Воспитание вихря

                ПРОЛОГ
Они из разных миров – сирена и единорог, из разных стихий –океанская хищница и элементаль – дух воздуха. Они не должны были даже знать друг друга, они могли пропасть в водовороте потрясений,  так и не познав главного в себе, но Земля-планета чудес,  и не только Земля.... И всем, кто  решился познать тайны собственного сердца,  даруется волшебство, именуемое любовью.
Странные судьбы, волшебные судьбы, лихие…
Жизнь возродиться способна в объятьях стихии,
Жизнь так изменчива, топит она и возносит,
То виноватых простит, то с невинного спросит.
Вдруг, наигравшись, вернет справедливость, как чудо…
Жизнь – это сложность, которая вечно пребудет.
Жизнь – это магия, вечные силы даны ей,
Как и любви, что рождается в сердце стихии.
Гл1 Тернии для сирены
Майрита плыла домой мимо алой порфирии, прекрасной в своем щедром размахе, мимо зеленых горошин морского винограда и цветов родимении. Завидев мурену, поморщилась и нырнула в спутанность бурых водорослей, не пугаясь шороха – мурены-то ведь глухие. Впрочем, в океане главная опасность не шум, а волнение вод. На ее счастье, мурене было не до того – в опасной близости над ядовитой хищницей сверкнул брюхом морской

                2
леопард.  Майрита не сразу узнала в нем Котти, прирученного ее двоюродной тетей Тат- Инаре - морской колдуньей.
Умница, Котти,- проговорила она мысленно, и Котти словно  услышал  – повернул в ее сторону большую голову и приоткрыл  пасть,  полную огромных, заостренных зубов .Ядовитая мурена перестала поворачивать рыло в сторону водорослей - путь был свободен: в самую глубь,  в город на дне, до которого ни один сухопутный никогда не сможет добраться, в обиталище сирен Атта-атлан. Там, в ее родном городе, можно было отдохнуть в безопасности – относительной, разумеется, потому что сирены, особенно родовитые, – сложные существа, их вежливость  мгновенно сменяется на жестокость, и потому всегда есть риск на что-то нарваться.
 Вот и он, город,  полный света и остроконечных домов,  крытых черепицей из раковин. Майрита закрыла жабры, открыла легкие, втянула хвостовые плавники в специальные углубления на внешней стороне  бледных  бедер, прикрыла их тонкой  кожей, более смуглой, чем другие части ее гибкого тела, и ступила на тротуар. Однако  не спешила идти в дом, неродной и родной одновременно, дом, куда ее принесли в младенческом возрасте, всего-то пятьдесят циклов назад – смешной возраст. Для этого была причина: низкий статус и сиротство. Дело в том, что матери ее, Альвинаре, рождение второй дочери поставили в вину, ведь это незаконно.  А закон гласит: одна сирена рождает одну дочь от того сухопутного мужчины, которого сумеет соблазнить. Потом, дабы не разрушать устоев чисто женского клана, она должна его убить или, если пожалеет, то затуманить память и наложить заклятие умолчания.
Но Альвинаре не пожелала отказаться от своего мужчины и, чтобы его все-таки не убили, ушла вослед за ним на землю, где и умерла, родив вторую дочь. Потому что легкие сирен были слабы и долго на суше жить они не могли. Майриту нашли, забрали от отца и привезли в Атта-атлан, город на дне океана –город сирен, город ее народа. На сухопутного производителя, возлюбленного ее матери, наложили заклятие умолчания даже не стерев ему память –пусть помучается, грешник. А Майрита стала тем, кем стала – прислужницей более достойных представителей вида.
Ей полагалось усвоить: если хочешь жить в сообществе, принимай его правила без рассуждений и не проявляй непокорства. Юной сирене внушали: «если сама ты  не властна устанавливать правила – значит, не имей и собственной воли. Такова жизнь».  Что ж,  урок был наглядным с самого детства. Ведь как нарушительница устава, мать ее лишилась привилегии своего положения, и это сказалось на жизни ее младшей дочери. По
                3
рождению Майрита принадлежала к богатому и влиятельному роду, но была теперь предназначена для малого – для услуг. То есть не могла уже претендовать на место воительницы или  избрать себе будущего кратковременного спутника и родить дочь – все это относилось к привилегиям.
В  обществе сирен существовала строгая иерархия. Всю вершину ее занимали счастливые потомки родов, накопившие больше всего кладов и освобожденные от любых обязательств, кроме одного: хранить тайну существования их вида и прошлое их семьи. Ниже располагались колдуньи, чаровницы, ведуньи.. За ними – матери, то есть те, чье призвание было соблазнить сухопутного мужчину, суметь сквозь воду доставить его в Атта-атлан или встречаться с ним на земле и впоследствии родить дочь.. Чарующие песни этих сирен – охотниц за мужчинами -поддерживал хор из менее знатных и значимых, а в самом низу иерархии – работницы. Особое место занимали охранницы. Они, в свою очередь, делились на несколько уровней.
Альвинаре была успешной охотницей за продолжателем рода, потом стала матерью. А теперь место мамы в жизни Майриты занимала взрослая, двоюродная ее  сестра Пери –Лата. Родную ее старшую сестру, хоть  и не лишили положения в обществе, но отдали на воспитание в другую семью и Майрита никогда ее и не видела.
Теперь ей не полагалось даже мечтать о том, что было бы дано ей по праву рождения, будь она старшей, вернее, единственной дочерью, рожденной в истинной семье, в богатой семье Впрочем, один способ достигнуть того же самого заново все же был:  для этого юной сирене нужно было опередить собственную наставницу, отбить у нее претендента в производители.
 Майрита думала: «Разве я стала безобразной, оттого что родилась не первой и единственной? Разве отказал мне мой разум или мой голос? Разве кто-то вправе дрессировать сирену, словно она Котти, требуя безвольного послушания ради собственных своих интересов?»
Воспитавшая ее Пери –Лата, естественно, презирала  отца Майриты - человека по имени Константин - сухопутного, производителя. Но была довольна тем, что он был и тем что сделал, ведь благодаря этому она заняла свое положение, стала главой семьи  еще до рождения собственной дочери.  Она внушала  своей подопечной то, что внушали и ей:  «человеческая любовь не более, чем иллюзия, сказка для ничтожных душ, которую следует рассказать избранной жертве». Это был ее долг, и она верила этому.
                4
Майрита размышляла: «  И, в самом деле, что это за любовь такая, что это за  наваждение, которое смогло заставить пожертвовать собой? И ведь ничтожный мужчина принял жертву! Нет, уж я - то точно не буду такой, как моя мать, без глупой таинственной любви жить куда проще и достойнее… Однако кто сказал, что из меня не выйдет сирены, опередившей наставницу?»
Майрита знала: ее отец не был убит, а был скован заклятием немоты и зачарованной тайны и возвращен на берег. Он никому никогда не сможет рассказать о своей не совсем человеческой судьбе или поведать о ней каким-либо иным способом, разве что выберет смерть, потому что это и будет означать смерть. Но ее это мало волновало. От отца достались ей лишь нездешние глаза цвета прибрежного песка под обжигающим солнцем. И никому никогда не было дела до того, чем живет, о чем мечтает она, незнатная полукровка.
- Ну, и где ты была, когда ты должна была помогать по дому?- возмущалась Пери-Лата, - то и дело исчезаешь куда-то, никого не предупредив.. И возьми, наконец, у домоправительницы список поручений – день начался!
-Ненавижу ее! – вспыхнуло в сознании Майриты и сразу же схлопнулось, испарилось, - с именитыми всегда надо быть начеку.   За мышцей  сердца тех, кто признан достойным, находится глубокая складка, напоминающая мешочек. А в нем – крохотные пластинки хитина (1) , соединенные тканью и способные мгновенно выстроиться в нечто, наподобие древнего щита сухопутных. Они защищают сердца тех, кому повезло родиться в роду знатном, роду охотниц на детей человеческих. И все же, врожденными такие свойства не бывают, но сирены – вещуньи, колдуньи да чаровницы умеют почуять, распознать потенциал и помочь этим отпрыскам приобрести хитиновую защиту. Только  и это не гарантия развитой интуиции, да и умниц среди избалованных знатных не так уж много, но когда это мешало привилегиям?
 Все же путь наверх, на узкий утес элит  был изредка доступен и незнатным, таким, как Майрита. Но для этого необходимо было самостоятельно взрастить хитин или убедить ведуний сделать это. Хитин способен прикрыть собою сердце, если будет нужда, если сердце станет беспомощным от ранимости, боли или даже надежды –такие чувства сирене ни к чему. Хитин должен охранить, способен охранить- потому и взрастить его в себе очень непросто… бесчувствие – трудное искусство. Оно может появиться только если   совершишь нечто особенное, нечто такое, на что мало кто способен и мало кто согласен. .   
                5
 Майрита думала : «Отбить у наставницы того, кто мог бы стать ее производителем –лучший способ для этого. Ну, по крайней мере, первый шаг будет сделан, это ведь признается, как доказательство особых способностей. Таким сиренам могут даже помочь взращивать защиту…»
 Гл2.  Григорий – сын аликорна
Что-то манило его вернуться в мир людей с первого дня, когда
  1Хитин –греч. «оболочка» –элемент экзоскелета насекомых, обеспечивает жесткость клеток – ПР.АВТОРА               
отец его – аликорн  - привел юного Григория к  благородному племени единорогов-элементалей: духов земли, воды, воздуха и огня.               
Он был рожден женщиной, добровольной отшельницей Софией, проводившей свои спокойные, но лишенные волнующих радостей дни в заброшенной деревеньке, каких немало уже в огромной, разбросанной, щедрой на природу России. Она была скромна и тиха – той особой смиреной тишью души, которая встречается редко, реже, чем талант. И ей было уже за тридцать, когда  среди сосен и лиственных деревьев, жарким летом, в обычном для этих мест, смешанном лесу она увидала коня – ей показалось, что это конь, пока не заметила рога. София была девственна, чиста душой, ничего не ждала особого от жизни и робкое, на первый взгляд, существо не испугалось ее, позволило ей приблизиться и взглянуть: глаза в глаза, душа в душу. Потом она подошла и положила руку на тонкие светлые шерстинки, которые неожиданно стали отливать зеркальным блеском. Единорог отступил, шагнул на опушку, лениво, грациозно нагнул свою голову, пожевал цветы. Потом снова взглянул на нее, притихшую, темноокую, своими почти прозрачными, ласковыми глазами и вдруг исчез, истаял, растворился в сладком июльском воздухе.  София проплакала потом целый день, в ней возникла тоска, не отпускавшая ее долго – до самой осени.               
А осенью в эту ее заброшенную давно деревеньку явился гость - добрый такой мужчина, немного странный, с глазами такими же светлыми, как у ее лесного гостя, назвался Аликом. Он помогал ей по хозяйству, ничего, вроде, от нее не ждал, ни о чем не просил, но слова были и не нужны, казались убогими, лишними. Так же естественно, как и все, что происходило между ними, произошло и то, что обычные люди называют многозначительным словом «близость». Это и впрямь была близость, гораздо большее, чем смела она надеяться. Софии казалось, будто она толи плывет
Аликорнами  в мифологии называют крылатых 2  единорогов ПР. АВТОРА.
