своему отражению в темном стекле телефона.

Сначала мы подружимся с тобой, Анюта. Я буду твоей спасительницей. А потом я подложу тебя под Колю так красиво, что ты сама скажешь мне спасибо. И когда ты станешь его проблемой, его головной болью, Власов-старший посмотрит на меня. На чистую, удобную, понятную Ольгу.

Она встала, подошла к окну. В соседнем окне, у Громовых, горел тусклый свет. Мать Анюты сейчас, наверное, пересчитывает свои украденные мешки. Смешно. Они обе воровки. Только одна ворует мешки с зерном, чтобы купить дочери билет в автобус. А Ольга собиралась украсть целую жизнь.

В животе сладко заныло от предвкушения. Это было лучше любого бульона с потрошками. Это была власть.


Глава 6

Июнь в райцентре плавил не только асфальт, но и саму суть времени. Школьный звонок, обычно резкий и требовательный, в духоте звучал вяло, словно и сам плавился от жары. Воздух в кабинете химии на третьем этаже был густым, пах хлоркой, прелой пылью из старых радиаторов и озоном от работающих на износ дешевых вентиляторов.

Анюта не чувствовала жары.

Она чувствовала только вес шариковой ручки в пальцах и гладкую поверхность листа. Перед ней лежал двойной тетрадный разворот, исписанный формулами. Органическая химия. Цепочки углеводородов, которые для остальных одиннадцатиклассников были китайской грамотой, для нее складывались в изящный, логичный узор.

Валентина Петровна, химичка, женщина с вечно недовольным лицом и химической завивкой, сидела за столом и делала вид, что читает методичку. На самом деле она смотрела поверх очков прямо на Анюту.

Валентина Петровна знала всё. Знала, что Анюта моет полы в правлении. Знала, что ее отец — местный пьяница. Знала, что у девочки нет денег на репетиторов. И она видела то, от чего у старой учительницы по спине бежали мурашки восторга: абсолютную, первозданную ясность ума.

Анюта решала последнюю задачу. Органический синтез. Нужно было вывести формулу получения сложного эфира. Она на секунду замерла, глядя в окно. Там, за двойным стеклом, дрожало марево. Она представила молекулы — маленькие, юркие шестеренки. Как они должны сцепиться, чтобы реакция пошла?

Ручка снова заскрипела.

— Громова, — хрипло окликнула химичка. — Время вышло. Кладем ручки.

Класс зашевелился. Кто-то со стоном откинулся на спинку стула, кто-то лихорадочно пытался дописать уравнение.

Анюта аккуратно, в самую последнюю секунду, вывела конечный результат. Поставила точку. Положила ручку строго параллельно краю парты.

Валентина Петровна, тяжело опираясь на стол, подошла к ней. Остальные ученики замерли. Химичка редко вставала со своего места.

Она взяла лист Анюты. Пробежала глазами. Ее густые, выщипанные брови, похожие на двух мохнатых гусениц, поползли вверх. Она посмотрела на Анюту, потом снова в тетрадь.

— Молярная масса… выход продукта… — бормотала она. — Громова, это же… это уровень олимпиады. Республиканской. Ты где-нибудь готовилась?

— Нет, — тихо ответила Анюта, глядя в парту. — Просто… оно само складывается.

— «Само», — передразнила химичка, но в голосе не было злобы. Было благоговение. — У тебя, девочка, не мозг, а масс-спектрометр. Тебе в Менделеевку надо. В Москву. К черту на кулички, лишь бы подальше от нашей лужи.

Это было самое теплое напутствие, которое Анюта слышала от учителя за все одиннадцать лет.

— Сдашь ЕГЭ на восемьдесят пять плюс — я тебе личную рекомендацию напишу, — Валентина Петровна положила тетрадь на стол и вернулась на свое место, тяжело дыша. — Сидоров! Куда полез? Я сказала, ручки на стол!

Анюта сидела, пытаясь унять дрожь в коленях. Москва. Менделеевка. Слова звучали как заклинание, как строчки из другой, несуществующей книги.

Внезапно ее тень накрыла тень.

Коля Власов.

Он стоял над ее партой, засунув руки в карманы брендовых, потертых на коленях джинсов. От него пахло тем самым джипом — дорогой кожей и нездешним кондиционером. Он не сел. Он нависал.

— Дай списать, — сказал он тихо, но так, чтобы перекрыть скрип мела, которым химичка выводила правильные ответы на доске.

Анюта медленно подняла на него глаза.

В классе повисла тишина. Все ждали. Коля Власов не просит. Коля Власов берет. Если ему отказывали, человек на следующий день мог обнаружить свою куртку в мужском туалете, плавающую в унитазе.

— Ты не сдал, — так же тихо ответила Анюта. Это не было вопросом.

— Я на тачку отвлекся, — он дернул плечом. — Думал о другом. Дай лист. Я перерисую, пока она не собрала.

Он потянулся к ее тетради.

Анюта не сделала резких движений. Она просто накрыла свой разворот левой ладонью. Рука была узкой, с коротко стриженными ногтями, покрытыми дешевым прозрачным лаком. На костяшке указательного пальца виднелась старая, уже желтеющая мозоль от турника.

— Нет, — сказала она.

Коля улыбнулся. Улыбка была красивой, но в ней не было ни капли веселья.

— Ты не поняла, — прошипел он. — Это не просьба, Ань.

— Я поняла, — она не убрала руку. — Но у меня нет.

— Чего нет? Мозгов? — хохотнул он, оглядываясь на класс в поисках поддержки. Класс молчал.

— У меня нет черновика, — ровно сказала Анюта. — Я сразу в чистовик.

Это была ложь. В парте, под стопкой учебников, лежал ее черновик. Но она не могла отдать его Коле. Не потому, что жаль. А потому, что отдать — значило признать его право. Право въехать в рай на ее горбу.

Коля наклонился ниже. Его лицо оказалось в десяти сантиметрах от ее лица. Он рассчитывал на эффект. На то, что она испугается его запаха, его статуса, его отца.

— Ты хоть понимаешь, с кем… — начал он.

— Власов, — Анюта перебила его. Она смотрела ему прямо в зрачки, не мигая. — Если ты сейчас дотронешься до моей тетради, Валентина Петровна подумает, что ты у меня ее крадешь. И поставит тебе ноль. А твой отец узнает, что его сын настолько глуп, что не может списать химию у девчонки, которая моет полы за его рабочими.

Коля отшатнулся. Кровь отхлынула от его лица, оставив лишь красные пятна на скулах. Он ожидал страха, слез, кокетливого «ой, Коленька, только давай незаметно». Он не ожидал публичного, математически точного унижения.

Она просчитала его. Как уравнение.

— Стерва, — выдохнул он, выпрямляясь.

— Двоечник, — так же ровно ответила Анюта и опустила глаза в свою тетрадь, давая понять, что разговор окончен.

Коля, красный как рак, тяжело протопал к своей парте на «камчатке».

Анюта сидела неподвижно. Сердце колотилось где-то в горле. Она только что сожгла мост. Но, глядя на свои формулы, на стройные ряды цифр, она впервые за долгое время почувствовала не страх.

Она почувствовала вес собственного достоинства. Оно было тяжелым, как тот мешок с семенами, который мать тащила в потемках. Но оно было настоящим.



Глава 7

Июнь к полудню выжал из земли последние соки. Поле озимой пшеницы, принадлежащее Власову, стояло стеной — тугое, налитое, темно-зеленое, с серебряными прожилками. Оно гудело от зноя и миллиардов невидимых жизненных процессов. Воздух над ним дрожал, искажая горизонт, и казалось, что край земли вот-вот вспыхнет. Пахло сухой пылью, горьким соком сорняков и тем специфическим, железистым запахом, который исходит от больших денег, вложенных в землю: дорогой селитрой и химикатами.

Елена стояла в тени старой, разбитой молнией лесополосы. Ноги по щиколотку утопали в прошлогодней, слежавшейся листве. Солнце здесь не пекло, но липкий, стоячий воздух пах гнилью и влажной землей. Она держала в руках старый, выцветший рюкзак «Адидас», который казался неестественно раздутым и тяжелым.

Из-за деревьев, хрустя сухими ветками, вышел Перекупщик.

Он не был похож на деревенского барыгу. Дорогие, хоть и пыльные кроссовки, кожаная куртка в тридцатиградусную жару, цепкий, немигающий взгляд человека, который привык смотреть на мир через тонированное стекло. Он двигался плавно, по-кошачьи, и от него пахло не табаком, а синтетическим запахом новой машины.

— Опаздываешь, Лена, — сказал он вместо приветствия. Голос у него был тихий, с присвистом.
— Задержалась, — выдохнула Елена. — На ферме учет. Ветврач приходил, всё крутился возле складов. Чуть сердце не выплюнула.
— Это твои проблемы, — Перекупщик равнодушно сплюнул на землю. — Время — деньги. Показывай.

Елена молча развязала тесемки рюкзака. Она чувствовала, как по позвоночнику, между лопатками, ползет холодная капля пота.

Внутри, переложенные старыми газетами, лежали плотные вакуумные пакеты. Елена достала один. Внутри, словно золото, сияли крупные, калиброванные зерна пшеницы «Титан».

Перекупщик не стал надевать перчатки. Он взял щепоть семян, пересыпал их с ладони на ладонь. Поднес к носу. Понюхал. Затем достал из внутреннего кармана куртки крошечную черную коробочку — портативный анализатор.

