Дневник, Найденный в Куче Мусора

«И тогда, стоя на поле, прополанном и засеяном толпой, не знающей ни отдыха, ни усталости, этот праздный человек посмотрит, как и я, на звёзды, и задаст себе вопрос: «А разве могло быть иначе? Разве я виноват в том, что меня не заботит Великое? Разве не на всё божья воля?»
«И тогда, стоя на поле, прополанном и засеяном толпой, не знающей ни отдыха, ни усталости, этот праздный человек посмотрит, как и я, на звёзды, и задаст себе вопрос: «А разве могло быть иначе? Разве я виноват в том, что меня не заботит Великое? Разве не на всё божья воля?»
СЛЕДУЮЩИЙ ТЕКСТ ЯВЛЯЕТСЯ ОТСКАНИРОВАННОЙ И ТРАНСКРИБИРОВАННОЙ КОПИЕЙ ДНЕВНИКА ЛОУРЕНСА КОМБЕРМИРА (Дело №2703-2039-A), И В СИЛУ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ ИНФОРМАЦИИ ПРЕДНАЗНАЧЕН ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ДЛЯ КОНФИДЕНЦИАЛЬНОЙ РАССЫЛКИ*

Первая из двух частей манускрипта — менее плотная бумага, последовательное использование чернил:

«ЯНВАРЬ, 1749

Пятница, 10 — достал новую тетрадь, и мы приехали в Дарем.

Суботта, 11 — М-р Эрскин потерялся по дороге, как сообщил посланец. Ищут с большим рвением, поскольку дело не терпит отлагательств. Сегодня также посмотрел чертёж его нового собора. Я слышал разговор о том, что его думают наполовину утопить в землю, чтобы как следует заземлить, но эти мысли не уйдут дальше. Восемь лет назад уже попытались, но не увенчалось успехом. Теперь они решают, как сделать основу крепче, чтобы устранить лишние опасения.

Вторник, 14 — давно не писал, но не стоит беспокоиться. В это время происходит лишь подготовка к подготовке. М-р Эрскин нашёлся и приехал к нам в Дарем. Я видел, как он сделает с лошади и о чём-то смеётся.

Среда, 15 — первый разговор о том, что налажена доставка дерева. Лорд Аргайлл жертвует свой лес, высаженный для этой цели в 1734-м году. Сам лорд ещё не приехал, но ожидаем его появления.

Я задумался над тем, какую мы платим цену. Слишком ли она высока? Какое добро мы несём человеческой расе? Есть ли в этом толк, если никто из потомков о нас не услышит и не сделает выводов? Однако, об этом я размышлял с самого детства, когда воображал, в какой же год придёт моя очередь. Я больше не хочу отражать в этих записях каждый свой день. Я этого почти что и не делал. Лишь самое важное окажется в этой хронике великих событий, что вершатся под секретом на нашей чудесной земле. Я оставлю её там, куда направляюсь; или, по крайней мере, возьму с собой, если мне не суждено достигнуть этого места. Если так случится, то данная груда бумаги сгинет вместе со мной, и никто этого не прочтёт. Божья воля рассудит, как обернется дело.

Вторник, 21 — прибыл первый лесоматериал для собора. Вереницею из ста двенадцати телег в долину завезли то, что раньше было краем леса г-на Кэмпбелла [прим. Комбермир имеет в виду Арчибальда Кэмпбелла, герцога Аргайла (1682-1761)]. Рабочие удовлетворены фразой «это для строительства собора» — пусть даже значения в это не вкладывают. Лорд Аргайлл за обедом подтвердил, что значительную часть строительства осуществят солдаты, которым можно довериться.

Блэкуэлл и Эрскин до самой ночи обсуждали, как нужно исправить чертёж, дабы не повторилось разрушения из предыдущего сентября.

