3 ч 2 гл Знакомство со стариками

Часть третья Глава вторая

Знакомство со стариками

После того как моих попутчиков разбросали по местам их новой службы, а кое-кого отправили в дисциплинарный «санаторий» отбывать наказание, дальше мы полетели прямиком к бухте Нельма.
Старлей, видя, как мне нехорошо, подсказал, что надо чаще сглатывать, чтобы выровнять давление в ушах. Я попробовал так делать, и скоро мне действительно стало лучше, а потом и вовсе полегчало, так что я уже на это не обращал внимания. Моя адаптация к полету, несмотря на нудный стрекот винтов, прошла быстро и без последствий. Но старлей всё время следил за мной, как бы я не срыгнул мимо «сапога», как ещё раньше выразился пилот.
За иллюминатором клубились белые горы облаков, и мне было интересно за ними наблюдать. Вдруг в какой-то момент я увидел среди этой облачности зияющую дыру бездны, по которой быстро определил, на какой головокружительной высоте мы летели. Поначалу мне было страшно, и всякий раз возникали мысли: что, если вдруг мотор заглохнет, то мы непременно грохнемся вниз?
И тут дверь кабины открылась, и появилась голова пилота.
— Ну как самочувствие? — спросил приветливо пилот, повернувшись в мою сторону.
— Нормально, я за ним присматриваю, — сказал старлей.
— Если что, дай ему парашют, пусть прыгает.
— А у меня только свой, — ответил старлей, подмигивая украдкой пилоту.
— Ну, это не беда. Если что, сядем на воду. Правда, там акулы, но в это время года они сытые рыбаками…
Я понял, что он шутит.
По моим прикидкам, мы летели часа три-четыре с учётом посадок в разных местах, а потом меня стало клонить в сон.
— Не спи, а то, как свалимся, сразу не поймёшь, куда плыть: то ли на глубину, то ли наверх, — сказал мне старлей.
— Опять шутит, — подумал я и уставился в иллюминатор.
— Я не шучу, нельзя спать!
— Вот же привязался, — смотрю я на его пьяную морду. Похоже, старлея только в салоне стало развозить после ночной пьянки. Глаза его помутнели, и, не стесняясь меня, он стал чаще доставать из портфеля початую бутылку водки с накрученной бумажной пробкой. Глотнув из горлышка, он занюхал рукавом и полез в карман. После чего, достав складной нож, разрезал мешок и, вытащив палку колбасы, отрезал приличный ломоть. Мне он ничего не отрезал — жадина. Скоро он опьянел и, прикрыв глаза, закимарил. А мне спать как-то расхотелось, и я с опаской смотрел на береговую линию Татарского пролива, который казался мне огромным океаном.
Скрипя, открылась дверь, и пилот кинул мне плоскую банку леденцов, показав, что их надо положить в рот. Я достал конфету зелёного цвета и положил её в рот. Вкус лимонада разлился по языку, отчего мне тут же захотелось пить. Глаза старлея приоткрылись, он строго посмотрел на меня и опять отключился.
— Бухарик какой-то, — подумал я о своём новом командире.
Я посмотрел на торчащую из мешка палку колбасы, и мне захотелось её украсть. Нож старлея лежал на сиденье, и дотянуться до него мне было неудобно: далеко при пристёгнутом ремне. А когда старлей конкретно захрапел, я расстегнул ремень и, поднявшись — эх, была не была! — прошёл к мешку. Отрезав от палки приличный кусок, вернулся на своё место. Нож сложил и положил так, как он лежал возле старлея.
Откусив кусок колбасы, я с наслаждением прожевал его и съел, а остальную часть спрятал за пазуху шинели. Поскольку старлей храпел, я потихоньку уничтожал колбасу.
Скоро я увидел внизу небольшой посёлок, и вертолёт, наклонившись, резко стал снижаться, да так, что у меня чуть сердце не ушло в пятки, а сам я чуть не слетел со своего места, вцепившись в сиденье.