Елена смотрела на это, и ей хотелось перекреститься. Она, агроном с тридцатилетним стажем, понимала в зерне больше, чем этот городской хищник в своих кожаных куртках. Но сейчас она была просто воровкой.

— Влажность в норме, — процедил Перекупщик, глядя на экранчик. — Сорт чистый. Власов на этот год всю область под «Титаном» зачистил, конкурентов хочет уделать.
— Он за каждый мешок душу вынет, — прошептала Елена, затягивая рюкзак. — Если охрана на выходе с проселка тормознет…
— Не тормознет, — оборвал ее Перекупщик. — У них сейчас пересменка. И рация у старшего барахлит, я знаю.

Он достал из другой сумки обычный, потертый мешок из-под комбикорма.
— Держи.

Елена приняла мешок. Он был подозрительно легким. Она развязала узел. Внутри, вперемешку с грязной половой и мышиным пометом, лежали деньги. Не пачками — россыпью. Смятые, потертые тысячные и пятитысячные купюры.

— Здесь тридцать, — сказал Перекупщик, застегивая куртку. — Как договаривались. По весу.
— Здесь… здесь не хватает, — Елена подняла на него глаза. В них плескался животный ужас. — Мы на сорок договаривались за мешок.
— Рынок упал, Лена, — Перекупщик улыбнулся одними губами. — Риск вырос. Охрана твоя шалит. И муж твой, говорят, трактор в кювет положил на той неделе. Пьяный? Ремонт Власову оплачивать. Так что скажи спасибо, что я вообще беру. Следующий мешок — по двадцать пять.

Он шагнул ближе. Елена инстинктивно прижала мешок к груди, как прижимают младенца.

— Ты же мать, — прошипел Перекупщик ей в лицо. — Думаешь, я не знаю, куда ты деньги тянешь? В город она собралась. Город, Лена, таких наивных на перо ставит в первый же вечер. Оставайся в своей грязи, целее будешь.

В этот момент вдалеке, со стороны асфальтовой дороги, ведущей к усадьбе, раздался звук.

Это не был рев джипа. Это был низкий, вибрирующий гул дизельного двигателя. Утробный, тяжелый.

УАЗ «Патриот» службы безопасности фермы. Белый, с грязными бортами. Он ехал не по дороге. Он шел по стерне, прямо по краю поля, поднимая за собой шлейф желтой пыли.

Перекупщик замер. Его лицо мгновенно утратило всякое выражение, став похожим на маску.
— Твою мать, — выдохнул он. — Засада.

— Они нас не видели, — залепетала Елена, цепляясь за его рукав. — Мы в лесополосе, мы…
— Они видели мою машину на трассе, — отрезал Перекупщик. — Всё, товар у тебя, расчет был. Меня здесь не было.

Он метнулся обратно в заросли, в ту сторону, откуда пришел, бесшумно растворяясь в пятнистой тени.

Елена осталась одна. С мешком денег, который внезапно стал весить тонну, и рюкзаком ворованного зерна.

Белый УАЗ медленно полз вдоль кромки поля. Елена видела голову охранника за рулем. И голову Василия Федоровича на пассажирском сиденье.

Власов не смотрел по сторонам. Он смотрел в планшет, что-то яростно листая пальцем. Но Елена знала: стоит ему поднять глаза, стоит водителю притормозить и посветить фонариком в кусты…

Она упала на колени. Не от страха — от внезапной, режущей боли в пояснице. Ноги отказались держать. Она вжалась в прелую листву, накрыв собой рюкзак с семенами. Мешок с деньгами она судорожно затолкала ногой под вывороченный корень старой ивы.

Земля пахла гнилью и мышами.

УАЗ прополз в двадцати метрах от нее. Скрипнула тяжелая подвеска. Звук двигателя на секунду изменился — машина чуть вильнула, выбирая путь между кротовинами.

Елена зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Ей казалось, что ее дыхание, громкое, как кузнечные мехи, слышно на ферме. Она смотрела на начищенные до блеска колеса «Патриота». На них налипли комья черной земли.

Машина скрылась за поворотом, в сторону старого зернохранилища.

Звук стих. Остался только стук крови в висках и треск цикад.

Елена долго не могла встать. Она лежала, обнимая рюкзак, пока ветки не начали резать ей спину. Когда она наконец поднялась, руки и колени ее были черными от влажной земли.

Она доковыляла до корня ивы, дрожащими руками выгребла мешок с деньгами. Он показался ей мокрым и осклизлым.

Тридцать тысяч. За риск, который едва не стоил ей свободы. Перекупщик сбежал, оставив ее — бабу с мешком — на съедение охране.

Она посмотрела в сторону красного кирпичного дома, едва видневшегося в дрожащем мареве.

Власов сегодня был на поле. Он проверяет свои владения. Он нюхает воздух, как волк. А она, дура, дышит в его лесу.

Следующий мешок будет стоить двадцать пять. А после этого Власов обязательно выйдет из машины. Просто чтобы посмотреть на сорняк, который вырос на его идеальном поле.


Глава 8

Июньский вечер наконец-то принес прохладу, но она была обманчивой, тяжелой, пахнущей стоячей водой и прелыми водорослями. Солнце село за кромку дальнего леса, оставив на небе лишь бледную, зеленоватую полосу заката.

Олег сидел на поваленной иве, нависающей над самым берегом заросшего пруда. Вода здесь была черной, маслянистой, и только у дальнего берега, где росли кувшинки, она еще хранила остатки дневного света.

Он не любил это место. Пруд был кладбищем деревенских надежд: здесь пили, здесь топили тоску, здесь бросали старые мотоциклы. Но Анюта попросила приехать именно сюда. Сказала, что дома отец, а ей нужно «просто помолчать».

Олег молчать не умел. Он умел вычислять.

В руках он держал старую гитару с треснувшим грифом. Инструмент был дешевым, но Олег довел его до совершенства. Струны он поставил нейлоновые, классические — они не резали пальцы и давали мягкий, бархатный звук, который не терялся в вечернем тумане.

Он играл «Канон» Пахельбеля. Математика звуков. Идеальная, повторяющаяся структура, которая успокаивала его собственный, вечно работающий мозг.

Анюта сидела рядом, на расстоянии вытянутой руки. Она сняла свои тяжелые рабочие ботинки, подтянула колени к подбородку и смотрела на воду. От нее пахло хлоркой, хозяйственным мылом и чем-то неуловимо своим, горьковатым, как полынь.

Олег закончил пассаж. Звук последнего аккорда медленно растворился в камышах.

— Почему ты никогда не поешь? — тихо спросила Анюта, не поворачивая головы.
— Слова врут, — ответил Олег. — Ноты — нет. Если частота колебаний четыреста герц, это четыреста герц. А слово «люблю» может значить что угодно. От «дай денег» до «не убивай меня».

Анюта чуть повернулась. В сумерках ее лицо казалось высеченным из бледного камня. Она долго смотрела на него. Изучающе.

— Ты всегда так говоришь? Как учебник физики?
— Только когда пытаюсь понять, почему система идет вразнос, — он положил гитару на колени.

Он смотрел на ее губы. В сумерках они казались неестественно яркими. Он видел геометрию ее лица, угол наклона шеи, пульсирующую вену на виске. Он просчитывал вероятность. Если он сейчас наклонится, если сократит дистанцию на тридцать сантиметров, какова вероятность ответной реакции?

Анюта сама сократила дистанцию. Она медленно, словно преодолевая сопротивление воды, подалась вперед.

Олег замер. Он чувствовал тепло ее дыхания. Он видел, как медленно, почти невесомо, опускаются ее ресницы.

В этот момент в кармане его камуфляжных штанов взорвался дешевой полифонией мобильный телефон.

Тишина пруда лопнула.

Олег вздрогнул. Анюта отпрянула так резко, словно коснулась раскаленной плиты. Она снова стала просто тенью, сидящей на бревне.

Олег выругался про себя. Он достал старую «Нокию». На экране горел контакт «Коля Власов».

Олег сбросил вызов. Он не собирался быть на побегушках у этого примата.

Телефон зазвонил снова. И снова. А потом экран погас, но через секунду пришла СМС.

«Зима, выручай. Заглох на дамбе. Аккум сдох. Батя голову снимет. СРОЧНО».

Олег посмотрел на Анюту. Она уже отвернулась к воде, обхватив колени руками. Поза стала закрытой, напряженной.

— Кто? — спросила она в пространство. Голос был ровным, но в нем появилась стеклянная хрупкость.
— Власов, — коротко ответил Олег, убирая телефон. — Джип заглох.

Он ожидал, что она скажет «пусть сам разбирается» или «съездим завтра». Он ожидал солидарности.

Анюта молчала секунд десять. Вечернюю тишину нарушал только писк комаров над ухом.

— У него там провода на стартере гнилые, — вдруг сказала она, глядя на темную воду. — Он на прошлой неделе через брод ездил, залил. Если не просушить, будет коротить.

Олег моргнул. Она не просто знала марку машины. Она знала техническую спецификацию поломки.

— Я физик, а не механик, — холодно сказал он. — У меня нет проводов.
— У тебя в багажнике всегда есть провода, — Анюта наконец посмотрела на него. В ее глазах не было мольбы. Там было холодное, отстраненное планирование. — Если мы сейчас поедем, через двадцать минут будем на месте. Если ты починишь ему стартер, он отстанет от меня на неделю. Он же сам не умеет. Он даже капот открывает, как гроб.