Понедельник, 27 — наняли четыреста рабочих из Дарема. Mens Agitat Molem. [лат. «Разум двигает массами»]

ФЕВРАЛЬ, 1749

Воскресенье, 2 — закончили укладывать фундамент и наконец приступили к работе. Так задержались из-за того, что м-р Эрскин несколько ночей корпел над тем, как лучше и крепче устроить перекрытия, чтобы выдержать нагрузку изнутри. Вчерашним утром он появился в долине очень счастливым и потрясал бумагами. Тот новый способ, что он придумал, якобы, должен сделать деревянные балки (или, по крайней мере, соединения между ними) крепче, чем где-либо в мире; это достигнуто при помощи неких внутренних полостей, которые ни под каким углом не просматриваются снаружи. Но такой конструкции будет нипочём даже корабль, который врежется в неё на полном ходу.

В распечатанном карьере неподалёку сегодня также начали копать глину для облицовки. В прошлый раз она показала себя неплохо, позволив нам не тратиться на металл.

Среда, 12 — мы поехали на север, чтобы посидеть за одним столом с лордом Аргайллом и обсудить наши перспективы. Специально для этой цели я купил и надел большой парик. По дороге Блэкуэлл заглянул в мою тетрадь и заметил, что мои записи слишком лаконичны для героя, коим я буду являться. Пусть рассуждает, как хочет — и какое я имею право судить суждения гениального человека? — но я, если и чувствую себя героем, надев порядочный костюм и нанеся пудру, то в одиночестве, глядя в потолок из постели, не могу знать о себе больше ничего, кроме как то, что я одинок, а это не соответствует героям, какими мы их знаем.

Сэр Арчибальд с большим интересом выслушивал проект Блэкуэлла (Эрскина в этот день с нами не было — он предпочел остаться на строительстве собора, объяснив это тем, что его долг есть наблюдать за каждым ударом киянок), задавая тем больше вопросов, чем больше Блэкуэлл заходился о провалах предыдущих конструкций. Проблема растопки пока что осталась неразрешённой, но зато сэр Арчибальд был рад услышать про задуманную работу с тиглями. Он пообещал предоставить нам мануфактуру в Тисдейле, чему мы все очень обрадовались.

Среда, 13 — лорд Аргайлл пришёл ко мне утром и мы долго говорили о тяжести моего предназначения. Он напомнил мне, сколько людей до меня попали под ступню рока, и о том, что если я откажусь сейчас или в ближайшее время, мне ещё сумеют найти в замену достойного человека, тоже способного на паломничество. Я успокоил его и заверил, что мне нечего бояться, поскольку я не грешил в жизни, а избавить от опасности счастливца, до которого, благодаря мне, не дойдёт очередь, будет одной из величайших добродетелей за всё моё существование. Лорду не понравился этот ответ, что я увидел по его глазам, но он не посмел мне перечить, и я почувствовал, как тем самым проявил к нему неуважение.

Весь день я гулял по окрестностям его временной резиденции возле Карлайла. До чего же красиво в нашем мире!

Вторник, 27 — мы наконец вернулись в Дарем, и я почти ужаснулся тому, насколько вырос собор за три недели нашего отсутствия. Его трудно было разглядеть за лесами, однако те сейчас возвышались на двадцать футов ввысь, хотя, когда мы уезжали, они даже не требовались, потому что всё ещё шла работа над основанием. Я спросил у м-ра Эрскина, является ли то, что мы видим, простым остовом, и он ответил, что не является, но облицовки ещё нет. Тогда я посчитал своим долгом подойти ближе и самостоятельно оценить толщину и визуальную тяжесть новых балок. Для меня осталось загадкой, что их связывает изнутри, что позволит им выдержать массу, которая навалится на них по окончании работы.

Подаренную сэром Арчибальдом копию портрета великого Ньютона мы временно повесили прямо напротив места работ, чтобы он наблюдал за нашим прогрессом.