                6 
вослед за ним, то ли проникает под землю, в сущность почвы, песка, камней, всего сущего, то ли тает, как будто бы в тумане, уносимая ветром. А потом у них родился малыш, мальчик со странными, золотыми, именно золотыми кудряшками, которые к двум годам стали серебряными, а потом и вообще побелели. Назвали его Гришей.               
…Как обожгло, расширило  глаза семилетнего Григория в тот, первый раз, когда вослед за отцом,  словно растаявшем в тумане, почуял потрясенный маленький аликорн, как нечто поднимает  его все выше, выше и выше. Захватило дух, обожгло холодом – мгновенье, а потом он будто и сам исчез,  лишь стократ обостренное зрение  впитывало в себя увиденное: слепящий луч Ориона, туманности созвездия Единорог: и ту, что похожа на чайку и ту, что как распустившийся бутон, и ту, что как черная коническая скала с ослепительно белым верхом.
-Это «Конус» - поясняет отец, а все эти туманности: и»Чайка», и «Розетта», и другие – все это составляющие твоей новой родины, истинного мира единорогов - элементалей, таких, как мы.
-Элементали – это кто?
-Это духи природы. И все это-наша звездная колыбель,  и ты здесь  со мной не случайно. Это твой мир, Григорий, твой подлинный мир с того самого времени, когда мы – крылатые единороги, мы –духи стихий, покинули Землю по причине убийственных грехов человеческих.Единорогу, будь он аликорн, или иного какого-то вида, отказать человеку сложно, а просьбы могли быть ужасными, преступными…А еще люди охотились за рогом, за каждым рогом, ведь он мог предупредить о яде, поменяв цвет, мог спасти…. И мы – те, которые сумели, научились преображаться, нашли новую родину.
За этой туманностью –наш мир - тот, истинный мир,  что, благодаря чуду перестал быть проекцией, мечтой, стал реальным, он походит и не походит  на Землю, и каждый, кто попадает сюда, имеет свою подлинную форму, ту, что и отражает его суть. Полная   открытость…Даже природа здесь покорна нашим желанием. И если кто-то желает искать свой путь в ночи и холоде – у него есть ночь и ледяные скалы. А те, что тянутся к теплу, согреты и обласканы светом – всеми его оттенками во всем многообразии щедрой почвы и ласковой водной стихии. Теперь в нашем мире не только единороги – летают в  небе глубокого синего цвета драконы и гиппогрифы, порхают феи, из пышной зелени воздвигают свои укрытия эльфы, ты все увидишь…

                7
               
И   Григорий увидел, во все глаза смотрел на единорогов – какие разные: есть ослепительно белые, золотые, как свет – свет и ничего больше, есть черные – от них исходит опасность. У отца шерстка отливает толи стальным, толи зеркальным блеском. А у него самого она  странная, серая, с розовым оттенком. Он долго разглядывал свое отражение в светлом ручье, удивляясь тому, что лицо его в этом облике удивительно сохраняло отдельные человеческие черты – форму щек, бровки, изгиб губ… А еще у него были крылышки– не такие, как у папы.Отцовские крылья были широкими, размашистыми, в перьях, походили на птичьи. Зато  у него самого  – прозрачные, едва различимые - цвета их переливались, как перламутр. Такие крылья бывают разве что у стрекоз.
- Да ты – радужный! – воскликнул его отец, а я не был уверен, - моя стихия – земля,  я защитник того, что важно для земли, а ты – воздух. Если именно это и выберешь. Радужным аликорнам выбор между добром и злом дается не просто. Ведь для одних земных народов радуга – это предвестник счастья, а для других – наоборот.
 Григорий думал: «Но ведь я люблю землю, маму, наш лес….и небо над Землей. И я никому не хочу зла, так, что и выбирать мне особенно не надо. Я только хочу жить как мама и папа, ведь я их люблю, и они любят меня. Любовь –  такое хорошее чувство, самое хорошее»               
-Конечно же, ты прав, мой радужный сын, но ты еще так мал и наивен…А зло подстерегает…Даже среди нас есть те, что служат ему. И ведь мы абсолютно свободны в выборе, в этом наше счастье…   А ты - радужный..  В преданиях одних народов Земли радуга - к счастью, а в преданиях других – к беде. Наверное, и это не случайно…Как и то, что в безопасности мы именно здесь, только здесь, в нашем  подлинном мире, здесь мы беззаботны, потому что не боимся – никого, ничего, а страх убивает не только радость жизни, он способен убить то, что важнее ее – душу. В мире людей все иначе.
-Но тогда почему же Земля, почему мама?
-Ты и сам это знаешь, сынок, ты только что сказал: потому что любовь! Только люди  умеют любить не абстрактную истину, не свободу даже, не красоту, а кого-то конкретного больше свободы, больше красоты и того, чем они дорожат в своей жизни. Иногда – больше богатства и власти, но уже, к сожалению, таких людей становится все меньше и меньше.Григорий думал: « Мой отец защищает мир, где живет страх, который может убивать
                8
душу, но где умеют любить родных людей и просто друг друга…Значит, это -главное, даже важней того, что дает ему планета аликорнов. А я ведь наполовину человек, так что я тоже обязательно еще кого-нибудь полюблю, вот!»               
 -Пап, а ты очень маму любишь?               
-Мне кажется, да. Но я допускаю, что этого недостаточно по земным меркам. А вот ты…ты особенный, ты можешь быть единорогом, летать как какой-нибудь невероятный дракон из наивных земных преданий, а любить, как человек, ты счастливчик!  И, знаешь, я, пожалуй, обращусь к силам, могущественней наших, за великой милостью для тебя и мамы твоей -моей любимой. Пусть они позволят аликорну- тебе, а ты, мой милый, являешься духом воздуха - сопроводить душу его матери в смертный час, позволят свидеться не телесно, соприкоснуться душами и раскрыть тайну…
Не говори так! – воскликнул мальчик Григорий. Он готов был заплакать от таких слов, таких мыслей, того, что может случиться когда-то и что неизбежно… Но тот аликорн, что уже проявился,                занял место в его смятенной душе, сдержал слезы, только печаль, сделавшая его в этот миг и старше и мудрее, вспыхнула в светлых глазах- и замерла там.
-Мой бедный сын! Пойми: даже те единороги, что не сумели отыскать для себя новую родину, живут более 400 лет, но люди живут мало…Однако души их, их чаянья, страсти и надежды, все  - в ноосфере, все оставляет следы, имеет черты…И, кстати, дорогой,  нам пора возвращаться….
…И с болью в каждой своей обновленной косточке, с тяжестью большей, чем появиться на свет, вернулся мальчик Гриша в свое земное детство. Он так хотел, хотел назад - к маминым пирожкам, ласкающим губам ее и взглядам, к теплым материнским рукам и все еще теплой в эту осеннюю пору земле.   И вот он опустился на начинавшую желтеть, мягкую травку сентябрьской лесной опушки, вместе с отцом вышел на дорогу, сел в дребезжащую попутку, ведомую разухабистым деревенским жителем, добрался до дома и во дворе встретил мать – она жила теперь в поселке, там, где была школа. И спешила навстречу, хотела накормить мужа и сына.               
 И он  побежал к ней вприпрыжку, спотыкаясь, прижался к животу, поднял голову и ощутил биение ее сердца - слишком частое, слишком неровное, но – счастливое.
-Мальчик мой, - пропела она нежно, с придыханием. И он запомнил, унес в  глубину себя, сберег, как дар, эту память о материнском любящем сердце, о
                9
неровном, глубоком, восхитительном дыхании, в котором прятались и нежность, и боль, и надежда. А еще - страсть наилучших пожеланий для того, кто был рожден  трепетным телом земной женщины с  болью и жаждой.
- Любовь…что ж, главное -это любовь, она везде есть, везде нужна и без нее страшно – понял для себя маленький полукровка Григорий.
 ГЛ 3 Невероятные в Кадисе
С тех пор прошло полвека, пол земных века… Забавно, что сейчас он отправляется в отпуск.  Он! В отпуск! Всего десять месяцев назад он  вынужден был переселиться в областной центр – по просьбе провидицы из Индии, из той страны, где так много единорогов познали впервые общение с человеком.
Она приехала сюда далеко не без причины – над городом сгущалась тьма – он знал это лучше чем она, тяжелая ноосфера давила на   аликорна, утяжеляя сознание, угнетая дух. Он не смог очистить ее  сверху – своей доброй силой. Люди озлобились на жизнь и уходили из нее тяжко, унося с собой эту злобу. Не только они были виноваты – вечное зло наступало, и слабейшие из людей согнулись пред его волей и стали служить ему – неосознанно, но от этого не легче. Им дали иллюзию силы, право влиять на судьбы других, и каждый на своем месте, держась за собственный призрачный пьедестал, поливал его слезами и страхами тех, кто был зависим. И – болью, и – все чаще и чаще – кровью.
 Индианка вызвала его – его, как духа, она просила помочь свету не сверху, а изнутри. Он не смог отказать. Единорогу трудно отказывать человеку. Тем более, в такой просьбе – молитве служения добру. И  пришлось заново примерять на себя облик человеческий. И осваивать какую-то земную профессию. Он стал садовником – прекрасным, потому что понимал душу растений и их потребности, потому что мог с ними говорить – люди так не могут…, Его оценили неожиданно быстро и даже без формализма, даже утвердили на должности ландшафтного дизайнера и обещались сделать инженером садово-паркового хозяйства. Все это аликорна отнюдь не вдохновило, но вида он, конечно, не подавал.
Главное – Григорий нашел способ посещать человеческие жилища – разумеется, людей далеко не бедных. Ну, а где злато, там и зла может быть богато. Он стремился сеять красоту не только в почву, но и в души людские, давалось это трудно. Вот разве что одна избалованная дочка бывшего заключенного, а ныне законотворца,
                10
перестала  преследовать  красавца-садовника, добиваясь близости с ним на спор и не догадываясь, кто он и что он легко способен читать в ее душе. Но существенно облагородить ее взгляды на жизнь оказалось задачей непосильной даже для аликорна.
 Потом он лечил душу одного алкоголика, богатого благодаря случайности  и подверженного многочисленным страхам.. Потом утешал злую обиду прислуги, добивавшейся этого унизительного положения с немалым трудом… Были и еще случаи – подобные и  с учетом среды, в  которой аликорн обитал по причине избранной им профессии. Но точечный ремонт не спасал  ноосферу, грязные людские намеренья, отчаянье, жестокость и гордыня растили тьму.
И Григорий устал, ему нужна была передышка, к тому же он понял:   главное люди должны были сделать сами, а они порой готовы  были убивать даже из любви.. И богатые, и бедные…Вот этого-то радужный аликорн, дух воздуха, сын земной женщины, понять не желал и не мог. Однако Григорий знал: теплота таилась в сердцах иных людей так естественно, что и сами они ее не замечали. Тем не менее, он был измучен суетой городской жизни, страдал  от тени зла за спиной и все чаще вспоминал мать. Она мечтала побывать на море – не успела.