Олег смотрел на нее, и внутри него что-то щелкнуло. Та самая «трещина», о которой он боялся думать.

Он понял, что Анюта только что использовала его.

Она не хотела поцелуя. Она хотела, чтобы починили стартер. Олег с его проводами, мозгами и безотказностью был просто инструментом. Функциональной деталью. А Коля, со своим заглохшим джипом и гнилыми проводами, был «ресурсом». И чтобы этот ресурс продолжал давать ток, его нужно было обслуживать.

— Понятно, — сказал Олег. Он встал. Гитара легла на траву.
— Ты не поедешь? — в ее голосе впервые проскользнуло удивление.
— Поеду, — он застегнул куртку. — Но не ради тебя. И не ради него. Мне интересно, действительно ли там стартер, или он просто бензин забыл залить. Это физика.

Он пошел к велосипеду, прислоненному к иве.

— Олег, — окликнула она.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала она.

Это прозвучало хуже любого оскорбления. Так говорят, отдавая деньги курьеру.

Олег молча перекинул ногу через раму. Он крутил педали по темной, разбитой дороге в сторону дамбы, и холодный вектор в его груди больше не был пружиной. Он стал куском льда.

Он понял, что Анюта Громова уже сделала свой выбор. Она выбрала не любовь. Она выбрала логистику. И в этой логистике место Олега было в багажнике, рядом с проводами для прикуривания.


Глава 9

Июньская ночь была липкой и беззвездной. Низкие облака висели над крышей красного кирпичного дома так низко, что, казалось, их можно потрогать с балкона. Пахло остывающим асфальтом, выхлопными газами и сладким, удушливым дымом кальяна, который Коля заказал «как в Москве».

В доме Власовых праздновали восемнадцатилетие.

Для деревенских это был другой мир. Музыка, от которой вибрировали стекла — тяжелый, пульсирующий бас, — била по вискам, как молот. Светомузыка окрашивала дорогие обои в кислотно-зеленый и мертвенно-синий цвета. В огромном холле, где на полу лежал персидский ковер, танцевали человек пятнадцать. В основном — развязные, ярко накрашенные девчонки из райцентра и пара прыщавых парней на дорогих мопедах.

Анюта сидела на краю огромного кожаного дивана. Она была здесь единственным инородным телом.

На ней было платье. То самое, леопардовое, которое Ольга выцыганила у своей матери, соврав, что идет на выпускной. На Ольге оно сидело как мешок. На Анюте, с ее тонкой костью и длинными ногами, оно выглядело вызывающе, дорого и совершенно чужеродно.

— За Колю! — Ольга вскинула бокал с чем-то ярко-голубым. — Чтобы он всегда был на высоте!

Она сунула бокал в руку Анюте.

— Пей, — прошипела Ольга ей на ухо. — Это «Голубая лагуна». Вкусно. Пей, кому говорят.

Анюта сделала глоток. Жидкость была приторной, химической и огненной. Она обожгла горло.

— Я не пью, — попыталась отстраниться Анюта.
— Сегодня пьешь, — Ольга держала ее за запястье мертвой хваткой. Ее глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас блестели нездоровым, лихорадочным огнем. — Сегодня ты моя лучшая подруга. Сегодня мы веселимся. Коля хочет, чтобы ты расслабилась.

Коля сидел в огромном кресле напротив. Он уже был пьян. Не весело, а тяжело, по-животному. Галстук-бабочка съехал набок, рубашка расстегнута на две пуговицы. Он смотрел на Анюту мутным, немигающим взглядом.

— Громова… — язык у него заплетался. — Иди сюда.

Ольга тут же вскочила.
— Я сама! — весело крикнула она, подхватывая Анюту под локоть. — Мы сейчас танцевать будем!

Музыка сменилась на что-то медленное, тягучее, с надрывным женским вокалом. Ольга вытащила Анюту на центр холла, прямо под слепящий луч стробоскопа.

— Прижмись, — скомандовала Ольга. — Ближе.

Она положила голову Анюте на плечо. От Ольги пахло дешевыми сладкими духами и потом.
— Ты чего как палка? — Ольга больно ущипнула ее за бок. — Коля смотрит. Улыбайся. Положи ему руку на шею, когда он подойдет.

— Он не подходит, — Анюта попыталась отстраниться, но комната вдруг начала медленно плыть перед глазами. Сладкий коктейль на голодный желудок — плохая идея. Ноги стали ватными.

— Расслабься, — Ольга больно вцепилась пальцами в ее бедро. — Ты же хочешь в город? В универ? Думаешь, тебе там мед нальют? Там такие, как Коля, — это валюта. Потанцуешь с ним сегодня, завтра он твой джип водить пустит.

Анюта почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Комната качнулась. Музыка превратилась в глухой, давящий гул. Она видела размытый силуэт Коли, который с трудом выбирался из кресла.

— Мне… нехорошо, — выдохнула Анюта.

— Терпи, — Ольга тряхнула ее. — Смотри на меня. Смотри мне в глаза! Улыбайся!

Ольга что-то говорила еще, но Анюта перестала слышать. Теплая, удушливая волна накрыла ее с головой. Последнее, что она зафиксировала зрением, прежде чем ноги окончательно подкосились — это вспышка. Яркая, белая, ослепляющая вспышка телефона, направленного прямо ей в лицо.

Щелк.

Ольга отскочила от нее, как от прокаженной.
— Тихо, — прошипела она, глядя на Анюту с ужасом и восторгом. — Тихо, дура.

Анюта сползла по стене на пол. Ковер был мягким, пушистым, и это было последнее четкое ощущение. Потом наступила темнота.



Она пришла в себя от холода.

Голова раскалывалась, словно внутри перекатывался свинцовый шар. Во рту стоял вкус тухлой воды. Она лежала не на диване. Она лежала на полу, в какой-то комнате. Горел тусклый свет ночника.

Анюта попыталась сесть. Тело не слушалось.

Рядом, на огромной кровати, раскинувшись звездой, спал Коля. Он храпел — громко, с присвистом. От него пахло тем же приторным коктейлем и чем-то кислым. Его дорогая рубашка была наполовину сорвана, обнажив бледную, поросшую редкими волосами грудь.

Анюта посмотрела на себя.

Леопардовое платье было задрано почти до пояса. Чулки — те самые, капроновые, которые Ольга заставила ее надеть, — порваны на коленях.

Она попыталась одернуть подол, но пальцы не слушались. Голова кружилась.

В дверном проеме стояла Ольга.

Она не смотрела на Анюту. Она стояла спиной, освещенная светом из коридора, и что-то быстро, лихорадочно делала руками перед лицом. Слышалось тихое, механическое щелканье.

Клик. Клик. Клик.

Сердце Анюты пропустило удар, а потом понеслось вскачь, выстукивая панику. Адреналин мгновенно выжег остатки алкоголя из крови. Она села, судорожно, обеими руками одергивая платье, пытаясь прикрыть голые ноги. Ткания цеплялась за что-то, не поддавалась.

— Что ты делаешь? — голос Анюты был хриплым, чужим.

Ольга медленно опустила руку. В темноте коридора блеснул экран ее смартфона.

— Спи, подруга, — голос Ольги звучал неестественно ровно, почти ласково. — У тебя был тяжелый вечер. Коля перебрал, пришлось тебя сюда отнести. Я тебя раздела, не бойся, я ничего не видела. Ложись на кровать, если что.

Она сделала шаг в комнату.

— Не подходи, — Анюта вжалась в стену, пытаясь нащупать ногами пол. — Где мои вещи?

— Сохнут, — Ольга улыбнулась. Улыбка была похожа на трещину в фарфоре. — Ты же… танцевала. Коля тоже. Вы так смешно смотрелись. Я пару кадров сделала. На память.

Клик.

Ольга снова подняла телефон. Она снимала. Снимала Анюту — растрепанную, в порванном платье, сидящую на полу в чужой спальне, с ужасом в глазах.

— Ольга, прекрати, — прошептала Анюта. — Удали.

— Или что? — Ольга подошла ближе. Она нависла над ней. — Расскажешь всем, что лучшая подруга тебя споила и бросила с парнем? Думаешь, тебе поверят?

Она опустилась на корточки. Теперь их лица были на одном уровне.

— А теперь слушай меня, — Ольга перешла на шепот. — Ты сейчас встанешь. Тихо. Как мышь. Пойдешь в ванную. Умоешься. И через пять минут выйдешь в зал с улыбкой. Будешь пить шампанское. Будешь сидеть рядом с Колей. Будешь смеяться его шуткам.

— Зачем? — выдохнула Анюта.

— Потому что завтра, — Ольга ткнула холодным стеклом экрана в ключицу Анюте, — эти фото, — она кивнула на телефон, — увидит вся школа. А потом их увидит Олег. Я напишу ему лично. «Посмотри, твоя правильная Анюта трахается с Колей на полу, пока ты чинишь его джип».

Анюта закрыла глаза. Мир снова поплыл, но теперь это был не сладкий дурман, а черная, ледяная бездна.

— А если я… — начала она.
— А если ты что-то скажешь Коле, — Ольга перебила ее, — я скажу его отцу, что ты его изнасиловала. Ты. Пьяная. Влезла в его дом. В его постель. Думаешь, Власов-старший будет разбираться? Твою мать посадят за мешок зерна, который она украла, а тебя — в колонию. Вы с ней на соседних нарах встретитесь. Поняла?