МАРТ, 1749

Вторник, 4 — за общим ужином Блэкуэлл высказал предположение, что всё в видимой вселенной состоит из мельчайших частиц — он назвал их Гиолами — которые гораздо меньше атома в размерах, и которые не могут быть разделены даже силами природы, не то что человеком. Эрскин поспорил, сказав, что за пределами какого-то бесконечно маленького размера евклидова физика прекращает действовать, и, таким образом, нет ограничения на размер частиц, и м-р Блэкуэлл сразу же поправился, уточнив, что Гиолы — это такие частицы, деление которых можно теоретически представить, однако оно повлечёт за собой потерю физических функций тех материи или процесса, которые они составляют. Он также попытался составить уравнение, но оно к концу ужина оказалось такой длины, что лишь доказало бы его обвинение в моей лаконичности, содержа больше символов, чем все мои текущие записи в этой тетради вместе взятые. К тому же, я ушёл с ужина, когда у них кончилось место на столе и они — люди науки! — продолжили чертить на полу, пачкая чулки.

Суббота, 8 — приехала баронесса Перси [прим. речь об Элизабет Сеймур (1716-1776), но Комбермир допускает ошибку или вольность — она стала баронессой Перси только спустя год после описываемых событий], чтобы оценить, как движется наша работа на её земле. Эрскин продемонстрировал ей теперь уже бесконечный поезд лесоматериала и объяснил, что это только начало, поскольку совсем скоро лорд Аргайлл предоставит нам тигли, и тогда конструкция должна стать гораздо совершеннее. Баронесса поинтересовалась, сколько времени займёт работа в этот раз, и услышала, что на строительство в хорошем темпе уйдёт не менее года, и собору придётся совершить по крайне мере одну полную зимовку. Затем ей представили меня. Она сказала, будто ей очень жаль, что у меня нет семьи, и я оказался затащен в эту долину группой гениальных разбойников. Я не знал, должен ли с ней согласиться, или это обидит моих учёных друзей, из-за чего я попытался отшутиться при помощи анекдота про Локка.

Четверг, 13 — Блэкуэлл был бы рад, увидев, что мои записи стали длиннее. Но его радость продлилась бы недолго, будь я хоть немного нерасторопней. С каждой прошедшей неделей мне всё меньше хочется делиться переживаниями с бумагой, к которой едва ли притронутся при моей жизни. Однако, меня поддерживает дух открывательства, который, несомненно, будет свойственен и нашим потомкам, и он обязывает меня быть более честным с этими хорошо сшитыми листами. Если ты, неизвестный мой читатель, глядишь на эти строки даже из самого 1849-го, это -- ну, должен сказать, по меньшей мере это означает, что эти строки попались тебе под руку, а это лишь доказывает, что одна из частей нашего плана оказалась бессильной, и раскрыла всё для будущего. Может ли считать подобное формой коммуникации с будущим? Прошлое не интересует нас так сильно — ибо мы знаем, что в нём случилось, и живём теми же переживаниями, что и люди времён Помпея или Шарля Мартелла — но будущее, находясь в нашей власти, не может быть неспособным находиться и в нашей досягаемости. Завтра спрошу у м-ра Блэкуэлла, что он думает на этот счёт.

Пятница, 14 — один из рабочих свалился с двадцати шести футов — самого верха собора на его текущей высоте. К большому удивлению для всех, бедолага не пострадал — я видел, как он приземлился на носки и упал набок, но ему понадобилось лишь отлежаться минуту на земле, и он встал, невредимый. Портрет Исаака Ньютона внимательно наблюдал за произошедшим, и, возможно, как-то поспособствовал этому чудесному спасению.

Я также спросил у Блэкуэлла про будущее, и можем ли мы до него как-то дотронуться. Он был занят работой, смешивая порошки, и много прерывался, когда отвечал. По его словам, обычные часы, если будут двигаться с достаточной скоростью, начнут отставать от часов, что стоят на месте, и разница будет тем больше, чем выше будет скорость. Таким образом, если поместить крошечного эльфа в часы, а потом запустить его из пушки, то он приземлится на долю секунды в будущем, поскольку для него окружающее время пойдёт быстрее. Я спросил, возможно ли каким-то образом путешествие и в прошлое, и он ответил, что невозможно, потому что следствие не может предшествовать причине. Потом у него на столе вспыхнул пожар, и я оставил его в покое, чтобы не навлекать на себя гнева.