Старлей, приоткрыв глаза и оценив обстановку, показал мне на непристёгнутый ремень и погрозил пальцем. Но пристегнуться я уже не мог: вертолёт, как мне показалось, падал, отчего у меня помутилось сознание.
— Солдат, очнись! — я этого не услышал, а скорее понял, когда меня тряс мой старлей.
Я поднялся с пола и чуть не свалился обратно: ноги были как ватные. Из кабины вышли пилоты, один из них побрызгал мне на лицо водой из фляги.
— Всё, прибыли! — крикнул мне в ухо пилот.
Я пытался понять, что он сказал, но не смог: уши заложило, так что я чувствовал себя оглохшим.
— Выходи, — похлопал меня по плечу старлей.
Это я понял по его губам.
Он показывал жестами на банку в моей руке и на то, как он сосёт конфету, но я, включив дурака, сделал вид, что ничего не понимаю.
— Ага, сам пососи! — подумал я, глядя на него. После этого он что-то понял про себя и, посмотрев на открытую дверь, показал, что нужно выгружать мешки с продуктами в первую очередь, а потом — неподъёмные ящики.
Когда я слезал по лестнице, он что-то мне ещё говорил, но я ничего не слышал — так у меня заложило уши. Осмотревшись, я увидел бегущих к вертолёту людей; они были какие-то тёмные.
— Негры, что ли, а может, узбеки, вот я попал! — подумал я.
Когда они подбежали ближе, я увидел, что русских было четверо, а двое — вроде как узбеки. Они что-то мне радостно говорили, но я мало что слышал. Однако я понял, что это были старослужащие, и, по-видимому, скорее «старики», чем дембеля, хотя до дембеля осталось совсем ничего. И я решил пока вопросов не задавать: потом узнаю, кто они такие — деды или дембеля.
Старлей им сказал, что мне заложило уши и чтобы они выгружали вещи. Скоро ко мне стал возвращаться слух, и я уже отчётливо слышал все разговоры вокруг себя.
— Я Саня Белов, я тут временно за повара. Совсем зашился, готовлю одни макароны. Народ с ума сходит. Кухню сразу примешь или завтра?
Белов смотрел на меня с такой мольбой, и было видно, как всё его там достало. Я сказал, что можно и сегодня.
— Ну вот и молодец, а я тебе коечку приготовлю у окна, — сказал, обрадовавшись, Белов.
Нагрузившись мешками и ящиками, мы пошли в сторону казармы.
— Смотри под ноги: там в камнях могут ползать гадюки, — предупредили меня. И я с опаской стал попадать ногами в следы на траве за впереди идущими солдатами. Перед казармой, расположившейся на склоне горы, слева и справа были какие-то постройки, и мне, пока мы шли, всё про них рассказывал Белов.
— Вон там справа гараж, а ещё правее — продовольственный и вещевой склад под одной крышей. Там ты будешь получать на три дня жратву в ящик, а потом понесёшь на кухню. Выдавать жратву будет командир, и смотри: он любит надувать на весах, одно слово — «жила», но это между нами, девочками, понял?
Я кивнул в знак согласия.
— Он тебя будет уговаривать стать его доверенным стукачом, обещать всякие блага жизни, но ты не ведись. Он сам тебя и подведёт под монастырь, если вдруг перестанешь стучать. Покажи ему свой характер, и самому будет легче жить. Ведь если начнёшь стучать, тебя всё равно расколют, и будешь крутиться как чмо на свистульях.
— Это я знаю, — сказал я.