Ольга встала. Поправила идеальную укладку.

— У тебя десять минут, — бросила она через плечо, выходя из комнаты. — И не вздумай смыть косметику. Ты должна выглядеть счастливой.

Клик.

Дверь закрылась. Щелкнул замок.

Анюта осталась одна. В чужом доме. В порванной одежде.

Она медленно сползла на пол, подтянула колени к груди и беззвучно заплакала. Она плакала не от стыда. Она плакала от того, что понимала: Ольга права. Им некуда бежать.

Точка падения — это не когда ты касаешься дна. Это когда ты понимаешь, что дна нет, и под тобой — только бесконечная, черная пустота.


Глава 10

Июль в Нечерноземье — это запах горящего торфа и гудящие от зноя провода. Воздух стал густым, тяжелым, его можно было резать ножом. Дождей не было третью неделю. Земля пошла глубокими черными трещинами, похожими на шрамы.

Анюта сидела на автобусной остановке. Железный козырек раскалился так, что к нему нельзя было прислониться. Она ждала рейсовый «ПАЗик», который ходил раз в полтора часа. Свой «Урал» она оставила ржаветь у забора — после того вечера у нее не было сил крутить педали. Каждое движение требовало воли, которой больше не осталось.

В кармане ветровки лежал телефон. Старый, кнопочный. Мать настояла, чтобы она взяла его с собой — «мало ли, сломаешься в поле». Анюта ненавидела этот телефон. Ненавидела то, как он молчал.

В школу она не пошла. Не смогла переступить порог.

Это случилось в восемь утра.

Она проснулась от того, что телефон завибрировал на тумбочке. Раз, другой, десятый. Непрерывно.

Анюта взяла его дрожащими пальцами.

Входящее сообщение.
Чат: «11 "Б" (Выпуск)».
Отправитель: «Лёлик_Секси» (Ольга).

«Девки, держитесь за стулья. Громова-то наша не такая уж и недотрога. Кто знал, что она так умеет?»

Ниже было фото.

Анюта не закричала. Она просто выронила телефон. Он стукнулся о деревянный пол глухо, как камень.

На экране была она. На полу. В леопардовом платье. Рядом с Колей. Кадр был снят так, что в фокусе были ее задравшаяся юбка, его расстегнутая ширинка и ее рука, безвольно лежащая на его колене. Это было не порно. Это было хуже. Это была документальная съемка ее падения.

Она подняла телефон. Пальцы не попадали по кнопкам.

Сообщения сыпались градом.

«Воу, Коля теперь на джипе, а она пешком? По любви или по бартеру?»
«Я всегда знала, что она на Власова слюни пускает. Просто ждала, пока мать мешок зерна украдет, на билет накопит».
«Мать в тюрягу, дочка под Власова. Семейный подряд».

Анюта смотрела на эти буквы, и они плыли перед глазами. Ольга не просто отправила фото. Она написала сопроводительный текст. Текст, бьющий по самому больному — по матери, по деньгам, по мечте.

Она встала. Прошла на кухню. Мать гремела кастрюлями, напевая что-то под нос. У нее было хорошее утро — Власов-старший закрыл глаза на пропажу, выдав премию «за усердие».

— Мам, — голос Анюты был похож на скрежет. — Меня сфотографировали.

Мать обернулась, вытирая руки о фартук. Увидела лицо дочери. Увидела телефон.

Она не стала спрашивать «кто» или «как». Она села на табурет, и лицо ее мгновенно осунулось, постарело на десять лет.
— Стерва, — выдохнула она. — Я ей ноги вырву.
— Поздно, — Анюта опустилась на пол, прямо на липкий линолеум. — Она всем отправила.

К обеду фотографии были в каждом телефоне района.

В школьном чате, который Анюта не удалила только потому, что не знала как, творилась вакханалия. Ольга, сменив ник на «Сваха_Райцентра», дирижировала этим хором. Она подливала масла в огонь: «А видели, как Олег Зимин вчера ее джип толкать помогал? Вот это любовь! А она в это время...»

Олег.

Анюта посмотрела на экран.
Олег был онлайн.
Он видел всё. И фото, и подписи Ольги.

Она написала ему. Впервые за два года.
«Олег. Это не то, что ты думаешь. Я объясню».

Три серые галочки — «прочитано».

Прошла минута. Пять. Десять.

Затем статус сменился на «печатает…».

Сердце Анюты, которое, казалось, превратилось в кусок угля, болезненно дернулось. Он ответит. Он умный. Он поймет, что это монтаж, шантаж, что она была пьяна…

Пришло сообщение.
«Я ничего не думаю, Аня. Мне всё равно».

Сообщение было сухим, как протокол. В нем не было ни злости, ни ревности. Только абсолютный, математический ноль.

«Твоя личная жизнь — это векторы сил, которые меня не касаются».

Он удалил ее из контактов. В чате напротив его имени появилась надпись «Удалил аккаунт».

Это было страшнее криков. Крик — это эмоция. А это была смерть. Социальная эвтаназия. Он просто стер файл, который начал выдавать ошибку.

Анюта сидела на остановке. Солнце палило нещадно. Мимо проехал джип Коли. Он не остановился. Он даже не посмотрел в ее сторону. Но он нажал на клаксон. Длинный, издевательский гудок. Победный клич хищника.

Из-за угла вышла Ольга. Она шла в сторону магазина. На ней было новое, ярко-желтое платье. Увидев Анюту, она замедлила шаг. Улыбнулась. Помахала рукой.

Это было не злорадство. Это было приветствие королевы, проходящей мимо нищенки. Ольга добилась своего: она была наверху, а Анюта — в грязи. И самое страшное, что Анюта действительно была в грязи. Фотографии не лгали. Да, ее опоили. Да, ее раздели. Но на фото была она.

Подъехал старый, дребезжащий «ПАЗик». Дверь с шипением открылась.

Анюта поднялась. Ноги были ватными.

— Проходи, дочка, — хрипло сказала кондукторша, единственная, кто не смотрел на нее в классе как на грязь. — Садись, не стой.

Анюта прошла в конец салона, на самое заднее сиденье. Пахло бензином, потом и чужими жизнями.

Она посмотрела в окно. На обочине, в трещине пересохшей земли, рос единственный желтый цветок — пижма. Упрямый, горький, никому не нужный.

Автобус тронулся.

Анюта закрыла глаза. Она больше не была Анюта Громова, надежда химико-биологического класса. Она была «девушкой на джипе». Она была дочерью воровки. Она была телом на полу в спальне Коли Власова.

И Олег Зимин, единственный человек, который видел в ней формулу, теперь видел только ошибку. Ошибку, которую он удалил.


Глава 11

Июль в кабинете Василия Федоровича Власова пах озоном и властью.

Кондиционер работал на полную, вымораживая воздух до плюс восемнадцати. За окном плавился асфальт и дрожало марево, а здесь, в башне из стекла и бетона, построенной посреди старого скотного двора, царил ледяной, стерильный порядок.

Власов сидел в кресле из дорогой, потрескивающей кожи. Он не читал отчет. Он смотрел на цифры, и они складывались в его голове не в убыток, а в личное оскорбление.

На столе перед ним лежала распечатка инвентаризации. Главный агроном, бледный как полотно, стоял навытяжку у окна, боясь пошевелиться.

— «Титан», — Власов произнес это слово тихо, почти ласково, но от этого звука у агронома по спине потекла ледяная струйка пота. — Репродукция «Элита». Высев двести гектаров.

Он поднял глаза на мужчину.

— По документам со склада отгружено двести тонн. — Власов сделал паузу, постукивая по столу тяжелым золотым «Паркером». — А в землю, по данным со спутника и дронов, легло сто восемьдесят.

— Василий Федорович, возможно… возможно, погрешность весов на элеваторе… — пролепетал агроном. — Или вымывание дождями в низинах, мы же фиксировали ливни в июне…

— Вымывание? — Власов медленно положил ручку. На его пальце блеснул массивный перстень-печатка. — Дожди, говоришь?

Он нажал кнопку селектора на столе.
— Михалыча ко мне. Срочно.

Агроном сглотнул. Михалыч был начальником службы безопасности. Бывший начальник уголовного розыска из области. Человек, который смотрел на людей не как на сотрудников, а как на подозреваемых.

Михалыч вошел через две минуты. Он не стучал. Он двигался бесшумно, несмотря на свои сто с лишним килограммов веса. Одет он был не в форму, а в дорогую гражданскую рубашку, которая, казалось, вот-вот треснет на плечах.

— Звали, Василий Федорович? — голос у него был тихий, с песочком.

— Звал, — Власов кивнул на агронома. — Вот, Иван Сергеевич утверждает, что у нас удобрения дождями смыло. Сорок тонн «Титана» испарились.

Михалыч перевел свой немигающий, тяжелый взгляд на агронома. Тот вжался в подоконник.

— Иван Сергеевич, — сказал Михалыч. — Вы когда последний раз в поле были? Не из окна джипа, а ногами? Дождь не смывает гранулят. Он его в почву втаптывает. Если его нет в почве — значит, его нет на складе. А если его нет на складе, значит, его кто-то вынес.

— Я… я проверю накладные… — пискнул агроном.

— Сядь, — отрезал Власов. — Не позорься.

Агроном упал в кресло для посетителей.

Власов откинулся на спинку. Он смотрел не на начальника охраны, а сквозь него.
— Сорок тонн, Михалыч. Это не мешок зерна, который пьяный тракторист теще в сарай завез. Это промышленный объем. Это фура. Это накладные. Это подписи.