Воскресенье, 23 — собор вырос уже до тридцати двух футов. Вместе с рабочими, дающими рукам и спинам отдых, мы сидели на улице и глядели на балки, и на то, как м-р Эрскин — единственный, кто отказывался брать выходные — продолжал работать один, закатав рукава и забрав хвост парика в футляр. Должно быть, он чувствовал такую вину за прошлую неудачу, что в этот раз хотел как можно больше сделать сам, чтобы избежать погрешностей со стороны исполнителей чертежа.

Вечером пришло письмо от лорда Аргайлла — тигли ожидали нас в Дареме, и мы тотчас отправили за ними. Груз металлов прибыл в долину ещё во время нашей поездки в прошлом месяце.

Пятница, 29 — попытались выплавить проверочную партию. Поскольку мы не хотим привлекать к работе больше людей, чем нужно, то решили не искать одного из немногих мастеров в стране, способных на чистую выделку тиглевой стали. Кроме этого, м-р Блэкуэлл хочет несколько поменять рецепт, чтобы одновременно снизить массу и поднять жёсткость, чего язвительные изобретатели могут ему не позволить.

АПРЕЛЬ, 1749

Четверг, 3 — работа движется быстро. Даже странно представить, как десятилетие назад нам ещё требовалось по три года, чтобы отстроить конструкцию. В этот раз на это едва ли уйдёт больше года.

Мы строим Вавилонскую Башню в английской долине.

Понедельник, 7 — сегодня большой и важный день — Блэкуэлл приступает к внутреннему убранству собора. Теперь, когда леса поднялись на сорок футов, двое наших инженеров больше не будут мешать друг другу. Разумеется, я остался внизу вместе с Саймоном [прим. скорее всего, имеется в виду Блэкуэлл, что, видимо, делает дневник единственным источником, где упоминается имя этого учёного — так или иначе, имя «Саймон» встречается в тексте только два раза]. Я смотрел, как подвозят металлические палки, которые выступят подпорками для основания главной колонны. Они хитроумной формы, позволяющей им отделиться и откатиться в сторону, когда это понадобится.

В остальном — Блэкуэлл сегодня ходил мрачнее тучи. Скорее всего, дело снова было в том, что у него получилась неидеальная смесь.

Среда, 9 — я поехал в Дарем, чтобы передохнуть и пообщаться с людьми. Как я понял, городских не слишком заботило то, что в Тисдейле строят чудо архитектуры. Надо полагать, что, раз человечество уже говорит на разных языках, то наказание, по их мнению, нам больше не грозит. Интересно, поменяется ли их взгляд, если наше сооружение вырастет достаточно, чтобы быть заметным из города — хотя бы с одной из башен местного, уже законченного собора.

Я купил новые туфли и жилет. Не знаю, для чего мне продолжать заботиться о внешнем виде, учитывая, что меня ожидает. Нет, теперь знаю -- я хочу избежать оскотинивания. Если животное отправляется на верную гибель, то оно погибнет, как животное. Я же рассчитываю погибнуть, как человек. Вряд ли эти туфли и жилет будут на мне надеты — но благодаря им я буду дольше помнить, кто я есть и кем я был — надеюсь, до самого конца. И когда ваш слуга Лоуренс обратится в прах, порхающий в эфире, его будут помнить хотя бы два даремских ремесленника, которым он заплатил за товар — так и будет выстроен мост между моим миром и миром живых.

Суббота, 12 — за обедом Блэкуэлл очень вяло поделился, что до сих пор думает о падении плотника в прошлом месяце. Того спасли удача и божественный надзор — но чем больше высота падения, тем меньше приходится на них рассчитывать. Я спросил, к чему это он; он ответил, что до сих пор толком не размышлял о проблеме свободного падения. Указав на ньютонов портрет, он продолжил, что скорости, которых достиг тот, могли быть решены при помощи пирамиды Да Винчи [прим. «пирамида Да Винчи» — парашют], но что, если её использовать нельзя? Особенно помня, что, исключив из уравнения сопротивление воздуха, мы получим не просто падение, а падение, которое постоянно ускоряется.

После этого у них с Эрскином разгорелся новый спор. Слушая его, я лишь представлял, как ко мне неуклонно приближается земля, и мое движение к ней становится тем быстрее, чем больше я пытаюсь его остановить.