— Ну а если знаешь — смотри в оба: он ещё тот паук, мигом всё обставит, так что сам начнёшь стучать. Я раз чуть не попался в его сеть. Он может посылать тебя в посёлок за сигаретками и с девчонками поболтать. Но знай, что ты и так можешь туда ходить: мы там хлеб в пекарне получаем. Вот там река Нельма, переправа на другой берег на лодке, так мы попадаем в посёлок. А девок в посёлке нет, они все в городе учатся, а тут проживают их родители, да и то не все. Тут всё больше охотники да рыбаки. Бичи и всякая рвань. Так что ловить тут нечего: получил хлеб и айда обратно. А кино мы смотрим у себя в казарме, у нас своя имеется техника, а в посёлке ничего нет. Даже телевизора — каменный век!










Я попытал понять, что он сказал, но не смог, уши заложило, так что я чувствовал себя оглохшим.
— Выходи, — похлопал меня по плечу старлей.
Это я понял по его губам.
Он показывал жестами на банку в моей руке и как он сосёт конфету, но я, включив дурака, сделал вид, что ничего не понимаю.
— Ага, сам пососи! — смотрел я на него, после чего он что-то понял про себя и, посмотрев на открытую дверь, показал, что нужно выгружать мешки с продуктами в первую очередь, а потом неподъёмные ящики.
Когда я слезал по лестнице, он что-то мне ещё говорил, но я ничего не слышал, так мне заложило уши. Осмотревшись, я увидел бегущих к вертолёту людей, они были какие-то тёмные.
— Негры что ли, а может узбеки, вот я попал! — подумал я.
Когда они подбежали ближе я увидел, что русских было четверо, а двое вроде как узбеки. Они что-то мне радостно говорили, но я мало что слышал. Но я понял, что это были старослужащие и, по-видимому, старики, чем дембеля, хотя до дембеля осталось совсем ничего. И я решил пока вопросов не задавать, потом узнаю кто они такие или деды, или дембеля.
Старлей им сказал, что мне заложило уши и, чтобы они выгружали вещи. Скоро ко мне стал возвращаться слух, и я уже отчётливо слышал все разговоры вокруг меня.
— Я Саня Белов, я тут временно за повара. Совсем зашился, готовлю одни макароны. Народ с ума сходит. Кухню сразу примешь или завтра.
Белов смотрел на меня с такой мольбой, и было видно, как всё его там достало. Я сказал, что можно и сегодня
— Ну, вот и молодец, а я тебе коечку приготовлю у окна, — сказал, обрадовавшись Белов.
Нагрузившись мешками и ящиками, мы пошли в сторону казармы.
— Смотри под ноги, там, в камнях могут ползать гадюки, — предупредили меня. И я с опаской стал попадать ногами в следы на траве за впереди идущими солдатами. Перед казармой, расположившейся на склоне горы, слева и справа были какие-то постройки, и мне пока мы шли всё про них рассказывал Белов.
— Вон там справа гараж, а ещё правее продовольственный и вещевой склад под одной крышей. Там ты будешь получать на три дня жратву в ящик, а потом понесёшь на кухню. Выдавать жратву будет командир и смотри, он любит надувать на весах одно слово жила, но это между нами девочками понял.
Я кивнул в знак согласия.
— Он тебя будет уговаривать стать его доверенным стукачом, обещать всякие блага жизни, но ты не ведись. Он сам тебя и подведёт под монастырь, если вдруг перестанешь стучать. Покажи ему свой характер и самому будет легче жить. Ведь если начнёшь стучать, тебя всё равно расколют и будешь крутиться как чмо на свистульях.
— Это я знаю, — сказал я.







— Ну, а если знаешь, смотри в оба, он ещё тот паук мигом всё обставит, так что сам начнёшь стучать. Я раз чуть не попался в его сеть. Он может посылать тебя в посёлок за сигаретками и с девчонками поболтать. Но знай, что ты и так можешь туда ходить, мы там хлеб в пекарне получаем. Вот там река Нельма, переправа на другой берег на лодке, так мы попадаем в посёлок. А девок в посёлке нет, они все в городе учатся, а тут проживают их родители, да и то не все. Тут всё больше охотники да рыбаки. Бичи и всякая рвань. Так что ловить тут нечего получил хлеб и айда обратно. А кино мы смотрим у себя в казарме, у нас своя имеется техника, а в посёлке ничего нет. Даже телевизора, каменный век!