 И вот он – в отпуске, рядом - Земляные ворота Кадиса – напоминающий о древности, манящий  вход в современную столицу  испанского карнавала. Григорий  долго  любовался белоснежным зданием собора, капеллами.. Он не мерз, не боялся и не искал прибежища на ночь. Поэтому вечером направился поглядеть на великую Атлантику с высоты крепости Санта-Каталина - на закате океан выглядел волшебно.
Казалось, предзакатное небо силится достать до воды в последней попытке удержать, отстоять свою яркость, свой золотой цвет. Но океан неподвластен никому, ничему. И золото неба преломляется в волнах, чередуясь с алым, бордовым и фиолетовым. И на фоне этого буйства цвета, этой борьбы – белые паруса, которых так много, так много…Жители Кадиса обожают парусный спорт. Иные   ухитряются взять с собою домашнего любимца, для собак здесь давно уже придумали особые спасательные жилеты. Так развлекается  молодежь, спортивные женщины и мужчины. А хозяйки постарше  имеют привычку каждую неделю делать свои генеральные уборки. Часто – руками наемных работниц, среди которых  Григорий уловил ментальные черты жительниц любимой им  российской глубинки – той самой, которой он невесть почему предан, провинции с такой сложной, такой путаной ноосферой…Где добро может неожиданно вызреть даже из зла,
                11
выпутаться, прорости, дать всходы, где все запутано, все происходит спонтанно -от кого не ждут беды, он несет ее, от кого не ждут надежды, - он возьмет и подарит ее…
Нет, он не был покуда  нужен этим искательницам благ в чужой стороне, своим земным соплеменницам, он почуял лишь исходящую от них надежду и терпение. Что ж, значит, все-таки можно отдохнуть, можно стать беззаботным. Он, Григорий, фальшивый человек, справедливый элементаль, не зря ведь скромно живет в провинциальном городе европейской России. Как же долго он там, среди страхов, сплетен и вдохновений, среди жажды наживы и тоски по ушедшему бескорыстию, среди гордыни и  жертвенности, которую даже не замечают… Его мама – простая земная женщина была жертвенным существом, самой любовью,  была мечтательной и невинной до знаменательной встречи со своим странным поклонником, его отцом. Лишь в миг своего отлета из земной жизни узнала она о том, кто ее сын. Но всегда знала, каков он. и что именно на Земле станет искать свою любовь…
И вот но здесь, под земной ноосферой, наполненной чувствами людей,   их надеждами, страхами, невольными или вольными грехами, их жертвенностью, способностью любить и способностью предавать, их верностью и фальшью, их жестокостью и их человечностью –всем, что сплетается и опоясывает их мир… Он, Григорий, аликорн радужный, защитник света по своему выбору… 
В Кадисе тоже наверняка есть проблемы, но здесь так много умиротворения и тепла, а это согревает и души. Ага! А вот и повод порадоваться легко, ни во что не углубляясь…Кажется, в одной утлой парусной лодчонке белокожая дочь его родной стороны. Машет ему рукой - незагорелой. Видно, только приехала. Он помахал ей в ответ – плыви, мол, красавица, сюда. И вот она рядом: кожа, что у снегурочки, черные волосы отливают синевой. А глаза…аквамариновые…нет, какие-то сизые…нет,  синие, темные, с золотой искрой в глубине….он пытается проникнуть, заглянуть туда, за этот яркий занавес…какая мимикрия!
 Да ведь она же сирена - хищница океанская! Сирена! Об этих существах он знает совсем мало, но достаточно и того, что охотятся они на людей. И только у них такие глаза – прекрасные, многоцветные снаружи, холодные в глубине, в темной глубине…И как же он раньше – то этого не заметил…Задумался…как человек на распутье…Ну, что ж, упускать случая не стоит, играть, так играть. А то ведь переключится красотка на кого-нибудь совсем безобидного, утянет в свой город под волнами Атлантики
                12               
-Патрисия, - представилась ему Пери – Лата
-Григорий, - элементаль наклонил голову, улыбнулся сирене с необходимой долей надменности. Излишняя покладистость может только насторожить, самец не должен быть слабым в глазах хищницы.
-Я из России приехал сюда недавно, но и ты, милочка, непохожа на местную, белокожая очень. Но по-испански говоришь без акцента. Ищешь приключений на свою голову или заскучала?
-Приключений не ищу точно, так что не надейся. А вот прогуляться с тобой буду не прочь, угадал. Люблю, видишь ли, серфинг ночью и не на пляже, а в бухточке…тут, неподалеку. Хочу нанять защитника.
-А вдруг я опасный?
-Не похоже, я бы это почуяла
-То есть ты экстрасенс?
Пери-Лата задумалась. Она не знала,  что это за слово и что оно означает, но решила кивнуть, как бы соглашаясь.
-Ладно, говори время, говори место. И на всякий случай возьми постелить, а то песок так липнет…
Пери-Лата  снова кивнула. Она решила, что возьмет его к себе на восходе. Будет время заручиться поддержкой хора…ежели что. Хотя она и сама прекрасная певунья. От этой песни сухопутный Григорий должен впасть в сон – в особый сон. И очнется он от этого сна в ее объятиях. И в плену….Все! Она почти поймала! Цель близка и жертва не должна была ускользнуть.
 Ее статус, вся ее дальнейшая жизнь зависела от того, сумеет ли она   привлечь мужчину, сухопутного, производителя и, как следствие, родить дочь. Одну – потому что так велит закон, и, разумеется, сильную, здоровую. Этот экземпляр производителя понравился ей именно статью и здоровьем – безукоризненным, уж они-то, сирены, умели это почувствовать…И это, кстати, не так часто случается в последнее время…здоровых мужчин становилось все меньше и меньше. Удача, похоже, на ее стороне.
- Ну, так что? Кто из нас кого приглашает?
-Это как угодно. Я приду, но не в 4 утра, как ты хочешь, а на часик позднее
- Почему?
                13
-Ну, считай, что каприз.
-Ладно, договорились.               
Гл 4. Ледяные мечты
Никакие  сомнения не могут убить, утопить в волнах мечту, если она упорна, разогнать ее, как ворох мелких рыбешек. Майрита хотела вернуть право быть гордой – нет, горделивой. Право на 4збранность. Избранность - это сладкая мечта холодных сердец, а сердца сирен холодны от природы.
Их род зарождался в северных широтах, возле проклятого моряками всего мира – сухопутными – острова Сейбл. Это место не зря называют кладбищем Атлантики. Прибрежный песок его меняет цвет, походит на волны в час прилива, и поэтому тонут                корабли, гибнут люди. И даже песни  сирен  там коротки - большего не надо…Человеческая жизнь не могла иметь большой цены для рожденных среди смерти сирен. От этого мечты и стремления  их были, чаще всего, по-рыбьи хладнокровны и коварны так же, как и многие помыслы сухопутных, также стремящихся поживиться.
И сирена Майрита, как многие до нее, словно заледенев, застыв в собственной мечте, желала права возвыситься на чужими, над теми, кто не в семье, кто ее унижал.  Она хотела жить в полный рост своей, личной горделивой воли, даже капризов. Хотела видеть, как сгибаются под тяжестью ее взгляда те, что прежде унижали, те, что теперь унижены.
Майрита думала: « Выпрямиться душой, затвердеть в царственном хитине, стать могущественной – вот это цель! Ничего на свете нет важнее могущества, важнее ощущения своей силы, своей власти»
Она удивилась бы, заглянув в свою душу поглубже – за ледяной коркой мечты о власти – страсть, ведущая ее к этой мечте. Страсть, которая не должна была вообще принадлежать сирене. Вот почему закон не позволял рождаться второй дочери – слишком долгая привязанность могла не пройти бесследно даже для сирены. А Майрита была итогом  не только привязанности – любви, противоестественной с точки зрения сирен, а, значит, опасной.
Она себя не понимала, а вот ее тетя, ведунья Тат-Инаре, понимала вполне. Она знала: право на материнство  было для Майриты лишь способом возвыситься,  она стремилась доказать, что не похожа на мать, но как пылко! Неосознанно пылко….
                14
Она созрела для хорошей драки и Тат - Инаре следовало решить: позволить ей победу, помочь ей или сгубить ее, она решила, что, пожалуй, губить не следует. Эта сирена не ищет кладов, которые так милы ей самой, Майритой движет не алчность, а обида, то есть она менее опасна, чем ее соперница Пери-Лата, в той ведь ни грамма лишних эмоций, а продвигаться вперед она захочет, захочет и обогатиться…И – зря! Богатство нужно ей самой, ей, ведунье и умнице Тат-Инаре…И Майрите помочь легко, для этого ей надо лишь отнять, когда придет время, добычу Пери –Латы, соблазнить первой ее претендента на отцовство. Это коварный шаг,  сиренами уважаемый особо. Никто не достоин власти, если не владеет коварством. Тат-Инаре пришло время решать, на кого из сестер ставить и она решила. В ленивом сердце сирены Пери-Латы не было ни ледяной ярости, ни холодного гнева, она хотела потомства лишь потому, что так было надо для дальнейшего, она опасней, а, значит, пусть не мешает…
Будущее рождалось…Оно выползало из раковины того, что казалось устойчивым и твердым, скользкое, неоформленное, но уже готовое выпутаться из собственной слизи…будущее рождалось. И самая старая сирена – ведунья своего подводного города, слышала его шорох, улавливала движение. Да,  звали ее, разумеется, Тат-Инаре. И для нее пришло время выбора. Она – та, чьей воли слушались самые опасные хищники океана, та, чья кровь была родственной и Майрите, и ее нынешней наставнице,  дочери ее дочери, знала, что существуют два исхода, два пути близкого будущего, оба- благоприятные для нее, но один вариант все же, пожалуй, лучше, надежнее. И он не имеет отношения к материнству.
 Она была стара. Она давно познала вдохновение власти, это пьянящее, поднимающее чувство признанного другими права на твое превосходство, на приказ - эту внутреннюю   свободу, влитую в кровь торжествующую надменность с привкусом соли и железа, с желанием испытать любого, кто рискует приблизиться,  но, но, но…
Она была стара и утомлена собственным безразличием. Власть сама по себе уже не привлекала ее так. как раньше. Ей нужны были ощущения – совсем иные. Чтобы чувствовать и пробуждать в себе жизнь…Скучный, как у всех сирен, дом ее в глубинах Атлантики, порядком надоел, блюда из водорослей, даже приправленные кровью, блюда рыбные…Все приелось до тошноты, а, кроме того, у Тат-Инаре, считавшейся ревнительницей традиций семьи, была тайна, очень опасная тайна – дочери-близняшки, о рожденье которых никто в Атта- атлане и не подозревал: вместо одной незаконной дочери –две.

                15
Да…было время…не любовь, нет, даже не увлечение – естественное желание быть особой и обойти всех – получилось. Инаре гордилась своей хитростью, своей тайной, тем, что никто не может ее раскрыть. Да, но где один секрет, может, возникнуть и другой… И он, разумеется, возник – секрет, приносящий удовольствие, секрет, требующий вложений, все больше и больше …
 Лишение младшей дочери Альвинаре преимуществ рождения в именитой семье, было Тат- Инаре очень на руку. Опекунша Майриты Пери-Лата получила привилегии и возможные перспективы, а ключ от кладов, от многих семейных ценностей, в том числе тех, что предназначались сирене-отступнице, теперь находился в руках Инары, как старшей в роду.