Вторник, 15 — наконец-то прогресс! Прошедшие недели мы очень боялись, что из-за постоянных экспериментов мы потеряем господина Блэкуэлла и останемся без него; услышав эти наши страхи, он даже не стал смеяться, а только заверил, что это всё ещё может произойти, если он не будет осторожен. Вчера вечером, похоже, он всё же изобрёл достойную замену пороху. Он признался, что не придумал для неё название, и, ради простоты, ограничился словом «травление». Эта субстанция гораздо проще горит и выбрасывает больше энергии, чем любой чёрный порошок, а также не оставляет копоти; это всё лишь с его слов, ибо я сам не видел, как работает плод его алхимии. Однако, предупредил Блэкуэлл, вернувшись к предупреждению о своей возможной гибели, травление очень опасно и может уничтожить лабораторию при малейшем подходящем воздействии, из-за чего ему понадобится специально обучить целую команду рабочих, как правильно его убирать — то есть, когда он придумает, во что его можно убрать.

Это — открытие невероятной важности. У меня дрожат руки, и я вынужден почти не набирать чернил, чтобы не наставить клякс. Мы привыкли к тому, что опасность нашей стези повышается с каждым новым знанием — и вот, обещанное нам провидением новое знание, которое сделало нас увереннее. Хмуря брови, Блэкуэлл сказал, что ему требуются рыцарские доспехи с щитом и шлемом, чтобы продолжать работу хоть в какой-либо безопасности. Лишь спустя несколько мгновений мы поняли, что он говорит серьёзно.

Четверг, 24 — собор высится над нашими головами на сорок восемь футов и продолжает расти. Рабочие пока молются на засуху — они беспокоятся, что при достаточно сильном дожде и сама конструкция, и леса начнут гнить. Эрскин ответил им, что влага не представляет поводов для беспокойств, и думать стоит больше о равновесии, всё больше теряющемся из-за растущей высоты. Он тоже гений своего дела, и любой математик, оказавшись сегодня в Тисдейле, объявил бы невозможной ту высоту, которой мы уже достигли, используя деревянные балки, между которыми можно видеть небо, но Эрскин ещё и осторожный человек, и ему явно надоели неудачи.

Вечером этого же дня он отправил посыльного, чтобы тот заказал первый поезд с глиной. Чертежа того, как прилично её использовать для укрепления, ещё не было составлено, но я видел начало этого составления, и мне оказалось достаточно.

Понедельник, 28 — Блэкуэлл всё-таки получил доспехи — правда, не стальные, а бафф-кот, сшитый для лорда Аргайлла ещё в молодости. Его светлость сам отправил его, когда получил просьбу о хорошем защитном снаряжении. Я потрогал эту интересную одежду, когда она приехала — это был очень толстый кожаный камзол (я не могу представить, какими иглой и нитью понадобилось его сшивать), который было абсолютно невозможно поднять на вытянутых руках и очень трудно согнуть. Такие, как я слышал, раньше шили против клинков и пуль. Блэкуэллу посылка понравилась; в неё, помимо этого, также оказался включен и кусок стали — большой шлем с забралом и множеством отверстий вместо глазных щелей. Мы очень надеемся, что эксперименты не убьют его раньше, чем дадут плоды.

МАЙ, 1749

Пятница, 2 — я впервые серьёзно задумался, что мне предстоит. Даже если мне удастся совершить первый шаг, который почти никто не миновал, что ждёт меня дальше? Это путь в неизвестность. Нечто, отдалённо напоминающее чувство, ощущаемое солдатом, когда он отправляется на войну. Что меня ждёт, когда я доберусь до лагеря? Бессмысленное рассиживание возле палатки, или мгновенная, случайная гибель?