— Или сговор, — спокойно добавил Михалыч.

— Именно, — Власов сцепил пальцы в замок. — У меня на ферме работает сто двадцать человек. Из них тридцать имеют доступ к складу. Но удобрения — это специфический товар. Их не понесешь на рынок продавать. Значит, есть перекупщик. Есть логистика.

Михалыч достал из внутреннего кармана блокнот в кожаном переплете. Дорогой, почти как у хозяина.
— С кого начинаем?

— С тех, кому это нужнее всего, — Власов усмехнулся уголком рта. — У нас в бухгалтерии есть список заявок на материальную помощь. Кто там у нас самый несчастный?

Пальцы Михалыча быстро забегали по строчкам.
— Громова. Елена Сергеевна. Уборщица в правлении. Муж — тракторист. Сын — дебил, дочь — отличница, хочет в город.

— Громова, — Власов покатал фамилию на языке, как дешевую конфету. — Елена… Агроном по образованию, если я не путаю. До декрета еще на старых складах работала, всё про удобрения знала.

— И живет она, — Михалыч поднял глаза от блокнота, — аккурат на границе с лесополосой, где в прошлом месяце «Нива» охраны в грязи утопла. Там проселок есть старый, камеры его не берут, слепая зона.

Власов прищурился.
— Слепая зона, значит.

— Я проверю, — Михалыч убрал блокнот. — Тихо. Понаблюдаем за домом. Поставим наружку. Если она носит мешки, мы ее возьмем с поличным.

— Нет, — Власов резко подался вперед. Кресло скрипнуло.

Михалыч замер.

— Никаких «с поличным», — медленно, по слогам произнес Власов. — Мне не нужен суд. Мне не нужна грязь в районе. «Сельский олигарх судит мать-одиночку за мешок селитры» — отличная статья в местной газете.

Он встал. Подошел к панорамному окну. Отсюда, с высоты третьего этажа, ферма была видна как на ладони. Идеальные квадраты полей, нитки дорог, точки комбайнов. Его империя.

— Я хочу знать, кому она несет, — сказал он, не оборачиваясь. — Кто этот перекупщик. Он мне нагадил на ковер. Он залез в мой карман.

— Понял, — кивнул Михалыч. — Выявим всю цепочку.

— И еще, — Власов обернулся. Глаза его были холодными, как зимнее небо. — Дочь. Анюта. Она в этом году в город собралась. В институт.

— Помню. Вы, кажется, интересовались ее успехами, — осторожно заметил Михалыч.

— Интересовался, — подтвердил Власов. — А теперь передумал. Если мать пойдет по статье, дорога в город для девочки закроется. У нее будет условный срок. Ни один приличный вуз не возьмет.

Михалыч молча ждал.

— Сделай так, — Власов вернулся к столу, взял распечатку инвентаризации и медленно разорвал ее пополам. — Пусть девочка никуда не едет. Сделай ей «тихую жизнь». Чтобы она сама захотела остаться здесь. Навсегда. Рядом с нами.

— Как пожелаете, — бесстрастно ответил Михалыч.

— Свободен, — бросил Власов, уже набирая номер на телефоне. — И Иван Сергеевич, — он посмотрел на съежившегося агронома, — вы уволены. По статье. За халатность. Чтобы другим неповадно было спутать сорок тонн с погрешностью весов.

Когда за начальником охраны закрылась тяжелая дубовая дверь, Василий Федорович сел в кресло и закрыл глаза.

Он не был зол. Он был разочарован. Как коллекционер, нашедший в своей коллекции подделку.

Елена Громова думала, что она умная. Она думала, что обкрадывает слепую систему. Но она обкрадывала его. А Власов не любил, когда трогают его вещи.

И он уже знал, как именно он заставит Анюту Громову заплатить за каждый украденный килограмм «Титана».

Глава 12

Июль в Нечерноземье высох до состояния пороха. Трава вдоль проселочной дороги, по которой Анюта каждое утро ездила в райцентр, стала белесой и острой, как стекло. Воздух дрожал над раскаленным гравием, и каждый звук — треск кузнечика или стук камня о спицу велосипеда — казался оглушительным.

Анюта крутила педали «Урала». Тяжелая сумка с учебниками и сменной формой репетитора била по спине в такт движению. После того вечера на дне рождения Коли она перестала прятаться. Ей было все равно. Позор Ольги сделал ее невидимой для одних и мишенью для других. Школьный автобус по-прежнему не ходил, и этот разбитый проселок был ее единственной артерией, связывающей ее с мечтой о городе.

Она выехала из-за поворота, из прохладной тени лесополосы на открытое пространство. Впереди, метрах в трехстах, через небольшую, но глубокую балку, был переброшен старый деревянный мост. Просто два толстых бруса, на которые набросаны доски, скрепленные ржавой проволокой.

Обычно она проезжала его, не глядя вниз, в заросший камышом ручей.

Но сегодня мост выглядел иначе.

Перед ним, прямо на дороге, стоял новенький, ослепительно-желтый экскаватор «JCB». Он выглядел здесь, посреди дикой жары и пыли, как марсианин. Рядом с ним курил, облокотившись на ковш, мужик в грязной оранжевой жилетке.

А метрах в десяти от моста, перегородив и без того узкий проселок, стоял черный «ЛендКрузер».

Анюта нажала на тормоз. Резина взвизгнула по гравию.

Из джипа неспешно выбрался Василий Федорович Власов. На нем не было дорогого костюма. Он был в простых брезентовых штанах, высоких охотничьих ботинках и легкой летней куртке. Одежда для полевых работ. Одежда хозяина.

Он не посмотрел на Анюту. Он смотрел на мост.

— Василий Федорович? — голос Анюты прозвучал хрипло. Во рту мгновенно пересохло.

Власов медленно повернул голову. Его лицо, обычно гладкое и холеное, было покрыто слоем серой пыли, а на лбу блестела полоска пота. Но глаза — маленькие, прозрачные глаза — были чистыми и холодными.

— Анюта, — он кивнул ей, как старой знакомой. — Здравствуй.

— Что… что случилось? — она кивнула на экскаватор. — Почему техника?

Власов достал из кармана пачку сигарет, неторопливо размял одну пальцами, прикурил от блестящей зажигалки. Он никуда не торопился.

— Ремонт, — сказал он, выпуская дым. — Инспекция из района была. Сказали, балка гнилая. Если твой велосипед провалится — мне же отвечать. Техника безопасности.

— Но я… я в школу опаздываю, — Анюта крепче вцепилась в руль. — У меня сегодня консультация по химии. Репетитор.

— Химия, — Власов усмехнулся краем рта. — Это хорошо. Только вот незадача. Комиссия сказала: эксплуатация объекта запрещена. Полный демонтаж настила. До устранения.

— На сколько? — прошептала Анюта.

— Ну… — Власов посмотрел на желтого монстра, потом на небо. — Брус нужно везти из области. Смолу, гудрон… Недели две. Может, три. Как дожди пойдут.

Три недели. Первая контрольная в августе. Если она пропустит цикл с репетитором, если не сдаст пробный ЕГЭ на проходной балл, мать не сможет наскрести на «стимулирующий балл» для приемной комиссии. Все. Тупик.

— Здесь есть объезд, — вдруг сказал Власов. Он кивнул куда-то в сторону, в поле. — Через старую силосную яму. Километра четыре крюк. По стерне. Твой «Урал» выдержит.

Анюта посмотрела туда. Старая дорога была заросшей. Это означало четыре километра по адской жаре, по кочкам, где «Урал» будет вязнуть, а сумка с книгами будет отбивать почки. Она не успеет.

— Зачем? — выдохнула она. — Зачем вы это делаете?

Власов наконец посмотрел на нее прямо. Он сделал шаг вперед. От него пахло табаком, одеколоном и сухой землей.

— Я ничего не делаю, Анюта, — сказал он тихо, почти ласково. — Это техника. У нее наряд-допуск. Я просто не стал подписывать бумагу об отмене работ, когда узнал, что по этой дороге ездишь ты.

Он подошел к ее велосипеду. Анюта не отодвинулась. Ноги стали ватными.

Власов протянул руку и небрежно, двумя пальцами, щелкнул по замку ее сумки.

— Репетитор, значит, — протянул он. — Думаешь, ты умнее всех? Думаешь, если сдашь этот свой ЕГЭ, то сядешь в поезд и уедешь? Будешь там… в белых колготках ходить?

— Это мое право, — голос Анюты дрогнул, но она заставила себя смотреть ему в глаза.

— Право? — Власов рассмеялся, но в смехе не было веселья. — Твое право, Анюта, заканчивается там, где начинается мой интерес. Твоя мать, — он понизил голос до шепота, — она умная. Она по горсточке, по мешочку… Но «Титан» — это не горсточка. Это хищение в особо крупных. А ты думала, я не знаю, куда она деньги носит?

Анюта почувствовала, как пол уходит из-под ног. Он знает.

— Я ее не сдам, — сказал Власов. — Пока. У меня на нее папочка пухлая лежит. Михалыч уже нары нарытые считает. Но я человек добрый. Я могу забыть про тот мешок. И про тот, что она завтра понесет.

Он сделал паузу, наслаждаясь ее ужасом.