Я пытался понять, что он сказал, но не смог: уши заложило, так что я чувствовал себя оглохшим.
— Выходи, — похлопал меня по плечу старлей.
Это я понял по его губам.
Он показывал жестами на банку в моей руке и на то, как он сосет конфету, но я, включив дурака, сделал вид, что ничего не понимаю.
— Ага, сам пососи! — подумал я, глядя на него. После чего он что-то понял про себя и, посмотрев на открытую дверь, показал, что нужно выгружать мешки с продуктами в первую очередь, а потом — неподъемные ящики.
Когда я слезал по лестнице, он что-то мне еще говорил, но я ничего не слышал — так мне заложило уши. Осмотревшись, я увидел бегущих к вертолету людей; они были какие-то темные.
— Негры, что ли, а может, узбеки, вот я попал! — подумал я.
Когда они подбежали ближе, я увидел, что русских было четверо, а двое — вроде как узбеки. Они что-то мне радостно говорили, но я мало что слышал. Но я понял, что это были старослужащие, и, по-видимому, скорее «старики», чем дембеля, хотя до дембеля осталось совсем ничего. И я решил пока вопросов не задавать: потом узнаю, кто они такие — «деды» или дембеля.
Старлей им сказал, что у меня заложило уши и чтобы они выгружали вещи. Скоро ко мне стал возвращаться слух, и я уже отчетливо слышал все разговоры вокруг себя.
— Я Саня Белов, я тут временно за повара. Совсем зашился, готовлю одни макароны. Народ с ума сходит. Кухню сразу примешь или завтра?
Белов смотрел на меня с такой мольбой, и было видно, как всё его там достало. Я сказал, что можно и сегодня.
— Ну вот и молодец, а я тебе коечку приготовлю у окна, — сказал, обрадовавшись, Белов.
Нагрузившись мешками и ящиками, мы пошли в сторону казармы.
— Смотри под ноги, там в камнях могут ползать гадюки, — предупредили меня. И я с опаской стал ступать в следы на траве за впереди идущими солдатами. Перед казармой, расположившейся на склоне горы, слева и справа были какие-то постройки, и, пока мы шли, Белов всё про них рассказывал.
— Вон там справа гараж, а еще правее — продовольственный и вещевой склад под одной крышей. Там ты будешь получать на три дня жратву в ящик, а потом понесешь на кухню. Выдавать жратву будет командир, и смотри: он любит надувать на весах, одно слово — «жила», но это между нами, девочками, понял?
Я кивнул в знак согласия.
— Он тебя будет уговаривать стать его доверенным стукачом, обещать всякие блага жизни, но ты не ведись. Он сам тебя и подведет под монастырь, если вдруг перестанешь стучать. Покажи ему свой характер, и самому будет легче жить. Ведь если начнешь стучать, тебя все равно расколют, и будешь крутиться, как вошь на гребешке.
— Это я знаю, — сказал я.

— А там что такое? — я показал на высокие сараи слева.
— Там рыбацкие склады для засолки рыбы в огромных чанах. Ходить там опасно, если свалишься на скользком полу фиг до кого докричишься, засолишься заживо. Они глубокие метра три. Когда идёт путина нас привлекают на обработку лосося, кета, горбуша, селёдка иваси, зато дают отправить домой посылками, там и красной икрой можно разжиться.
— А икра дорогая? — спросил я.
— Да какой, мы же рыбацкой артели помогаем они нам её, и дают, сколько хочешь. Так что маме отправишь, нечего ей её в три дорога по магазинам собирать. Только напишешь, чтобы помалкивала и соседям не хвасталась. Тут же такой бандитизм мама не горюй. Короче обживёшься, сам всё узнаешь.