 О, она научилась радовать себя в этой жизни …тайно. Однажды, это было давно, она вышла из волн не на закате, а ночью, когда чуть-чуть оставалось до рассвета. Ее прикрыл морской леопард, никто из своих не видел, как ступила она на берег. Одежда человечья у сирен есть – ремесло требует. Не сразу нашла Тат- Инаре возможность прикупить виллу, несколько удаленную от берега, обставила ее, наняла прислугу и поваров. По меркам сухопутных, она была богата., очень богата. А еще красива, очень красива. Она решила, что если кого и убьет – только лишь с оглядкой. Это уже было в ее жизни, а вот кухни сухопутной никогда прежде не было. И поваров хороших надо беречь, разыскать их было непросто.
 В уединении вкушала Тат-Инаре испанский сыроваренный хамон от черной свиньи, тончайшую неаполитанскую лепешку маргариту, сдобренную помидором и марципаном, греческий салат с настоящим овечьим сыром,  мексиканский тако, и многие другие деликатесы, наслаждаясь не только вкусом, но и сознанием своей  ловкости, своего особого положения, а также своей тайны.
А еще были танцы – да, она заказывала музыку и танцоров, глаза ее, особые глаза русалки – в искрах, мелькающих в сизой глубине, светились так ярко, когда перед ней, перед ней одной выступали артисты. И она была милостива, она награждала их - то за индийский танец катхак, то за кубинскую хабанеру, то за ирландскую джигу. И могла, если б захотела выбрать жертву  - любого из этих красавчиков – сухопутных, которые так и не поняли, с кем имеют дело.
Ей было не просто хорошо –ей было весело! Это такое странное чувство для сирены…Особенно, для именитой,  той, чье сердце в хитине почти век…И все же она холоднокровна. И в холодной своей старой душе не имела ни
                16
привязанности, ни ненависти, ни даже злости. Но понимала – победа Майриты в споре этих двух для нее все же желаннее…Глупышка и сама не знает, как много в ней от ее матери. Такие жаркие чувства…Да, решено, она поможет ей, именно ей…Ведь ежели что, свергнуть Майриту, изъять из того, что достигнуто, будет куда легче, куда легче…Итак – решено!
Гл. 5 Vagabungo и другие3               
Этого бездомного жители Кадиса звали « Кostia  Vagabungo» Он был известен тем, что аккуратен и тих, до сих пор мало что понимал из испанского, тем паче андалузского, бормотал что-то неясное и ничего не просил, даже еды. Бродил по узким улочкам старого города, глядел на древние красоты, на белые крыши домов,    летом сидел в тени и даже в феврале, в разгар испанского карнавала он был  как-то по- особенному невзрачен, не жаловался и вроде ничего не желал, даже согреться. Хотя «европейская сковородка» в этот периодвремени и вовсе не жаркая, где – то около 10 градусов тепла.
Он ел фрукты, кроме того, его  приметили и ежедневно подкармливали  те женщины, что подрабатывали тут, надеясь вернуться на родину, в Россию, не с пустыми карманами..Делали они это тайно, ведь их протеже говорил по-русски и, судя по всему, возвращаться на родину не планировал. Очень редко он  рассказывал кому-то из них о своем прошлом, о том, как жил до поездки сюда. Он был гитаристом, хорошим гитаристом. Он мог бы стать любимчиком публики здесь, где так любят гитару, но играть не хотел и о том, что случилось с ним здесь, в Кадисе, бормотал что-то себе под нос, что-то невразумительное.  А при попытке прислушаться  - вообще замолкал. Его считали не совсем  вменяемым и не требовали вернуться на родину.Тем более, что не многие могли понять, а где же у Kostia родина. Он ведь так редко говорил на родном языке, почти никогда!
Океан Константин ненавидел, этот проклятый океан, который заманил его сюда, на несколько лет утопил в своих глубинах и перечеркнул всю его прошлую жизнь. Он до сих пор не понял, как сирены переносят людей в Атта-атлан и как они общаются с избранниками, на каком языке. Их речь звучит в голове, даже когда губы их сомкнуты. И Альвинаре так же точно шептала  о любви своему мужчине, говорила с ним, пела ему даже в момент страсти.
3 Бродяга – перевод с испанского – ПРИМ, АВТОРА

                17
Почему не испанец? – спросил он ее однажды. Она в ответ погладила его волосы – кудрявые, золотистого цвета. Но он понял без слов: испанцы знают об опасности, они куда осторожней, предусмотрительней приезжих.
Почему возникла их любовь, из какого истока? Когда хищница превратилась в жену, преданную и жертвенную? Никто не мог дать на это ответ, и океан хранил свою тайну. Она ушла от него, как женщина, но схоронил он ее в глубинах, отпустил туда и смотрел, как скрывается в волнах светлое тело. Ведь документов-то у  бывшей его атлантической госпожи не было, да и быть не могло. . Видно, и у него самого такая судьба - упокоиться в море.
Странная вещь – память. С возрастом он  все чаще вспоминал детство: васильки на полях, запах сосны, фартук матери – желтый, в сиреневых поблекших цветах -  и почему-то вкус клюквы. Иногда, гораздо реже , выступления на клубных сценах среди жующих и алкающих, ревнивую блондинку, что стала бы его  женой, если б не Кадис, свою извечную скуку, от которой сбежал в отпуск сюда – надышаться, наплаваться, наглядеться…Может быть, завести недолгий роман…Вышел долгий.
Только ли память держит его здесь? нет, не только. Там, в глубине, в этом проклятом океане живут, дышат, становятся хищными его родные дочки – их с Альвинаре девочки, их кровинки. И он ничем не может помочь им, особенно младшей, которой, как объяснила ему любимая, будет тяжелее, чем первенцу.
Вот и остается бродить  по узким улочкам Кадиса, возвращаясь к прибрежной полосе, тоскуя и не зная, что делать. Многие вечера, многие дни и вечера. Как и сегодня…нет, не совсем как сегодня.
Нет, такого еще никогда с ним не было! В это утро, в это ранее утро, когда и люди, и сирены еще не пробудились для суеты и продолжения жизни, когда волны Атлантики только готовятся багроветь на пенной поверхности или в ленивых своих фиолетовых глубинах, он ощутил острую, непреходящую тревогу – ощутил, как удар.
И. словно кто-то толкал его в спину, пугаясь, злясь на себя и еще неведомо на кого, торопясь и путаясь в ногах спросонья и от страха, он побежал к одному месту на побережье, чаще нелюдимому, тому, где не было белого ровного песка. Прибежал – и замер.
Спиной к нему стоял и глядел на волны мужчина – очень широкоплечий, с неестественно тонкой талией и запредельной какой-то грацией в каждом

                18
У него были  пепельные волосы –светлые, ровные,   но с каким-то странным отливом. Удивительно, что все это было видно – четко видно…А ведь было еще темновато…когда он бежал. Свет шел словно со спины, но Константин так и не обернулся.
….Она вышла из волн и была прекрасна. Ее тело, ослепительно белое, сверкало на восходящем солнце, черные волосы отливали синевой, кудрявились до пят, ее бедра были широки, шире, чем нынче принято, но ни одной лишней складки, ни капли жира. И тонкие щиколотки переминались, стояли неуверенно на остывшем за ночь песке – она была так прекрасна! И – свет…
Константин шагнул близко, побежал, заглянул ей в глаза – не карие и не желтые, а теплого песчаного цвета – его цвета. Его дочь! И он  видел, как она сосредоточилась – он знал этот взгляд – наметила жертву. Она смотрела мимо, подняв прекрасное лицо – шея казалась очень высокой, лицо бледным. Она не разомкнула губ, но, похоже, уже с кем-то говорила…Конечно, с ним, с этим мужчиной,
с тем, кого наметила для себя, выбрала для себя. Хорошо, если после не убьет…его дочь!. На него самого она не смотрела.
Нет, он этого не допустит! Он, Константин, убережет их с Альвинаре девочку от того, что ей предназначено. Он обещал это своей бывшей госпоже, своей любимой. Он сдержит это обещание даже ценой своей жизни, он не допустит, чтоб  этот проклятый хитин сжал ее сердце. Чтобы окружил его и сделал бесчувственным.. Альвинаре предупреждала его: это единственный путь, единственное, к чему их дочь будет стремиться по прошествии времени.
Майрита не видела отца, она не видела никого – только того, кто должен был  пойти следом за Пери-Латой – сосредоточилась. Старая ведунья Инаре –мать  сестры ее матери -  связалась с ней незадолго до того, обещала помочь песней. И песня была – из глубины шла к ней – а потом –к нему, в его сознание, в сердце того, кого избрала для себя Пери-Лата. Она, Майрита, опередила ее всего на час, всего на час…Надо было спешить.
Она сосредоточилась, она звала песней- прекрасной песней любви, в которую не верила, которую презирала и которой опасалась:
-Иди за мной, иди за мной, мой   избранник, - пела она вместе с хором из глубины, - и ты познаешь то, что иначе не познаваемо, постигнешь то, что в этом мире бесконечно.   

                1 9               
 –Иди, чтобы наслаждаться мной – звала Майрита, - иди ко мне, спеши – ты отдашь мне себя и не пожалеешь, ты будешь счастлив и спокоен, ты забудешь тревоги, а страсть согреет тебя, и нежность укроет тебя,  и волны тебя успокоят…иди за мной, иди и насладись тем, что будет…ты будешь свободен, ты будешь счастлив, ты утолишь свою жажду…иди ко мне, я люблю тебя, мой избранник…               
 Получилось! Песня была сильной, такой, как надо. Океан был прекрасен в своих багровых и серебряных бликах посреди почти черной глубины, волны – тихими. Избранник казался послушным, завороженным, он уже сделал шаг навстречу ей, пока один шаг…но что это?
Между ней и ее целью возникла тень. Вначале тень, потом лицо – старое, в морщинах. Уродское. И на нем – ее глаза, ее глаза! И неподвижный рот силится что-то сказать, раззявясь беспомощно и противно, нарушая красоту и гармонию, несвежим дыханием перебивая манящий аромат моря.. . Она могла бы его убить…могла бы…пожалуй... Если бы умела убийственно петь….Она позвала Инаре, но та замолчала…..Почему, почему не помогает,  ведь избранник так близко…И  что же делать?
Голос возник откуда-то из глубины, как будто из ее естества, из ее ненависти к этому сухопутному, отцу, человеку –странный голос, хриплый…Это не ее голос, это его голос..Голос? Как?..Как он посмел? Да ведь на нем же заклятие! Он не должен говорить…он решил говорить… Сказал : «Дочь..папа..не надо…» Упал…Замертво…как и должно было быть…
Ну, что ж, ну ладно…но почему так трудно дышать, что случилось? И почему замолк хор? Ох, лишь бы не паника, лишь бы предыдущая песня уже заворожила того, кого следует…
-Что происходит, Инаре, что происходит?