— Я просто хочу, чтобы ты поняла, девочка. Твоя мать — воровка. А дочь воровки в городе никому не нужна. Там своих чистеньких хватает. Твоя дорога в город, Анюта, — он кивнул на перекопанный мост, — сейчас лежит на дне этой балки. Вместе с досками.

Он бросил окурок в пыль, растер его носком дорогого ботинка.

— Поезжай через силосную яму, — бросил он через плечо, возвращаясь к джипу. — Если упадешь и сломаешь ногу — скорая к тебе не проедет. Моста-то нет.

Двигатель «Крузера» заурчал. Власов уехал, оставив после себя запах гари и абсолютную, звенящую тишину.

Мужик у экскаватора сплюнул и полез в кабину. Желтый ковш медленно, с гидравлическим воем, опустился. Зубья ковша вгрызлись в сухую землю обочины прямо перед мостом и вырвали первый пласт дерна.

Анюта смотрела, как он роет ей могилу. Не ей лично. Ее будущему.

Она села на велосипед. Повернула руль в сторону заросшей дороги, ведущей через силосную яму. Солнце било в спину, толкая ее прочь от школы, прочь от города, обратно в деревню.

Она проехала метров сто, прежде чем поняла, что плачет. Слезы были горячими и бесполезными, они мгновенно высыхали на лице, оставляя на щеках белые соленые разводы.

Власов не просто перекопал дорогу. Он отрезал ей кислород.


Глава 13

Кондиционер в гостиной Власовых работал на пределе, но Коля все равно обливался потом. Он сидел в кресле, закинув ноги в дорогих кроссовках на стеклянный столик, и нервно крутил в пальцах ключи от джипа. Металл тихо позвякивал о массивный брелок.

Анюта стояла посреди комнаты. Она чувствовала себя насекомым, которое рассматривают под лупой. После поездки через силосную яму — четыре километра по адскому пеклу, где стерня до крови изрезала икры, а пыль скрипела на зубах — она зашла в дом, чтобы просто попросить воды. Охрана на въезде даже не спросила пропуска. Имя «Громова» теперь открывало здесь двери.

— Значит, через яму ездила? — Коля ухмыльнулся, обнажив крупные, неровные зубы. — Батя сказал, ты упрямая. Я думал, сломаешься на второй день.

Анюта молчала. Она смотрела на свои руки. На ладонях вздулись пузыри от велосипедного руля, кожа была черной от въевшейся грязи. Она стояла в этом мраморно-хрустальном холле как призрак из другого, грязного мира.

— Чего молчишь? Язык проглотила? — Коля подался вперед. От него пахло мятой и дорогим табаком. — Или репетитор твой в городе не принимает грязнуль?

— Мне нужно в школу, — голос Анюты был хриплым. — Завтра контрольная по органике. Если я не сдам…

— Да плевать на твою органику, — отмахнулся Коля. — Мне Ольга скинула видос, как ты через канаву этот рыдван свой перла. Батя, кстати, ржал. Говорит, порода видна, не брезгливая.

Анюта подняла на него глаза. В них не было слез. Там была пустота. Та самая, что открылась на дне в день ее рождения.

— Зачем я здесь, Коля? — тихо спросила она. — Если твой отец хочет, чтобы я завалила ЕГЭ, просто скажи. Я перестану ездить.

Коля перестал крутить ключи. Он встал. Ростом он был выше ее на голову, и в полумраке комнаты, освещенной только подсветкой бара, его фигура показалась ей огромной.

— Батя — дурак, — неожиданно серьезно сказал он. — Он думает, что если перекопает дорогу, ты станешь его. Будешь сидеть в деревне, ждать, пока он тебя в свою постель потащит вместо матери.

Анюта вздрогнула. Холод, который до этого сковывал только спину, пополз к сердцу.

— Он не за этим… — начала она.

— За этим, — отрезал Коля. — Он хищник, Ань. А ты на его территории. Но я — не он.

Он подошел к бару, достал бутылку колы. Пальцы у него чуть заметно дрожали.

— Я хочу, чтобы ты была моей, — сказал он, не оборачиваясь. — По-настоящему. Чтобы ты села в эту машину, — он кивнул в сторону окна, где за стеклом поблескивал черный джип, — и сама взяла меня за руку.

Он повернулся. В его глазах, обычно наглых и пустых, сейчас плескалось что-то похожее на мольбу.

— У меня условие, — Анюта сделала шаг назад.

— Никаких условий, — Коля шагнул к ней. — Ты просто соглашаешься.

— Выслушай, — Анюта выставила вперед руку, упершись ладонью в его грудь. Ткань его рубашки была холодной от кондиционера. — Мне нужно сдать химию. Мне нужно, чтобы кто-то сдал за меня математику. Базу. Я гуманитарий, я не вытяну логарифмы, а мне нужен средний балл. И мне нужно, чтобы ты возил меня в школу. Каждый день. Через твой двор, через главный въезд. Чтобы Власов-старший видел.

Коля нахмурился.

— Ты хочешь, чтобы я был твоим таксистом?

— Я хочу, чтобы ты был моим прикрытием, — жестко сказала Анюта. — Сделка. Ты возишь меня. Твой человек — этот… как его, староста, который на медаль идет?.. пусть решает мне контрольные по математике. А я…

Она запнулась. Горло сжалось.

— А ты? — Коля дышал ей в лицо.

— А я буду твоей девушкой, — выдавила она. — На людях. В школе. На вечеринках. Я буду держать тебя за руку. Я буду сидеть в твоей машине.

Коля замер. Он смотрел на нее так, словно она только что выдала сложнейшую теорему.

— Ты… ты будешь со мной? — переспросил он недоверчиво.

— Притворяться, — уточнила Анюта. — Это работа. Ты мне — доступ к городу и оценкам. Я тебе — статус. Тебе же нужно утереть нос Ольге? Она ждет, что ты будешь за ней бегать. А ты появишься с «правильной» Громовой. Это ударит по ней больнее, чем любые фото.

Коля медленно улыбнулся. Это была страшная, хищная улыбка. Он наконец-то понял правила игры.

— Ты торгуешься, — прошептал он с восхищением. — Батя перекопал тебе дорогу, а ты строишь платную эстакаду.

— У меня нет выбора, — ровно ответила Анюта. — Либо я еду с тобой, либо я гнию в этой деревне, пока мою мать не закопают рядом с отцом.

— Батя тебя не простит, — предупредил Коля. — Если он узнает, что я вожу тебя…

— Не узнает, — Анюта покачала головой. — Мы будем делать вид, что прячемся. Ты будешь «забирать» меня за километр до дома, у лесополосы. Мы будем ссориться на людях. Мы будем идеальной мыльной оперой.

Коля рассмеялся. Громко, от души. Впервые за весь разговор в его голосе не было злобы. Только азарт.

— А ты стерва, Громова, — сказал он с нежностью. — Настоящая стерва.

Он подошел к ней вплотную. Анюта не отстранилась. Она стояла, вытянувшись в струну, готовая принять удар.

Коля не ударил. Он взял ее грязную, исцарапанную руку — ту самую, что вцеплялась в руль «Урала» — и поднес к губам.

Его губы были сухими и горячими. Он поцеловал ее костяшки.

— По рукам, — сказал он. — С завтрашнего утра.

Он отпустил ее руку и пошел к выходу.

— И, Ань, — он обернулся в дверях. — Математика — это фигня. Мой оболтус-одноклассник решит. Но химию… Валентина Петровна не дура. Там за тебя придется реально впрячься.

— Значит, найми Валентине Петровне репетитора для меня, — бросила Анюта ему в спину. — Из Москвы. По видеосвязи.

Коля застыл. Потом снова расхохотался и вышел, громко хлопнув дверью.

Анюта осталась одна в огромной, холодной гостиной.

Она поднесла руку к лицу. Место, которого коснулись его губы, горело. Она пахла его одеколоном.

Она только что продала свое тело, свое время и свою репутацию. Но она купила билет. Билет в школу.

Она посмотрела в окно. Там, в гараже, за бронированным стеклом, стоял черный джип. Машина дьявола.

Анюта подошла к бару, налила себе полный стакан колы со льдом и залпом выпила. Лед обжег разбитую о камни силосной ямы губу.

Вкус был мерзким. Но это был вкус выживания.


Глава 14

Августовская ночь была черной, густой и абсолютно глухой. Ни сверчков, ни лягушек — только сухой, надсадный треск цикад, от которого вибрировали зубы. Ферма спала, залитая мертвенно-белым светом мощных галогеновых прожекторов.

Елена чувствовала себя призраком в этом царстве стекла и бетона.

Она знала расписание охраны лучше, чем «Отче наш». Михалыч был профи, но он работал с людьми, а люди на ферме были ленивы. Пересменка длилась ровно семь минут. Старый охранник у складов номер четыре всегда уходил на обход периметра на три минуты раньше, чтобы успеть покурить у ворот до прихода молодого.

Семь минут.

Елена вытащила из-за спины тяжелый, плотно набитый мешок. Пятьдесят килограммов элитного «Титана» в вакуумной упаковке. Он оттягивал руки так, что суставы хрустели.

Она была в тени. В мертвой зоне между складом готовой продукции и забором, где камеры перекрывали друг друга, создавая слепое пятно размером с могилу.

Четыре мешка она уже перебросила через забор. Там, в лесополосе, их ждал Перекупщик. Вернее, его пустой «УАЗ». Самого Перекупщика Елена не видела уже неделю — он прислал вместо себя молчаливого, страшного парня с пустыми глазами, который только кивал и забирал товар.