Белов понизил голос и сказал, что кругом уши и лучше, что тут творится помалкивать. На мой вопрос, а что у них тут творится, он замолчал, провожая взглядом проходящего мимо прапорщика с собакой лайкой.
— Вот в этом сарае хранится мука, ну мало ли, надо тортик испечь, блины сварганить на Масленицу, не бегать же в пекарню, — продолжил Белов, как только прапорщик выпал из поля его зрения. — На стадионе иногда играем в футбол как соберутся свободные от смены. Ещё у нас есть корова Светка, доил корову-то, нет, ничего научишься. Даёт ведро мало конечно, но она пока молодая потом говорят, после второго телёнка будет больше. И дойку не пропускай, надо доить по-хорошему два раза утром и вечером, иногда раздаивать в обед, а то мало молока будет давать. Иногда она брыкается так ты с ней поласковей, чтобы к тебе привыкла. Коровы они ласку любят. Хлебушком надо угощать.
Перед затяжной деревянной лестницей все остановились на перекур и заговорили.
— Ребята, а этот мешок вспоротый, слышка молодой, а чего мешок дырявый? — спросил высокий парень по имени Сергей.
— Старлей его порвал, достал колбасу и закусил, — не стал скрывать я.
— Как это он закусил, что на борту впивал что ли? — спросил уже знакомый мне Белов.
— Так он ещё до отправки где-то набухался, про меня забыл, я ночевал под вертолётом с другими ребятами.
— А ты один, что ли прилетел, а где остальные? — спросил парень, по-видимому, казах.
— Двоих в дисбат, остальные по точкам.
— А ты кто будешь.
— Он мне замена, повар, — сказал Белов.
— Ну, наконец-то, а то ты со своими макаронами уже вот где сидишь! — сказал Белову низкий накаченный крепыш по имени Анвар.
— А ну-ка Васка неси мешок на чердак, пока Назар прочухается, про мешок он забудет, память сами знаете у него дырявая, а нам будет, чем закусить, — сказал высокий парень Сергей.
Васька схватил мешок и в пять секунд был на чердаке.
— Готово! — сказал он сверху.
Парни занесли все мешки и ящики в канцелярию командира и прикрыли за собой дверь. Я вышел под общий шумок, из казармы решив покурить сигарету «Кэмэл» разжившись в конвоира на аэродроме.

— А там что такое? — я показал на высокие сараи слева.
— Там рыбацкие склады для засолки рыбы в огромных чанах. Ходить там опасно: если свалишься на скользком полу, фиг до кого докричишься — засолишься заживо. Они глубокие, метра три. Когда идёт путина, нас привлекают на обработку лосося, кеты, горбуши, селёдки-иваси, зато дают отправить домой посылки, там и красной икрой можно разжиться.
— А икра дорогая? — спросил я.
— Да какая там! Мы же рыбацкой артели помогаем, они нам её и дают, сколько хочешь. Так что маме отправишь, нечего ей её втридорога по магазинам собирать. Только напишешь, чтобы помалкивала и соседям не хвасталась. Тут же такой бандитизм — мама не горюй. Короче, обживёшься — сам всё узнаешь.
Белов понизил голос и сказал, что кругом уши и лучше о том, что тут творится, помалкивать. На мой вопрос, а что у них тут творится, он замолчал, провожая взглядом проходящего мимо прапорщика с собакой-лайкой.
— Вот в этом сарае хранится мука: ну, мало ли, надо тортик испечь, блины сварганить на Масленицу, не бегать же в пекарню, — продолжил Белов, как только прапорщик выпал из поля его зрения. — На стадионе иногда играем в футбол, как соберутся свободные от смены. Ещё у нас есть корова Светка. Доил корову-то? Нет? Ничего, научишься. Даёт ведро, мало, конечно, но она пока молодая, потом, говорят, после второго телёнка будет больше. И дойку не пропускай: надо доить по-хорошему два раза — утром и вечером, иногда — раздаивать в обед, а то мало молока будет давать. Иногда она брыкается, так ты с ней поласковей, чтобы к тебе привыкла. Коровы — они ласку любят, хлебушком надо угощать.