 Майрита снова сосредоточилась. Она не знала любви – она знала лишь песню, песню и цель…Но избранник ее неожиданно стал как-то меняться, тело его посветлело до прозрачности, затем – вспышка  света - и на месте мужчины –  неизвестного вида существо с кожей  цвета  угасающего восхода, с пылающими синью глазами и рогом во лбу.
Майрита хотела было нырнуть обратно, но словно приросла к берегу. Как завороженная смотрела юная сирена на то, что сейчас происходило: незнакомец направил свой рог на лежащее тело, искры с него полетели к лицу этого сухопутного, ее, похоже, отца, источника ее жизни и  бед, к
                20
сердцу его и легким. Искры  окружили, укутали его во что-то разноцветное, похожее на радугу, а потом – бац! – все это исчезло…
Он помог человеку встать, что-то шепнул ему, и тот просто послушно поплелся восвояси…
Потом этот некто обернулся к Майрите.
-Я –Григорий. – прозвучало неслышно, - я из рода единорогов – элементалей, я –дух,  избравший сторону добра, и я пойду за тобой, сирена, почему, не спрашивай, все равно не поймешь. Но тебе это надо и я готов помочь. Однако мне это будет нелегко и поэтому у меня есть два условия: ты должна будешь изредка, по моему указанию, навещать отца и говорить с ним. И -  до поры до времени держать мой секрет в тайне, но  ведь тебе это на руку…Ты ведь должна опередить соперницу и доставить меня в Атта-атлан, как производителя раньше ее…Ну, так как?.
Майрита подумала: «Даже элементаль оказался  настолько глуп, что поверил песне сирены, поверил в какую-то любовь. А ведь такой необычный!»
Григорий подумал: « Я прав, я должен ей помочь, она так прекрасна! И еще: эта сирена не совсем такая, какой должна была быть. В ней есть страсть, есть тоска и есть ею самой не опознанное страдание…»
-Я согласна!
Конечно, она была согласна. Оставалось не больше четверти часа до появления Пери-Латы. Она победила!
 Гл.6 Родственные тайны
Ее считали  приплывшей  из северных краев и не помнящей родства. Так маленькие киты отбиваются от стаи, если убита мать, и потому гибнут. Но сирена все-таки не китенок, даже не дельфин. И ей нашли место в семье, она стала работницей. Стала прислуживать ведунье Тат-Инаре. Потому что именно Тат-Инаре и обнаружила ее где-то, растерянную и одинокую. Так все считали..Но это была ложь, отвратительная ложь.
А правда заключалась в том, что она, названная Розайлой, была дочерью своей хитромудрой матери – колдуньи Инары, ее младшей, дочерью, дитем вне закона.. И она  не была одинокой исполнительницей навязанной роли, у нее была сестра-близнец, названная Розой! И о ней, о Розе то есть, вообще никто из Атта-атлана не знал. Здесь вообще и слыхом не слыхивали о том,
                21
что  у сирен могут рождаться близнецы, даже у ведуний. И о том, что Тат-Инаре когда-то нарушила закон, никому из живущих в городе на дне не было известно.
Розайле и Розе не полагалось видеться друг с другом, но они все же встречались – втайне от матери и от всех остальных, ведь друг на друга сестры походили, как две капли воды и неизвестно что ожидало бы  этих юных сирен, если бы их заметили рядом.
О старшей сестре, Тар –Таире, самостоятельно избравшей для себя путь охранницы, они  знали мало, лишь то, что она отказалась участвовать в соблазняющих певческих ритуалах и  владела искусством убийственного пения, вообще любым способом убийства – выбор у сирен в этом был немалый.
И Роза, и Розайла  опасались встречаться с ней, но друг друга не боялись и испытывали томительную теплоту, не свойственную сиренам, при виде друг друга. Не сразу обнаружили двойняшки в себе врожденный колдовской дар, доставшийся в наследство от матери, один на двоих..
 Необычные способности, не свойственные большинству  других сирен, они  открыли спонтанно, во время одной из редких тайных встреч наедине. Начала эту памятную беседу Роза. Она, почти с младенческих лет познавшая жизнь в мире сухопутном, для нее чуждом и очень суетном, стремилась в океан. Ей надоело организовывать бесконечные игры матери, ей не нравилась музыка – шумная, бьющая по нервам, ее не прельщали и изысканные земные блюда – слишком много усилий требовалось для того, чтоб удовлетворить потребности родительницы - колдуньи. Ведь именно она договаривалась с поставщиками продуктов, искала поваров, меняла драгоценные дары моря на бумажки, за которые все это приобреталось…
 -Я хочу в океан, Розайла, хочу погрузиться в глубину любого моря Атлантики, слышать только шум волн, дышать жабрами, жить в том мире, для которого рождена. Как повезло тебе, что ты служишь матери дома, не на земле, не на берегу.
- А мне интересно слушать твои рассказы,Роза, дома мне скучно. Меня тошнит от однообразия, от этих глупых законов, деления на касты…Сирены знают только как петь, сношаться и убивать…ничего более. Мы ведь и красивы –то только когда соблазняем. А так…Стоит кому-то долго не вылезать из глубины и лица  начинают смахивать на рыбьи, вот разве что чешуи нет…а зубки торчат,  волосы спутаны…Я пытаюсь их расчесывать, но – надоело,  потому что плохо помогает. А ты говоришь о жизни, в которой
                22
много новизны, много дел, много того, что стоит усилий…И так легко быть красивой, столько всяких средств… Ты не поняла: это просто здорово!
-Вот бы нам поменяться местами…хоть на денек!
-Да…Хорошо бы…Только ведь  мать уловит разницу – не внешнюю, конечно, а настрой, склад душевный, ну…в чем мы чуть-чуть непохожи… изнутри
-А если попытаться создать фон…вроде рисунка, как это делает ветер на песке…запутать, замести следы своего разума и эмоций?
-Но это же колдовство!
-Однако ведь мы дети ведуньи, ведь, правда?… У нас может быть тайный дар!.
-Попробуем?
-Попробуем!
 И у них получилось! Не сразу, конечно, потребовались долгие опыты, более длительные, опасные тайные встречи, но – получилось!
Как счастливы этим были двойняшки, не питавшие благодарных чувств по отношению к матери, обреченные на существование, ими не избранное и, соответственно, не желанное.  С той поры сестры умело скрывались, скрывали все, что могло бы их выдать. И эти способности, открытые вначале Розой, а   потом и Розайлой,  позволили сестричкам не просто видеться, а меняться местами. Ведь внешне-то близнецов нельзя    было различить….               
И вот она, Роза,, наконец-то, плывет в глубину, наслаждаясь теплым течением среди растянутых на многие километры цветов поседонии, напоминающей высокую, трепетную от ветра траву, гибко двигая телом, лавирует между огнецветных водорослей - багрянок. Опрокинувшись на спину, созерцает пугливый косяк серебристой кильки, летящий к поверхности. Уступает дорогу редкой морской черепахе.. Как легко здесь, в родной стихии, ей дышится и это стоит того, чтобы потерпеть служение в Атта-атлане. Интересно, как справится Розайла с завтрашним пиршеством у матери?
Розайла тоже думала об этом, но не только об этом. Ее живой ум находился в поиске ответов на многие вопросы. Один из них: «что делает сейчас их с Розой  старшая сестра и как бы она отнеслась к ним, если бы знала»…

                23
Близнецам трудно было предположить, насколько шатко их положение. Они понятия не имели о том, какие усилия прилагала их мать Инаре чтобы скрыть существование младших отпрысков  не от кого другого – именно от своей старшей дочери.
Не лучшие наследные черты проявились в характере Тар –Таиры, отцом которой был беспощадный, жестокий человек, избранный некогда еще неопытной ведуньей за суровую  несгибаемость воли, бросившую ей вызов. Лишь усыпляющие навечно, убийственные песни прельщали эту сирену, она слыла изощренной в издевательствах над своими работницами, а такую славу нелегко приобрести среди  далеко не сентиментальных сородичей.
Инаре не удивилась, узнав, что  старшая ее дочь, ее  наследница, избрала для себя путь охранницы. А ведь это обособленная, узкая каста,  членов которой не напрасно побаивались даже самые отчаянные из их рода. Сама будучи хитрой и недоверчивой, а, кроме этого, обладая ведовством, Тат-Инаре справедливо предполагала, что Таира угрожает ее благополучию, что она мечтает овладеть тем, чем владеет нынче ее мать. И будет искать повод ее низвергнуть.               
Да, она зрила в корень, колдунья морских глубин, у нее был повод опасаться Таиры. Старшая дочь завидовала ее положению, ее праву распоряжаться кладом семьи по своему усмотрению, ее  относительной свободе. Но еще она была зла, просто зла. Злость вообще была ее свойством, своего рода вдохновляющей силой ее существования.
Тар-Таира презирала сирен- будущих матерей за жалкие уловки соблазнения, не терпела неряшливости этих, по ее мнению, ленивых самок, работниц вообще не считала членами сообщества,  используя несчастных не только для услуг, но и для удовольствий, весьма изощренных и жестокосердных. Ее хитин, окружавший сердце, был тверже ледяных скал северной Атлантики, и она давно бы расправилась с матерью, если б не властные – те, которым она служила.
Они, разумеется, были не более гуманны, были хищницами в полном смысле этого слова, их властолюбие и алчность, казалось, не имели границ, но семейственность воспринималась ими как нечто святое и незыблемое. Они всегда помогали своим и не простили бы Таире подобного кощунства.
ГЛ. 7 На территории ожидания
Это оказалось так трудно: ожидать. Поддавшись первому порыву, тогда, на берегу, Григорий принял на себя, впитал за мгновение всю глубину
                24
противоречий мятущейся души юной сирены, всю ее неосознанную способность чувствовать по-человечески жарко,  ее интуитивное,  упорное желание эту свою способность к чувствам изгнать, искоренить, выдернуть с корнем. И он пожалел ее так, как она не могла пожалеть себя сама, гордая убийством и потрясенная этим же убийством.
За это неведенье, почти младенческое, он и простил ее тогда, почти полюбил ее мгновенно, глядя в теплые глаза, мечтающие стать ледяными …почти. Оказавшись на дне океана, в странном, невесть каким образом возникшем городе, он продолжал таить надежду на то, что Майрита очнется, наконец,  от своей хищной, зверской мечты. Но для этого нужно было дать ей увидеть другую жизнь, совершенно другие чувства, а как это можно было сделать в таких- то условиях?
Он ласкал ее прекрасное тело со всем знанием, которое получил, проживая жизнь человека в человеческом городе, со всей нежной силой, что дана была ему природой своего волшебства, со всей неутолимой страстью и мощью единорога. И оно откликалась на его пыл своим пылом, ее тело, но в глазах, затуманенных, когда они открывались, мелькали искорки страха, даже отчаянья, а потом они   опять словно бы застывали в неподвижности чувств. Хитин,  который внедряли через особую диету и  колдовские практики той сирене, что уже начала свои любовные игры,  делал свое черное дело. Хотя его было еще так мало! Надо было что-то придумывать, что-то срочно придумывать…
А  пока даже первые встречи с Константином в  присутствии аликорна не давали почти ничего. Майрита замыкалась в себе, как будто улетала куда-то, как сирены из далекой ветви ее прародителей, обладавших крыльями и обитавших нынче на совершенно другой планете.