Пять минут.

Она подтащила пятый, последний мешок. Деньги. Тридцать тысяч. На репетитора из Москвы, на взятку в приемной комиссии, на съемную комнату. На спасение Анюты.

Елена ухватилась за край мешка, напрягла спину и с хрипом перевалила его через трехметровый бетонный забор, увитый колючей проволокой «Егоза».

Мешок беззвучно упал в траву с другой стороны.

Она перевела дух. Осталось только уйти.

— Стоять.

Голос не был громким. Но он прозвучал прямо у нее над ухом.

Елена замерла. Сердце, которое только что билось как молот о наковальню, пропустило удар и рухнуло куда-то в ледяную пропасть.

Она медленно, очень медленно повернула голову.

В тени склада, прислонившись плечом к бетону, стоял Василий Федорович Власов.

На нем не было куртки. Только черная футболка, обтягивающая тяжелый торс, и свободные штаны. Он не прятался. Он стоял под светом прожектора, и от этого его фигура казалась еще массивнее. Он курил. Огонек сигареты был единственным живым цветом в этой черно-белой ночи.

— Пятый мешок, Лена, — сказал он спокойно, выпуская дым. — Ты становишься расточительной. «Титан» нынче дорог.

— Я… я не… — язык не слушался.

— Не ты? — Власов усмехнулся. — А кто? Мыши? У мышей нынче агрономическое образование?

Он оттолкнулся от стены и шагнул к ней. Елена инстинктивно попятилась, но уперлась спиной в забор.

Он подошел вплотную. От него пахло не одеколоном, а сухим, жарким запахом степи и власти. Он был выше ее на две головы.

— Михалыч, — не оборачиваясь, бросил Власов в темноту.

Из-за угла склада шагнул начальник охраны. В руках он держал тот самый пятый мешок. Он бросил его к ногам Елены.

— На складе не досчитались десяти мешков за месяц, — ровным голосом доложил Михалыч. — Мы взяли ее на пятом. При себе — пусто. Дома — тайник. Там еще около двух миллионов. Мелочью.

Два миллиона. Елена почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Тюрьма. Лет десять. Анюта останется одна.

— Замечательная логистика, — Власов пнул мешок носком дорогого ботинка. — Прямиком к Перекупщику. Кстати, мы его тоже взяли. Он сейчас в моем подвале рассказывает, кто в районе готов купить ворованное зерно по цене золота.

Елена закрыла глаза. Всё. Конец.

— Я ее в полицию? Или сразу в расход? — спросил Михалыч. В его голосе не было ни злорадства, ни сочувствия. Только вопрос целесообразности.

— Никуда ты ее не поведешь, — не оборачиваясь, ответил Власов. — Иди, проверь западный периметр.

Михалыч молча кивнул и растворился в темноте так же бесшумно, как и появился.

Елена открыла глаза. Власов стоял перед ней, засунув руки в карманы.

— Ты думала, я не узнаю? — спросил он тихо. — Ты думала, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как ты дышишь, когда я прохожу мимо?

— Я не смотрела… — прошептала она.

— Смотрела, — он шагнул еще ближе. Теперь их разделяли сантиметры. — Ты смотрела на меня так, будто я не человек, а спасательный круг. А я не спасаю тонущих, Лена. Я их топлю.

Он протянул руку и взял ее за подбородок. Пальцы у него были стальными, но горячими. Он заставил ее поднять голову.

— У тебя есть два пути, — сказал он. — Первый: сейчас приедет УАЗ. Тебя везут в район. Утром обыск. Твои мешки, твои отпечатки на складе, показания Перекупщика. Твоя дочь Анюта просыпается в квартире с опечатанной дверью. Ее забирает опека, потому что мать — воровка-рецидивист, а отец — труп в канаве от цирроза.

Елена захрипела, пытаясь вырваться, но его пальцы держали мертво.

— Второй путь, — продолжил Власов, не меняя тона. — Ты сейчас идешь со мной в дом. Ты принимаешь душ. Ты надеваешь то синее платье, которое я привез тебе из последней командировки. И ты ложишься в мою постель.

Елена смотрела на него, не веря своим ушам.

— В обмен, — он чуть сжал пальцы на ее челюсти, — я забываю про склад. Я забываю про Перекупщика. Я лично звоню ректору в Менделеевку и объясняю, что Анюта Громова — моя протеже. Она поступает на бюджет. А ты… ты просто будешь рядом. Там, где я скажу.

— Вы же… вы меня презираете, — выдохнула она.

— Презираю, — легко согласился Власов. — Но я хочу тебя трахнуть. А я всегда получаю то, что хочу. Это, Лена, и есть высшая справедливость.

Он отпустил ее подбородок.

— Время пошло. У тебя десять секунд, прежде чем я передумаю и выберу первый вариант.

Елена стояла, привалившись к забору. Ее руки, только что державшие миллионы, висели плетьми. Она посмотрела в сторону своего дома. Там, в старой избе, спала Анюта. Спала и видела сны о Москве, не зная, что ее мать сейчас стоит перед выбором между тюрьмой и постелью дьявола.

Елена опустила глаза. Посмотрела на свои рабочие штаны, на въевшуюся под ногти грязь.

— Свет в ванной… — голос был похож на шелест сухой травы. — Он справа или слева?

Власов улыбнулся. Это была улыбка сытого кота.

— Справа, — сказал он. — Иди. Я подожду здесь.

Он остался стоять в свете прожектора, докуривая сигарету. А Елена пошла к красному кирпичному дому, чувствуя, как с каждым шагом по гравию хрустит не только щебень, но и ее позвоночник, ее воля, ее материнская любовь.

Она шла в клетку, ключ от которой был только у него.





Глава 15

Августовская ночь пахла озоном и горячей пылью. Днем прошел короткий, злой ливень — сухой воздух впитал влагу за час, но земля под ногами оставалась мягкой, а в кюветах стояла черная, жирная вода.

Олег сидел на капоте своего «Туриста», прислонившись спиной к рулю. Велосипед лежал на траве. Олег не крутил педали. Он слушал.

Он узнал правду не из сплетен. Он узнал ее из физики процесса.

Днем он зашел в сельсовет, якобы за справкой для матери. Пока толстая секретарша Нюра искала печать, Олег смотрел в окно. На столе у председателя лежала распечатка распоряжения. Олег умел читать быстро.
«В связи с аварийным состоянием деревянного моста через балку (участок проселочной дороги "Ферма — Райцентр"), запретить сквозной проезд до 01.09. Ответственный за демонтаж настила — начальник службы безопасности Власов В.Ф.»

Аварийным мост не был. Олег проезжал по нему неделю назад. Балки были сухими.

Затем он зашел к дяде. Дядя Валера работал механиком в гараже Власова. Он был пьян, что для августа было нормой, но язык у него еще ворочался.
— Чего там Власов чудит? — как бы невзначай спросил Олег, помогая ему разбирать старый карбюратор.
— А, воля барская, — хмыкнул дядя, вытирая руки ветошью, пахнущей соляркой. — Михалыч с утра бригаду согнал. Мост на дамбе разворотили.
— Зачем? Там же ездить всем.
— Так то всем, — дядя заговорщицки подмигнул. — А Власов сказал: «Девку ту, Громову, чтоб духу на трассе не было. Умничает много, в город хочет. Пусть через яму поползает, авось пузо простудит и дома останется».

Олег молча кивнул. Он закончил с карбюратором, положил его на верстак и вышел на улицу.

Теперь он сидел в темноте и слушал ночь.

Он просчитал ситуацию еще днем, как задачу с двумя переменными.
Переменная А: Анюта. Она в ловушке. Власов перекрыл ей кислород. Если она не попадет в школу, она проиграет.
Переменная Б: Коля. Он возит ее. Но Коля — это не решение. Коля — это часть капкана. Власов-старший позволяет Коле быть «спасителем», потому что это унизительнее всего. Ездить на джипе своего тюремщика — это высшая форма рабства.

Олег посмотрел на свои руки. Мозоли от турника и гитарных струн. Он всегда считал, что его роль — быть наблюдателем. Архивариусом. Фиксировать векторы.

Но вектор движения Анюты сейчас был направлен в ноль.

Он встал. Подошел к гаражу дяди. Замок был символический — от честных людей. Олег знал, где лежит ключ.

Внутри пахло машинным маслом, резиной и смертью. Здесь стоял старый «Москвич», разобранный до рамы, и гора ржавого железа.

Олегу не нужна была машина. Ему нужен был рычаг.

Он нашел то, что искал в дальнем углу, под брезентом. Старые, толстые дубовые доски. Сороковка. Тяжелые, как свинец, сухие, как порох. Дядя Валера берег их для опалубки фундамента своего дома, но они идеально подходили для другой цели.

Олег вытащил четыре доски. Они были длиной метра по три.

Он не стал брать тачку. Он взвалил первую доску на плечо. Позвоночник хрустнул, принимая вес. Олег привык рассчитывать силы. Он знал, что если пойдет быстро — сорвет спину. Он пошел медленно, экономно, в ритме шага.

Дорога до балки заняла сорок минут.

Когда он вышел к мосту, луна наконец пробилась сквозь облака.

Власов не просто «разобрал» мост. Он его уничтожил. Экскаватор буквально выгрыз середину настила, обрушив пролеты в глубокую, заросшую камышом канаву. На том берегу, где жила Анюта, осталась лишь нелепая, обгрызенная культя из досок. На этом — пустота.