Перед затяжной деревянной лестницей все остановились на перекур и заговорили.
— Ребята, а этот мешок вспоротый… Слышь-ка, молодой, а чего мешок дырявый? — спросил высокий парень по имени Сергей.
— Старлей его порвал, достал колбасу и закусил, — не стал скрывать я.
— Как это он закусил? Что, на борту впивал, что ли? — спросил уже знакомый мне Белов.
— Так он ещё до отправки где-то набухался, про меня забыл, я ночевал под вертолётом с другими ребятами.
— А ты один, что ли, прилетел? А где остальные? — спросил парень, по-видимому, казах.
— Двоих — в дисбат, остальные — по точкам.
— А ты кто будешь?
— Он мне замена, повар, — сказал Белов.
— Ну, наконец-то, а то ты со своими макаронами уже вот где сидишь! — сказал Белову низкий накачанный крепыш по имени Анвар.
— А ну-ка, Васька, неси мешок на чердак, пока Назар прочухается, про мешок он забудет, память, сами знаете, у него дырявая, а нам будет чем закусить, — сказал высокий парень Сергей.
Васька схватил мешок и в пять секунд был на чердаке.
— Готово! — сказал он сверху.
Парни занесли все мешки и ящики в канцелярию командира и прикрыли за собой дверь. Я вышел под общий шумок из казармы, решив покурить сигарету «Кэмел», которой разжился у конвоира на аэродроме.

— Молодой, ты чего тут топчешься, заходи в казарму, знакомься, — сказал мне вышедший из двери Коля.
— Какой я тебе молодой? Я на два года старше тебя! — ответил я.
— Да всё равно молодой, просто надо вовремя уходить в армию. У нас, вон, Володька Аршавин служит, так он совсем «старый» — двадцать четыре года. Закосил от армии, а пришёл служить — сразу стал молодым! Так что не ершись и принимай как есть.
— Ну, покурить-то можно? А то я, пока летел на вертолёте, чуть не наблевал на пол, до сих пор мутит.
— Ну, давай, отдышись. Я Николай Каргель, — сказал Каргель и ушёл в казарму.
А я, подумав, что ужин ещё не скоро будет, а есть хотелось очень сильно, решил, что колбасу на чердаке нужно экспроприировать. Ну, пусть я буду крысой, но ведь и «старики» тоже воры, раз обули командира на колбасу. И тем более они мне ещё не друзья, и ещё неизвестно, что они из себя представляют. Может, такие же отмороженные сволочи, как на «Селене».
Затянувшись пару раз, я в те же пять секунд взлетел по лестнице на крышу и, присмотревшись в полумраке, заметил лежащий мешок. Подняв его, я вытащил три палки колбасы, облегчив мешок примерно на три килограмма, и только хотел сваливать, как увидел бегущих в мою сторону здоровенных зверей величиной с кошку. Что это были за звери такие, я не понял, но они были слишком большими, в моём понимании, для обычных крыс. Это скорее были какие-то мутанты! Отбросив ногой от себя пару таких зверей, я выскочил на лестницу и кинулся бежать по склону к лесу, где и спрятал колбасу, пришпилив её в зарослях какого-то колючего куста. Осмотревшись, я не стал спускаться вниз, а отправился вдоль склона в сторону моря, видневшегося издалека. Пока я шёл, меня кто-то заметил из окна казармы и позвал к себе. Я спустился — это был усатый парень с лычками сержанта.
— Ты куда это отправился? Давай, заходи в казарму, поговорить надо. Лезь в окно.
Я пролез прямо в казарму, и меня тут же засыпали вопросами: кто я, откуда и как меня сюда занесло. Я отвечал скупо, скованно, скорее из скромности, ведь я ещё никого не знал даже по имени, а если и знал, то запомнил не сразу. Парни со мной познакомились, называя каждый своё имя.