-Они пропащие души, эти сирены,- задумчиво покачав крыльями твердил сыну старый единорог, его отец, - но я понимаю: силой добра и света ты хочешь поднять ее из тьмы, однако вряд ли получится…Впрочем, пытайся, потому что и не слишком удачные попытки отогреть холодную сущность оставляют в ноосфере теплые следы…А еще потому, что бессильны слова если тайная сила влечет к ней, уж мы-то это знаем….
 И он пытается, молодой, сильный единорог, волшебное создание, еще как пытается! Мучительно от тоски и разочарования, мучительно и физически. Потому что Григорий  решил трансформировать свое тело и сделать это тайно. Теперь у него были жабры – небольшие, но это позволяло тайно удаляться из Атта-атлана в океан, не прибегая к той магии воздуха, которую
                25
использовали сирены для доставки очарованных производителей в свой город на дне..
  Он был свободен, однако трансформация отзывалась во всем его теле режущей болью и могла вызвать у океанских жительниц весьма неудобные вопросы. Однако у аликорна была цель…
Григорий думал: « Страстная натура моей  Майриты когда-нибудь преобразует ее пыл в настоящую любовь, я верю в это потому что чувствую это всем своим существом. Но ей надо помочь понять себя. Научившись слушать отца, общаться с ним, она пробудит в себе  тепло души, начнет больше понимать погибшую мать – эту любящую бунтарку мира сирен, перестанет жаждать бесчувственности, рождаемой хитином.»
Майрита думала: «Коварный единорог надеется лишить  меня мечты, сделать безвольной и подвластной ненужным чувствам, такой, как эти жалкие сухопутные создания –  люди. Он думает, что  ночные безумства что-то для меня значат. Но я, Майрита, гораздо сильнее, чем  считает этот ловец душ, и сумею сохранить свою силу, добиться своей цели. И никчемный, жалкий человечишка –  отец –производитель - этому также не в силах помешать.»
Но Константин также был терпелив и на многое готов ради своей дочери. Он  так изменился! Зная город, изучив язык,  смог найти себе скромную работу –водил экскурсии для тех, кто приехал не с группой, а один и не знал, с чего начать знакомство с Кадисом. Он стал своего рода неофициальным добровольным экскурсоводом, получал мало, рисковал нарваться на неприятности, но все равно был доволен. И так счастлив когда они приходили, единорог и его девочка! Константин пел ей песни, играл на гитаре, а сирена смотрела на отца пустыми глазами и уходила в себя.
 А Григорий понял: нужен еще какой-то стимул, нужен, пожалуй,  кто-то из ее мира сирен, такой же, как она, но все же другой, тот, кто иначе бы отнесся к усилиям отца понравиться дочери. Однако как найти такую тайную бунтарку в мире холодных морских хищниц? И  встает вопрос:  неужели и впрямь все сирены – потерянные души, неужели не найдется ни одной, которая помогла бы ему в его деле, ему и его Майрите? Не может быть, чтобы все они были бесчувственны и жестоки в равной степени. У них есть общественное устройство, а, значит, есть и те, кто чем-то недоволен или чем-то обижен. Обида – это ведь яркое чувство, хотя и нескладное, но она может рождать скрытый протест… И хорошо бы  найти хоть маленький намек на
                26
мечту, на какое-то намеренье, просто ожидание - это была  удача…И эту удачу ему придется отыскать.
Ожидание он ощутил внезапно, также неожиданно и остро, как и все, что случалось в его жизни в последнее время. Оно казалось теплым маленьким солнцем, помещенным в грудь холодного мира. И оно исходило из души молодой сирены Она была миниатюрна, эта его находка, эта сирена, миниатюрней большинства ей подобных, и на редкость мила. Со странной сосредоточенностью смотрела она на ряд ромбических сооружений, внутри которых сновали морские губки. Эти губки выделяли не воду, как это обычно бывает, а кислород, который через небольшие отверстия попадал  в Атта-атлан, создавая кислородную среду подводного города.
 Григория также интересовали эти странные океанские животные, он полагал, что они были завезены сюда теми, кто создал этот город, включая купол над ним, теми, что поселились здесь в незапамятные времена и стали прародителями океанского народа. Вряд ли были они землянами….Интересно, почему эта сирена так любознательна? Обычно океанские хищницы не проявляли любопытства,  они были ленивы и глухи эмоционально – думать над чем-то далеким от практичного, сиюминутного большинство из них не умело…А  маленькая сирена  смотрела на снующие живые поставщики кислорода толи с тревогой, толи с ожиданием…
-Красивые создания…-начал Григорий осторожный разговор
-Почему ты без хозяйки?- спросила она в ответ строго, но он уловил растерянность, даже страх. Чего может бояться сирена в своем мире? То есть, кого? Аликорн знал: по правилам подземного города производитель был чем-то вроде раба, и находиться без хозяйки ему не полагалось. Тем не менее…не его же эта милашка  боится! Но тогда кого?
-Майрита отдыхает…
Он заглянул  в глаза сирены многозначительно. Хотелось узнать: пожелает  она перехватить производителя или нет? Оказалось - нет.                Чувство ожидания этой необычной сирены явно не было связано ни                с мечтой о хитине, ни с выбором карьеры в этом подводном мире. Тогда что? 
Розайла повернула к нему узенькое лицо, посмотрела, моргая часто и растерянно, своими аквамариновыми глазами, и единорог понял: нечто особенное в ней есть, и оно не несет в себе зла. Еще интереснее! Он едва смог уловить рисунок ее души, он был скрыт, то есть был скрываем

                27
благодаря колдовству, но так колдовать редкая сирена умеет… Так кто же она?
 Григорий услышал, уловил лишь ее непроизнесенное имя -Розайла. И – все. Или нет, пожалуй, не все.. Казалось, будто под одним именем таилось другое. Только чье же оно? Кого  желает прикрыть, желает уберечь, эта удивительная сирена? Очень даже человеческие чувства… А ведь его Майрита считала себя неполноценной именно потому, что была убеждена: чувства не свойственны никому из ее сородичей.
Розайла еще раз коротко взглянула на этого странного человека, не боявшегося сирен, не  испугавшегося говорить с ней, будто не зная о том, что ему грозит за непослушание, не испуганного, похоже, даже возможной и близкой смертью, что было участью большинства сухопутных производителей. Он казался бодрым, почти веселым. А в ней лишь крепла тоска по иному миру, по миру чувств, по той жизни, где ей не поставили бы в упрек ни любознательность, ни желание как-то разнообразить свой быт и досуг, ни то, что ей бывает интересно многое, на что другим наплевать. Странный производитель…очень странный, ведет себя так, как будто равен ей или даже…да зачем обо всем этом думать!
Она повернулась, чтобы идти назад с поручением для матери и  замерла, скованная ужасом:  ее сестра! Старшая! Она почуяла это, почуяла сразу и как-то обреченно. Ее едва различимые в складках бедер плавники вдруг появились и  задрожали – мелко, безостановочно. Это могло означать только одно: ужас, панический ужас. И Григорий мгновенно ощутил эту бьющую в сердце волну ледяного ужаса, вызванного появлением новой сирены – совсем иной. Глаза ее, этой новой, были почти прозрачны – какой-то миг, а затем в них стала нарастать глубина…
Ядовито - фиолетовая тьма шла из этой души, плескалась из нее, как волны в момент прибоя, не просыхающей яростью отравляя и затопляя сознание. Она была опасна! А он не должен быть тут…Но аликорн имеет свою власть над разумом и волей. Григорий был светел. И свет его души был достаточно ярок, чтобы не пострадать. А вот миниатюрная его соседка паниковала отчаянно. И, как ни странно, это помогло единорогу.  Страх снял на  какое-то мгновение внутренние барьеры Розайлы, и Григорий узнал о ней все, что и  было нужно. Теперь он знал о ее матери Инаре,  о Розе, о жестокой  старшей сестре, а также о том, что за  неясным чувством ожидания маленькой сирены  кроется неосознанная ею, но явно проступающая мечта о свободе воли, о желании новых ярких непривычных ощущений.
                28
Ну, вот  и пример для Майриты, весьма даже наглядный,–глядишь, и поймет, что не так уж страшно быть непохожей на всех. Особенно если эти все желают быть не более чем пустоголовыми рыбешками, которые бесчувственно отдают свои тела «добыче» ради будущего потомства, которое не способны любить. Теперь Григорию надо было решить практическую задачу, помочь им встретиться. Без Тат- Инаре тут не обойтись, но ведь он уже в курсе ее тайны. И, кроме того, она почему-то до сих пор не раскрыла его секрет. Аликорн был уверен, что это лишь благодаря  наложенному им же заклятию. Им же…тогда… на берегу перед погружением. Он сумел разглядеть колдунью внутренним зрением и знал: океанская ведунья могла бы и противостоять его чарам, по крайней мере, попытаться сделать это, но она не стала. Теперь он предполагал, почему…Но точно не знал.
                ГЛ 8 Утлое зло
Они проходили обучение на дельфинах- на дельфинятах, точнее. А  дельфины также могут быть яростны в борьбе за потомство. И  новопосвященным охранницам  приходилось несладко. Они до хрипоты разучивали убийственные звуки, уворачиваясь от разъяренных животных, их горла саднило, жабры и легкие разрывало, а тут еще она – эта зверская дочь колдуньи Инары, их главная. Друг друга они также не любили, и доверять друг другу не могли – две не желавшие подобной судьбы, две отосланные сюда своей семьей в результате нежданного успеха Майриты. Они были еще молоды по меркам сирен: Пери-Лата и старшая сестра ее недавней подопечной Майриты по имени Та –Марит, которой тоже уже не суждено было стать матерью.
Таира учила их безжалостно, как вообще делала почти все, как было ей привычно. За ничтожную неудачу, малейшую ошибку в движении или интонации она ударяла их больно – и голосом, и коралловой плетью. И даже кулаками. Она наносила им раны режущими предметами, которые вылавливала на дне после  катастроф - иные были ржавыми и раны потом гноились, причиняя страдания. Она добивалась от них не только искусства, она добивалась озлобления. Потому что никакая искусная песня не убьет, если не будет в ней страсти, влечения к убийству. А его еще надо всколыхнуть, вызвать из подсознания.
По мнению Тар-Таиры ее новенькие были плохо пригодны для такой службы, но ей отдали приказ, а, значит, они станут такими, как надо – хотят этого или нет. И зло росло в них, в обеих этих сиренах, но было вялым, более обидчивым, нежели агрессивным, не коварным, но хитрым. И это была
                29
хитрость не слишком изощренная, может даже простоватая, но именно такие хитрецы проворачивали не раз опасные интриги. Потому что обычно этого ожидают от умников, от жестоких умников. Однако неожиданность нередко становится на сторону обреченных. А обида, особенно злая обида, запросто объединяет и врагов, и соперников….
-Она ненавидит свою мать – колдунью Инаре, -начала разговор Пери-Лата
-Это хорошо
-Хорошо почему?
-Потому что нам на руку
-А на руку почему?               
-Потому что для нее это опасно
-То есть если Тат-Инаре узнает…
-Она знает…Не зря же никогда не навещает свою дочь…
-Тогда какая нам от этого польза?