Олег сбросил доски на землю.

Он не смотрел на ту сторону, где спал дом Анюты. Он смотрел на геометрию разрушения. Ширина канавы — два метра. Глубина — полтора. Течение быстрое.

Он снял с багажника «Туриста» свой единственный тюк — брезентовую сумку, в которой лежал моток веревки, струбцины и небольшой туристический топорик.

Олег работал молча.

Он не строил мост. Мосты строят инженеры. Он создавал точку опоры.

Первую доску он положил с того берега, где стоял. Он забил топориком в край канавы две струбцины, намертво вгрызшиеся в сухую глину, и привязал к ним доску веревкой. Доска легла под углом, как трамплин, уходя вниз, в воду.

Вторую доску он взял в руки. Он не стал рисковать, пытаясь перекинуть ее. Он привязал к концу веревку, размахнулся и забросил. Дерево тяжело шлепнулось о землю на той стороне.

Он тянул. Мышцы плеч и спины горели. Доска медленно ползла по первой, как по направляющей.

Ш-ш-шкряб. Ш-ш-шкряб.

Звук разносился по спящей степи. Олег замер, прислушиваясь. Цикады на секунду затихли, словно прислушиваясь к нему, а потом запели еще громче.

Он перетянул вторую доску. Теперь у него был наклонный въезд.

Третья и четвертая доски пошли на настил. Он укладывал их плотно, одну к другой, прямо на остатки старых, чудом уцелевших опор. Он не забивал гвозди — не было времени и сил. Он вязал их намертво капроновой веревкой, продевая ее сквозь щели в гнилом бетоне опор.

Он работал сорок минут. Пот заливал глаза, рубашка прилипла к спине. Руки были в занозах и сбиты в кровь о грубое дерево.

Когда он закончил, перед ним лежала неказистая, кривая, но прочная переправа. Ширина — в две доски. Хватит, чтобы пронести велосипед.

Олег постоял, тяжело дыша, упираясь руками в колени.

Это не было рыцарством. Рыцари спасают дам, чтобы получить награду. Олег не ждал награды. Он просто восстановил баланс. Система «Анюта — Школа» была нарушена внешним фактором (Власов). Олег вернул переменную на место.

Он подошел к велосипеду. Перекинул ногу через раму.

Он не поехал сразу. Он вытащил из кармана телефон. Старый, черно-белый. Открыл заметки.

«23:40. Балка. Навесной настил. 4 доски (дуб). Веревка 15м. Струбцины 2. Ресурс исчерпан».

Он сохранил запись. Это был не подвиг. Это был протокол.

Олег нажал на педали. «Турист» бесшумно покатился по траве, выехал на новый настил. Дерево глухо застонало под весом, но выдержало.

Он был на той стороне.

Олег не посмотрел на дом Анюты. Он просто поехал дальше, в сторону райцентра, растворяясь в темноте.

Он не спас ее. Он просто убрал препятствие с ее пути. Остальное — ее уравнение.



Глава 16

Сентябрь в Нечерноземье выдался прозрачным и звонким. Воздух очистился от летнего, жирного зноя, стал хрустальным и прохладным. Он пах прелой листвой, горькой полынью и первым, едва уловимым ледяным дыханием зимы, идущим с севера.

Анюта стояла на остановке.

Это была не та ржавая будка у поворота. Это была новая, бетонная остановка на трассе, ведущей в райцентр. Ровный асфальт, желтая разметка. Мир, из которого ушла грязь.

В кармане ее тонкой ветровки лежал конверт. Плотная, дорогая бумага. Внутри — распечатка приказа о зачислении.
«Громова Анна Михайловна. Направление: Химическая технология. Форма обучения: Бюджетная. Основание: Высокие баллы ЕГЭ, рекомендация ученого совета».

Рекомендация от Валентины Петровны, которую Власов-старший так и не смог купить или запугать, сработала. Баллы за химию были высшими в районе.

Она достала телефон. Старый, кнопочный. На экране светилось сообщение от Олега, пришедшее еще ночью:
«Мост цел. Вектор свободен».

Анюта посмотрела на дорогу.

Там, где раньше был провал, зияющий черной пастью канавы, теперь лежал настил. Он был грубым. Это не был ровный, залитый бетоном мост. Это были старые, потемневшие от росы дубовые доски, плотно уложенные на опоры. На дереве виднелись свежие царапины от топора. Кто-то построил его ночью. Кто-то, кто не хотел, чтобы она знала.

Анюта провела кончиками пальцев по краю доски. Дерево было шершавым, живым.

Она услышала его раньше, чем увидела.

Низкий, сытый рокот восьми цилиндров. Джип Коли.

Он вывернул из-за поворота, блестя черным лаком в утреннем солнце. Машина остановилась в полуметре от нее. Тонированное стекло плавно поехало вниз.

Коля выглядел отдохнувшим. На нем была новая куртка, волосы аккуратно уложены.

— Ну что, студентка? — он улыбался той самой улыбкой, которая раньше заставляла ее сердце замирать, а теперь вызывала лишь чувство легкой брезгливости. — Довезти? У меня как раз окно между парами в универе образовалось. Батя тачку выделил.

Он кивнул на джип.

Анюта посмотрела на него. Она не чувствовала ни страха, ни ненависти. Только огромную, всепоглощающую усталость и ясность.

— Я на велике, — сказала она.

Коля поморщился. Его терпение, всегда бывшее тонким, как позолота, начало трескаться.
— Ань, хорош. Мы вроде договорились. Ты — моя девушка. Я решаю вопросы. Мост этот, — он кивнул на доски, — батя вчера велел починить, а то техника не ходит. Садись.

Он открыл дверь. Приглашал.

Анюта перевела взгляд на свои руки. Она вытащила их из карманов.

Это были руки ее матери. Узкие ладони, но пальцы казались высеченными из узловатого дерева. Коротко стриженные ногти. И мозоли. Жесткие, желтые, въевшиеся в кожу мозоли от велосипедного руля, от черенка лопаты в правлении, от лямок тяжелого рюкзака.

Она посмотрела на салон джипа. На кожаные сиденья, в которых можно утонуть. На запах чужого одеколона и власти.

Коля Власов не предлагал ей любовь. Он предлагал ей стать частью его интерьера. Удобным приложением к джипу.

— Спасибо, Коля, — ровно сказала Анюта. — Но у меня свои педали.

Она подошла к старому «Уралу», который стоял, прислоненный к бетонной стене остановки. Железо было холодным.

Коля вылез из машины. Он начинал злиться.
— Ты не поняла? Я сказал — садись.

Он шагнул к ней, пытаясь снова включить тот режим «хозяина», который работал на всех остальных.

Анюта перекинула ногу через раму. Ржавая цепь издала привычный, родной щелчок.

— Знаешь, в чем разница между нами, Власов? — она посмотрела на него снизу вверх, сидя в седле. — Ты ездишь, потому что у тебя есть бензин. А я еду, потому что у меня есть ноги.

Она нажала на педаль.

«Урал» тяжело, нехотя тронулся с места. Анюта встала на педали всем весом, вкладывая в этот первый оборот всю свою боль, всю украденную матерью пшеницу, все слезы в спальне Коли и все гнилые доски, которые Олег бросил через канаву.

Коля остался стоять на обочине.

— Ань! — крикнул он вслед. — Тебя в городе сожрут! Ты никто! У тебя ничего нет!

Она не обернулась. Она просто чуть сильнее надавила на педали.

Джип взревел двигателем, обдав ее горячим воздухом. Коля пошел на обгон. Он хотел напугать ее, прижать к обочине, доказать, что его мощь — это закон физики, который нельзя отменить.

Черный блестящий бок машины поравнялся с ней.

Анюта посмотрела на свои руки, сжимающие руль. На свои мозолистые, живые руки.

Она видела джип. Она видела асфальт. Она видела начало дороги, которая вела в город, к университету, к химическим формулам и честной жизни.

Она видела вектор.

Анюта Громова нажала на педаль до упора.

Ржавый, тяжелый «Урал» дернулся вперед, втягивая свое массивное тело в узкую щель между капотом джипа и бетонным отбойником. Это был невозможный, самоубийственный маневр.

Коля ударил по тормозам. Резина завизжала.

Но Анюта уже проскочила. Она вырвалась на свободную полосу.

Она не обернулась. Она летела вперед, навстречу прозрачному сентябрьскому утру. Ветер бил в лицо, вышибая остатки слез, но это были не слезы горя. Это были слезы освобождения.

Она чувствовала каждую выбоину на дороге, каждый оборот цепи, каждый удар сердца.

Мать осталась там, в деревне, в красном кирпичном доме, став любовницей хозяина. Это была ее цена. Ее сделка с дьяволом. Анюта приняла эту жертву. Она не могла ее отменить, но она могла ее оправдать.

В кармане ветровки, прижатое к груди, лежало уведомление о зачислении.

Анюта въехала на пригорок. Внизу открывался вид на трассу, на бесконечную ленту асфальта, уходящую за горизонт, туда, где дрожало в мареве далекое здание города.

Она отпустила одну руку от руля. Сунула ее в карман. Пальцы нащупали плотную бумагу.

Свобода — это не когда тебя спасает джип.
Свобода — это когда у тебя хватает мозолей на руках, чтобы самой крутить педали, даже если дорога идет в гору.

Она выжала максимум из старого велосипеда. И старый велосипед не подвел.

Впереди была только дорога. И она была ее собственной.