Поначалу я только узнавал, кого и как зовут, общаясь с некоторыми на «вы», потому что они не были такими открытыми, как, допустим, Белов, Ахметов и Каргель.
Султанбеков Анвар по прозвищу Бек был радистом; при росте 165 см был коренаст и вполне уверен в себе, потому что на «гражданке» занимался самбо и дзюдо, был спортсменом, и вся его манера движений была борцовской. На точке Анвар на момент моего приезда уже был младшим сержантом. Как-то я назвал его Беком, так он обиделся, сказав, что так его могут называть только друзья, а я ему не друг. По его мнению, обращение к нему как к Беку означало бы, что он мироед, господин и бай, что в СССР не приветствовалось. В общем, я не стал вдаваться в этот «народный фольклор» и оставил эту тему, к его удовольствию, заметив лишь про себя, что, называя его Беком, его друзья скорее иронизировали, чем смеялись над ним. Вторым радистом был казах Василий с труднопроизносимой фамилией, отчего я её быстро забыл. Он ничем не был примечателен: на гитаре не играл, и спортсмен был никудышный, с его-то худобой. А «казах — он и в Африке казах». Ну ладно, бог с этими баями и казахами, а теперь я попробую представить всех остальных, с кем меня свела здесь судьба на время службы.
Сержант Аршавин Владимир был радистом, на «гражданке» занимался штангой и был спортсменом с накачанной грудью в виде колеса. Но как он ни старался косить от армии, а всё-таки попал под «косу» военкома, и его загребли в армию. С обувью у него как-то не сложилось, потому что его накачанные икры ног не влезали в голенища сапог, и приходилось их расшивать и вставлять клинья; так он и ходил, как слон, с раздутыми сапогами. В часы досуга он в паре с гитаристом Сергеем Грошевым играл на гитаре, хотя я его за этим занятием видел нечасто. Владимир носил чапаевские усы и был по-своему в этом неотразим. Грошев и Аршавин призывались из Челябинска и были моими земляками. Владимир был самым старым из «стариков», ему тогда уже было двадцать четыре года.
Сержант Грошев Сергей был планшетистом на ПРЦ. Кроме гитары, Сергей играл на гармони и был музыкально одарённым парнем. Сам по себе он был спокойным, но несколько трусоватым и побаивался Назарова.
Кроме радистов, у нас было трое телеграфистов: Ахметов Юрий, Каргель Николай и Белов Александр. Зачем их столько пригнали — непонятно, а может, в этом была какая-то своя необходимость. Они сидели в будке автомашины ЗИЛ-157, где, собственно, находилась вся радиоаппаратура. Сверху крутилась и звенела радиолокационная станция разведки и целеуказания П-12.
Был у них ещё и «привесок» — Трипутин Сергей, бывший курсант военного училища, дослуживающий в армии рядовым два года, из Хакасии. Говорили, что он набедокурил что-то серьёзное во время учёбы в училище, за что его и отчислили, а он оправдывался, что якобы не хотел сдавать экзамены. Но я так и понял, что он врёт, что-то скрывая от всех. Офицеры, конечно, знали, но помалкивали.
Теперь девятым на точке был я, повар, и скоро мне входить в курс моих обязанностей, хотя и так понятно, что нужно делать: кормить солдат вкусно и сытно.
Ответив на все вопросы, какие ещё оставались, я как бы без задней мысли спросил:
— Я слышал, что у вас на чердаке кто-то пищит. Вы что, щенят разводите?
Тем самым напоминая, что им надо спасать спрятанную на чердаке колбасу, а не то крысы могут сожрать её всю без остатка. А так я прикрою себя и буду вне подозрений.

Вдруг смуглый парень по имени Василий, охнув, сорвался и побежал на выход из казармы. Вернулся он так же быстро.
— Вот гады, чуть всю колбасу не сожрали! — сказал он.