-Можем сделать вид, что знаем нечто новое…что слышали, будто Тар-Таира решила уйти из охранниц…
- А это значит…
- Это значит, она кое-что задумала против кое-кого. И той в ответ надо принимать меры срочно.
-Отлично придумано!
Инаре не поверила доносчицам и посмеялась, однако  насторожилась…Это было ее личным законом – настораживаться в любом случае.  Болтушки были измучены и изранены, обе искали защиты от ее старшей дочери, обе обращались к ней с тем трусливым, отчаянным подобострастием, с каким ищут защиты лишь самые наивные и неприспособленные. Таким сиренам трудно было выживать  в Атта-атлане без крепкой поддержки. Вот они и ищут эту поддержку, дурехи наивные. Все ясно вроде, но почему не отвести беду на всякий случай? У нее сильная старшая дочь. И решительная. И когда-нибудь и впрямь может захотеть распоряжаться кладами семьи….Ну, что ж…
У нее есть Котти –умный, дрессированный Котти, который с большим удовольствием  пообедает двумя дурочками - сиренами если вдруг надумают

                30
струсить и рассказать о собственной дурости…Однако с ее дочерью Таирой  Котти не справится, нужен зверь покруче…или не зверь…
Интересно, а насколько силен в элементале Григории дух единорога? Они ведь не только мирными бывают, особенно радужные…Иногда… Когда защищают или защищаются…Нельзя ли его использовать для себя в крайнем случае? Тем более, что защиту дочери вполне можно ослабить…
И даже если аликорн не захочет принять ее сторону в предстоящей битве, оборонять тех, кто рядом, кто ему дорог, он будет. Поэтому важно, чтобы  в нужный момент рядом с единорогом  находились и этот человечишка Константин,  и Майрита. Да,  почему бы им не оказаться вовремя недалеко от места сражения?
Однако для этого необходимо знать, когда и где они будут…и как же кстати этот Григорий обратил внимание на Розайлу! И как хорошо, что она следила за дочерью и готова сказать «да» в ответ на предложение мнимого производителя познакомить ее с Майритой, которую он так мечтает вытащить на берег, чтобы заняться любовью там. Вот уж поистине, велика и опасна сила какой-то там любви…И как способна подвести тех, кто не защищен от нее хитином!
 ГЛ 9 Паруса принадлежности
Это было уже десятое посещение тесной съемной комнатки, где проживал бывший северянин, а ныне обладатель вида на жительство в южном Кадисе, отец сирены Майриты по имени Константин. Розайлу в этом обстоятельстве удивляло многое: и то, что мать разрешила ей, вернее, даже приказала  сопровождать новую знакомую во время ее тайных выходов на сушу, в этот город, полный душных запахов и человеческих страстей, и то, что рядом находился таинственный Григорий, который все еще был почему –то жив, хотя до сих пор не дал своей сирене потомства.
Да,  Майрита так и не зачала от него, и по законам их рода он должен был быть признан негодным и умерщвлен. Однако ее новая знакомая приложила немало усилий для того чтобы это не случилось, а сам Григорий вроде и не был удивлен и даже не был напуган…Странно все это.
Еще больше удивляло Розайлу  то  отвращение, которое она читала на лице своей внезапно приобретенной приятельницы в сухопутном доме ее отца. У нее самой Константин вызывал совсем другие чувства. Подменяя Розу на
                31
материнских пиршествах, она не раз слушала  песни под гитару и как пели приглашенные для этого люди, перебивая, едва не перекрикивая целый оркестр, однако это казалось не более, чем неудачным упражнением для изысканного слуха сирены.
Музыка же Константина была совсем иной, в ней было нечто от тоски по глубине, которой так мучилась ее сестра, от  жажды понимать неизведанное, которая была свойственна ей самой, было что-то щемящее, нежное, как прибрежный бриз теплой ночью…Эта музыка говорила, нет, пела о такой любви, которой в мире  сирен не было места, которую она так осторожно будто бы звала испытать. В этой музыке была печаль, нежность и бережность, она прикасалась к тому, кто хотел  ее слышать, гладила его и утешала. Эта музыка была как дар, и, слушая ее, следуя взглядом за гибкими пальцами гитариста, Розайла таяла в ласке и понимала, что эта ласка не для нее – для Майриты. И почти виновато заглядывала в глаза этого человека – немолодого и некрасивого, в его  глаза цвета неяркого, не слепящего солнца, смотрящего из тени. Он был –да!- некрасив, но до чего же  хорош!
В такие дни, дни посещений Константина, они с Розой не менялись местами, в такие дни она оставалась в океане, чтобы посетить землю, в такие дни она была печальна и счастлива. И потом долго разговаривала с Майритой, сама не зная почему, может быть потому, что она –его дочь. Майрита слушала. И отвращение стиралось с ее лица, но проступала боль. И - тоска. Но равнодушия не было, хотя хитин должен был уже вырасти прилично.
Розайла же размышляла о принадлежности – к семье, к океану, к тому странному, болезненному чувству, которое люди называют любовью. Они, то есть люди, судя по всему, верят, что любовь - это дар - такой же, как его музыка, музыка Константина, как его песни на другом языке – протяжные, отворяющие сердце… Эти песни словно и создавались для того, чтобы растормошить, разобрать и разбросать по волнам то, что строят вокруг сердец колдуньи Атлантики – хитин, щит от страданий, от любви, от чего-то еще, что было, судя по всему, так важно для этого северянина, гитариста, Константина. Она начинала понимать ту сирену, что погибла для него, ради него. Но сама она гибнуть не желала и не могла, у нее была ее принадлежность – сестре – любимой, не старшей и, как ни удивительно, матери.
Инара же все последнее время была беспокойной, то есть внешне спокойнее, чем обычно. Близнецы полагали, что она готовится к действу – к колдовскому действу. Предполагали это и боялись этого, потому что сильное
                32
колдовство требовало крови – подтверждения кровью. То есть силы для него брались из всех кровных источников. А если кровь шла на кровь..о, тогда это могло быть страшно. Потому что энергия не берется ниоткуда, это может коснуться всех –всех близких, а, значит, и их двоих.
ГЛ 10 Черное небо, светлые открытия
Увы, они не ошиблись. Удар! Розайла ощутила этот удар, как будто кто-то невидимый очень сильно толкнул ее в грудь, и поняла: началось! Было ясно: это Инара, это  колдовская сила ее матери борется с мощью и свирепостью ее старшей сестры. Началось! И как больно, как ей стало больно!
Григорий тоже это понял – мгновенно. Мысленный крик боли достиг и Майриты – глуше, нечувствительней из-за преграды у сердца, но достиг. Значит, к Розайле она привыкла, приняла ее, признала, как подругу, стала чувствительней – это  прогресс. Но порадоваться аликорн не успел – начался шторм, странная и страшная буря стремилась достигнуть неба…
Волны Атлантики поднялись почти вертикально, аквамариновые оттенки исчезли, вода потемнела до черноты, фиолетовые искры взлетели и опали. И шквальный ветер, и  яростные волны обрушились на город, взвивая прибрежный песок, завивая его в воронку, в колоссальный штопор, сметающий все на своем пути, устремляясь вверх.
Григорию показалось – нет, он увидел: черный единорог промчался по небу, протыкая пространство своим отточенным рогом. И он помчался ему навстречу принять бой, спасти этот город, этих людей, не повинных в колдовских чарах, любой ценой, если потребуется –ценой своей жизни. И они сшиблись на ветру, полном соли и искореженного металла,  полном штукатурки,  камней, и песка, они вступили в бой…
И небо стало свидетелем этой  битвы: рог – на рог, копыта – на копыта, чары – на чары. Долго бились они, призванные тьмой, рожденной в глубинах Атлантики, вдохновленные собственной яростью и в гневе на тех, кто призвал их. И оттого, что они это осознали – враз и вместе -рухнула их гневная сила с темного неба в океан. И снова поднялись волны – черные волны, а потом улеглись – смиренно и враз, как дрессированный зверь по приказу хозяина. И все вокруг стихло. И светел был дождь. И возникла радуга. И он, радужный аликорн, едва живой, спустился обратно.
И он увидел полуразрушенный домик, где они только что слушали музыку, Розайлу, бледную, почти зеленую от недуга, но прикрывающую
                33
Константина и его, своим телом закрывшего Майриту. Мужчина был ранен, из его плеча торчала кость. Но он был жив, а под его сердцем билось сердце его дочери – с трещиной в хитине.
Только одна мрачная туча –не слишком большая –еще болталась в небе, уже не закрывая солнца и Григорий  понял: вот он, шанс. Его сирена только что наблюдала любовь, во все глаза глядя на Розайлу, на то, как она спасала человека из последних сил, рискуя собой…А еще сирена ощутила заботу о себе –физически. Потому что Константин прикрывал ее своим телом. Она считала, что это глупо, уж так ее учили, но не могла перестать быть благодарной за то, что жива, благодарной вопреки всему тому, во что до сих пор верила и что знала, в том числе о себе самой…Странное чувство…Майрита притихла, ошеломленная.
Григорий думал: « Слава любви, которая присягает Бесконечности – бесконечному пути созидания жизни –и пусть вознаградит судьба человека, отца Майриты, за то, что она жива! Я счастлив этим! Моя возлюбленная сирена сможет теперь понять,  глядя на Розайлу,  на своего жертвенного отца, каково это быть по-настоящему любимой.  Она должна быть потрясена! И это наш шанс, мой шанс!»
Майрита думала: « Неужели это меня спасали с риском для собственной своей жизни? А Розайла…Неужели вот так и проявляется пресловутая любовь? Но какая в ней сила! Страшно любить…Мою мать надо бы пожалеть…Но до чего же восхитительно, когда любят тебя! Интересно, а это всегда связано? То есть всегда надо любить, чтоб и тебя тоже? Наверное, нет, ведь я же не любили отца…И все-таки..»
Она и не заметила, как перестала думать о Константине, как о чужом, она совсем иначе его увидела, словно была слепой и прозрела. Ну что же, все познается в сравнении…Григорий понял: еще немного, и она сдастся. Хотя  не ушла пока из разума, растревоженного последними событиями, настороженность и  неуверенность в своих чувствах, в своем выборе. Майрите надо было помочь сделать последнее усилие. Пока не залатали хитин...
ГЛ.11 Ненадежный хитин
Стихли воды Атлантики,  колдунья Инаре победила. Тяжелый щит, окружавший сердце ее  старшей дочери устоял, но потрескался и неизбывная  ярость Тар-Таиры стала теперь сжигать ее саму. Невозмутимая. безжалостная

                34
и могучая прежде, она сразу же стала предметом насмешек своих подчиненных, скорых на быстрые и жестокие реакции. Моментально возникли слухи, что в скором времени место ее займет более благоразумная, хладнокровная и                целеустремленная преемница. Для  старшей сестры Майриты это был шанс – шанс, который она не желала упустить.
Та-Марита была настойчивой настолько, насколько и было необходимо в сообществе сирен, где борьба за  приближение к избранному кругу была  почитаема и естественна, и никакие способы достижения этой  цели не считались крамольными. Она как раз начала обдумывать план действий, когда ее нашла младшая сестра –позор рода и препятствие для ее, Та-Мариты, успешной жизни. Еще не стали светлыми небеса, не улеглась окончательно темная буря, еще лишь забрезжила надежда, и вот…
Возбужденная Майрита, вопреки обычаям,  вбежала в святая святых охранниц, в их общий дом. Ее волосы разметались, глаза горели. В ней совсем не было в этот миг величавого спокойствия прирожденных убийц, хладнокровный дочерей океана.
-Я узнала, где ты и что ты делаешь случайно, от своего производителя… О тебе беспокоится отец, он спас меня!
-Отец? Производитель? Сухопутный? Позор нашего рода, нашей матери? Ты что, готова пойти по ее стопам? Я не знаю тебя! Не знаю и знать не хочу, хоть издохни! И - вон отсюда, тухлая рыба, иначе я убью тебя. Я убью тебя, если ты помешаешь мне, помешаешь достижению цели.
-Но…
-Вон!
Майрита договорить не успела. Не лезвие полоснуло ее по горлу – только голос. Но это был убийственный голос, убийственная песня. Та-Марита пела в восторге, в экстазе убийства. Так легко….Еще чуть-чуть и все увидят, как она смела и решительна, насколько беспощадна и насколько владеет вокалом…И как она не щадит даже сестры, сестры-отступницы…Еще чуть-чуть, и ее признают, поймут ее силу, еще чуть-чуть, и место ослабевшей, позорно   ослабевшей Тар-Таиры будет ее, как самой достойной охранницы…Какая-то сила, мощная и неведомая, внезапная, как буря, что еще бушевала в небесах, сдавила поющую гортань. Какой-то блеск, оттенок, что-то едва различимое…и Та-Марита онемела, а Майрита вырвалась и

                35
помчалась по  улицам города на дне океана до самой его границы, до синих до черноты волн, охладивших ее гнев и ее испуг. Она стыдилась себя, чувствуя, как что-то трещит и разрывается в ее глубине, разрывается с болью. Она растерялась, не зная, что делать, стыдясь себя. Опять ее спасли! Неужели она так слаба, так беспомощна? И почему не помогает  та защита, что должна быть возле ее сердца?
-Не жалей о хитине, - услышала она внутри себя голос  Григория 
 -Что происходит? – мелькнула, заметалась в растерянности мысль.
 Майрита словно все еще видела внутренним своим взором то, во что ей не совсем верилось, видела, как  ее жестокая, чудовищная, смертельно опасная сестра побледнела и замолчала, бессильно раскрывая рот, словно пойманная рыбешка…
-Кто он? –догнал ее шипящий, ненавидящий голос..
Майрита закрыла уши, она уплывала в панике, распустив хвостовые плавники, качаясь в хрупкой волне и стирая соленые брызги с горящих щек…Она хотела покоя.
Но у Григория были иные планы, он знал, что его сирена сильна,  что многое в состоянии выдержать. А еще он знал, что сегодня, в этот час, в этот момент у него есть шанс, который нельзя упустить, шанс наконец-то изменить представления Майриты о том, что ценно и что не имеет ценности в этом мире. А еще в иных мирах, возможно даже, во всех мирах ни с чем не соизмеримой Бесконечности….
-Пожалуй, стоит довершить то, что началось так внезапно, - думал влюбленный единорог, - пора раскрыть моей сирене глаза на то будущее, которое она так тщательно готовила для себя….Невзирая на потрясение… Пока еще держится колдовство в мятежном небе  Кадиса, пока еще можно подняться  в черноту, в  сбитую, скрученную, но все еще густую тучу, сотворенную темным единорогом….  Невзирая на потрясение и надеясь на то, что  Майрита выдержит, она все же не человек…Там, в небе, в самом сердце мрачного  колдовства  легче будет воспроизвести для нее ее же тьму, развернуть перед сиреной картину ее несветлой мечты, помочь заглянуть в свою собственную темень и в то, что эта темень ей, Майрите, готовит….
 И Майрита поднялась вместе с ним – туда, в черноту и увидела себя – ту, ту самую, которой она хотела стать и, возможно, станет. ..Холод – вот что она ощутила в той будущей себе в этот миг, почувствовала всей своей истонченной и испуганной сутью – сплошной холод. У этого холода было
                36
второе имя: настороженность.  Она будущая, она победившая, не доверяла  никому, ни от кого не ждала пощады и никого не могла к себе допустить. Она хотела насладиться своей властью над теми, кто  был в ее власти, но это чувство неожиданно оказалось   каким-то невзрачным, словно она сама видела себя издалека и едва могла расслышать свой собственный голос. Она гордилась своей избранностью, но гордость не грела, она желала насладиться тем,   что дает богатство, обладание кладами. И насладиться удалось, но только вначале. А потом все стало привычным, и бесчувствие, торжествуя, выкинуло из жизни все, кроме темноты, темноты, холода и страха – страха потерять этот холод, эту тьму и эту власть, что и сама властвовала над нею.
-Вот к чему ты стремишься, вот что хочешь получить взамен отцовской любви, взамен моей любви., - шептал ей элементаль, дух воздуха по имени Григорий, -  а живое сердце – ведь это дар, это дороже власти. Где власть, там и страх:  за себя ли, за близких ли, за богатства ли, за судьбу ли чего-то или кого-то…. И страх этот – агрессивен, он жесток, он уничтожает тебя и все вокруг тебя… А ты мечтаешь об этом, жаждешь получить признание властных  - тех, кто также одержим и кому не до тебя, кому лишь бы  не растерять от страха свою собственную гордыню… И ради этого жертвовать всем, всем, что по-настоящему важно? Да  ведь тебе, как и каждой, впрочем, сирене, повезло лишь в одном: в вас осталась, в вас циркулирует горячая, живая кровь человеческая. Розайла это чувствует, почувствуй и ты. Ведь отец твой так тебя любит! И я…я тоже, наверное. люблю. Мне не хватает только тебя самой, тебя подлинной.  Подари мне и, главное, подари себе эту свою подлинность, Майрита! Будь собой, не стыдись  того, что еще можешь чувствовать, не дай себе пропасть! И ты поймешь: нет ничего прекрасней любви. Любовь – это самый ценный дар, дар всех непропащих, люди они или иные создания.
Григорий думал: «Неужели она не поняла, неужели не дрогнула? Неужели не поверила мне? Неужели все-таки все было напрасно?»
Майрита думала: « А если он прав? А если я неправа? Неужели все мои мечты были напрасными? И неужели это волшебное существо, этот Григорий, любит меня и желает мне добра?»
ГЛ 12 Мятежная Майрита
 Волны ласкали ее кожу – как тела земных жителей, идущих ко дну в объятьях сирен, так приятно. У самого дна была тишь, холод и тишь, а ближе к поверхности океан волновался. И родная Атлантика качала тело
                37
Майриты на небольшой глубине этим ранним утром, пока не проснулись горожане, пока и морские суда не показались вдали…
Только мысли нарушали безмятежный покой,  зависимые от их воли, от того, дадут ли они им возможность дышать, позволят ли живыми добраться до подводного города. Средства для этого были – и те, что используют сами земляне, и те, что находились в распоряжении подводных обитательниц – загадочные губки, что  создавали атмосферу Атта-атлана. Нелегко было ей, океанской диве пытаться понять земную и небесную логику жизни               
Константина и Григория. Но если бы только это…
Мать Майриты Альвинаре оказалась не единственной бунтаркой, не желавшей отречься от права любить и быть любимой, как это понимают люди. Ее подруга Розайла, похоже, не случайно так нежна с производителем Константином, ее, Майриты, отцом. Она спасала его тогда, а сейчас навещает  даже когда одна, когда никто ее об этом не просит. А мужчина кажется гораздо более спокойным, что возмутительно, ведь как ни крути, сухопутные – это существа низшего порядка. Или нет?
Новым потрясением для сирены Майриты стало то, что Розайла ради своей любви к мужчине решилась на опасный эксперимент – трансформацию своего тела, что могло увеличить размер ее легких и позволило бы вести сухопутную жизнь гораздо дольше, чем удалось Альвинаре, может, очень долго. Выяснилось еще, что Григорий давно раздумывал на тему, насколько способны к трансформации тела сирен и то, что произошло –вот эта битва – подсказала ему, что трансформировать их вполне возможно. Раз удается и нарастить хитин, и уменьшить его размер, значит, пропорции внутренних органов атлантических дев в принципе корректировке поддаются.
Поэтому когда уставшая от кажущейся безысходности влюбленная в Константина Розайла поделилась с единорогом своей печалью, своей тоской, он предложил ей рискнуть, будучи уверенным, что риск невелик. И он оказался прав. Теперь одна сирена занималась лишь тем, что завоевывала расположение немолодого и грустного сухопутного человека, а другая замерла в нерешительности, не смея сделать еще один шаг навстречу будущему, навстречу ему, Григорию.   Однако  то, что произошло, не прошло даром для его возлюбленной.
 Майрита  стала задумчивой, дажедаже чуть рассеянной, она все чаще отвечает  на его страсть, но ценнее то, что иные их ночи, пока не частые, стали томитепльно-нежными , как у близких, по-настоящему близких людей,
                38
драгоценно не менее, чем слияние плоти. Григорий видел: тепло растет в ней и тянется к нему, а уж он-то найдет возможность подхватить, сберечь это тепло, а заодно укрепить  легкие любимой, дать им новую жизнь, новые возможности. Как ни парадоксально, но именно шторм и все зловещие действия  алчной Тат-Инары открыли для него, для них двоих такую возможность, приблизили счастье и                подлинное слияние, которое так же прекрасно, как и само волшебство
Впрочем, он не намерен торопить свою Майриту. Он будет ждать ее – столько, сколько ей нужно, хоть целый век. Хотя век –это, пожалуй, слишком. У него много дел там, в небольшой российской провинции, где сейчас сгущается ноосфера, где человеческие страсти все больше стремятся походить на страсти океанских охотниц за головами, он нужен там. Он - дух  воздуха, радужный аликорн, он призван дарить радость и облегчение, дать второе дыхание тем, кто себя не понял, не распознал в себе лучшее, ошибся и может пропасть. Им очень нужны дары непропащих – тех, кто светел, тех, кто сможет им объяснить их самих. Новая реальность уже шагает навстречу им из океанских глубин. И шагает вместе со своей приобретенной в Атлантике любовью. Пока это мелкие шаги, но они есть, и они – нужного направления. Так что…Ему еще многое предстоит, и он о многом грезит. Ну, например, о том, что сможет погрузить взгляд Майриты в свою память о той, другой своей родине, о небесных телах, звездных путях, земле единорогов. А еще, что когда-нибудь она будет не толькоего любимой –ранимой и прекрасной, которую он так жаждет защищать, но и его другом, принявшим то, что для него ценно как собственную ценность.
- Ох, это, пожалуй, слишком..- оборвал он свои мечты о ней. И – услышал :
-Я не позволю вам прикасаться к своему Григорию! Я не дам ни убить его, ни заменить его! Отстаньте, иначе я уйду от вас, как и моя мать, только я не она и не стану гибнуть смиренно….Смиритесь лучше вы, у нас еще будет дочь!
-Моя Майрита!