— А чего не подвесил? — спросил Белов.
— Да хотел припрятать в тёмный угол, а про крыс-то я и забыл.
Его спросили, много ли сожрали. В ответ Василий вывалил содержимое на кровать и стал считать покусанные палки колбасы.
— Было пятнадцать, три умяли, и вот сколько ещё осталось. Вот прожорливые твари! И когда только успели!
— Эх ты, Вася, одно слово — казах! — засмеялся Сергей Трипутин.
Вася вырезал ножом покусанные места и сказал, что можно колбасу пожарить — от заразы.
— Да какая там зараза, наши крысы почти стерильные, ещё никто не заболел бешенством, только у одного с головой не всё в порядке! — сказал Султанбеков, показывая на Васю.
— Двенадцать палок, и все погрызены. Ну и что будем делать? Если Назар узнает, будет вопить, что его обокрали, — сказал Грошев.
— Надо сделать так, будто один мешок забыли на площадке и его вороны поклевали. Ну и типа успели спасти, услышав их крик, — сказал Белов.
— Так нам что же, колбасу отдавать? — возмутился Каргель.
— А что ты предлагаешь? Всё равно же спалились, — сказал Аршавин.
— Ну, может, две-то себе оставить…
— Ну что, парни, будем делать? — спросил Трипутин.
В общем, решили спасти для Назарова колбасу, частично изъяв три палки и оставив мешок на вертолётной площадке. Ну а если сожрут там её всю — туда ей и дорога.
Когда Назаров с офицерами собрались в канцелярии, то они долго сверялись со списком и громко ругались. Потом Назаров собрал всех, кто был не на дежурстве, и даже послал за мной, а потом спросил про отсутствующий мешок с колбасой. Солдаты выразили своё крайнее удивление, ведь они при нём принесли всё, что забрали на площадке.
— Так вы сами заперли дверь в канцелярии и отправились в свой дом отдыхать, — сказал Васька.
— Разве? А я что же, никому ключи не отдавал? — спросил, что-то вспоминая, Назаров.
— Так вы же пьяны были, закрыли и ушли, — подтвердил слова Васьки Белов.
Назаров помотал головой и зашёл в кабинет. Спустя минуту вышел Азанов и спросил, всё ли мы принесли.
— Да всё, можно проверить, — сказал Трипутин, бывший у офицеров на доверии как бывший курсант военного училища.
Трипутин сходил к вертолётной площадке и «нашёл» забытый мешок к неудовольствию собравшегося над ним воронья.
— А почему в мешке дыра? — спросил Назаров.
— Так вы же сами его прорезали, чтобы закусить водку, — сказал я.
Он посмотрел на меня и сказал, что он из горла не пьёт.
— Ага, хлещешь так, как хлещут грузчики в порту, — засмеялся стоявший рядом с ним Азанов.
— Крысы и вороны не будут разбирать, чья колбаса — солдатская или офицерская, эх ты, Петя! — сказал другой старший лейтенант, здоровяк плотного телосложения.
Поплакав над испорченной колбасой, офицеры поделили её, решив, что можно остатки как-то пожарить…
— Хорошо, что мы мешок подбросили с утра, а не оставили на ночь, — сказал Трипутин нам, когда мы уединились в кочегарке. — А то бы вороны всё там сожрали.
В общем, спрятав три палки чуть подпорченной колбасы в мучном складе на чёрный день, старики решили, что приезд молодого надо отметить, и послали гонца за водкой в посёлок к староверу Бессонову.
Я уже был настолько опытным графоманом, что запомнил всё, что они при мне говорили, чтобы вечером записать в свой дневник. А пока я только слушал. Писал я мелко и бегло, что в будущем, с появлением компьютера, мне очень мешало разбирать написанное, и я много чего просто пропустил, переписывая из дневника в Word, а потом расшифровывал свои каракули, как какой-то шпион.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 05.10.2026 г.