Вдохновившись логикой моего учёного друга, я, как мне теперь кажется, сумел понять глубинный смысл выражения «будь, что должно». Оно означает, что до тих пор, пока будущее не наступило, одинаково возможны все его виды, которые дозволены его же причинами. То есть, в будущем я и не жив, и не мёртв, ибо сейчас, в момент настоящий, могут быть причины и на то, и на другое. Все мои будущие пути и маршруты — и не только мои, но и всего человечества — варятся в едином бесконечном супе, и только Бог решает, каким из них суждено сбыться, поскольку он и есть первопричина и созерцатель всего сущего.

Или нет — он не решает, но только созерцает, ибо у человека есть свободная воля. И мы намерены использовать свою волю во благо: мы строим Вавилонскую Башню не для того, чтобы увидеть лицо Бога, но затем, чтобы узнать, насколько широка свобода решений, которую он нам даровал. Не узнав этого, мы не лучше животных, а человек предназначен для того, чтобы быть выше животного.

Воскресенье, 4 — утром мы завтракали в Дареме, и Блэкуэлл залетел за наш стол, восклицая «Камень! Камень, джентльмены! Это должен быть камень! Мы так долго бились над хитроумными решениями, но даже не думали взглянуть под ноги!». Когда мы успокоили его, он смеясь, объяснил, что древнейший известный человеку материал — это лучшее, что только можно придумать для основания башни вдобавок к тиглевой стали. «Дамасскому металлу нет равных», сказал он, «но любой металл может быть расплавлен огнём моего травления. Но лишь вулкан способен расплавить камень!».

М-ру Эрскину эта затея не пришлась совсем по душе, ибо она означала, что потребуется ещё больше рабочих и поездов, а также это сильно увеличит массу нашей башни, но его соперник был непреклонен, и с его доводами действительно нельзя было поспорить. Блэкуэлл добавил, что вопрос массы конструкции нечего решать до тех пор, пока сама конструкция может обвалиться, как только её начнут использовать по назначению. Я пообещал сам написать баронессе Перси с рядом новых просьб.

Суббота, 10 — шестьдесят пять футов. Лорд Аргайлл сам приехал в Тисдейл, чтобы взглянуть на наш прогресс. Приток леса сейчас настолько велик, что мы не успеваем обрабатывать балки, и пришлось устроить новый склад на другой стороне долины. Сейчас с нами посменно трудится около пятисот человек и сотня лошадей. Я спросил у сэра Арчибальда, не будет ли в этот раз труднее сохранить в секрете нашу авантюру, ведь мы занимаемся ею на видном месте, и у каждого из людей есть язык. Он ответил, что у каждого также есть уши, которые слышат лишь то, что должно быть ими услышано, и что под его взглядом нам не стоит бояться, что о нас узнают парламентарии или хронисты. То, что не остаётся на бумаге в глубоких подземельях, где едва можно пройти между полками с ней, не остаётся и в истории.

Лорд Аргайлл останется здесь на несколько недель, хотя и будет вынужден разъезжать по стране. Мы не можем его удерживать, пусть даже кто-то и хочет. Присутствие покровителя вселяет в работников новые силы, как если бы они собирались вокруг флага.

Среда, 14 — основание соборной башни завершено; точнее, его металлическая часть. Тиглевая сталь интересной формы сейчас стоит на деревянном остове и ожидает появления первой части каменной обшивки, придуманной м-ром Блэкуэллом. Неизвестно, удастся ли закрепить её на металл известью. Эрскин предложил сложить её враспор, как свод в старинных церквях, но его коллега тотчас отверг эту идею, ибо камни, даже стоящие самым сильным возможным распором, всё равно испытывают колебания, а нам нужно их избегать. Он пообещался, однако, что придумает сам, как решить эту проблему.

Затем Блэкуэлл отвёл меня в сторону и сказал, что вскоре мы серьёзно поговорим о том, как, собственно, будет устроена моя часть работы. «Без подобного вы тоже не обойдётесь, Лоуренс», сказал он мне, потащив себя за воротник бафф-кота. «Защиты потребуется немало». Наверное, нужно пригласить кого-нибудь, кто сможет снять с меня толковую мерку.

Понедельник, 19 — последние дни Эрскин увлечённо чем-то занимался, против своего обыкновения редко появляясь на строительстве; этим же днём он задумчиво пригласил нас к себе, и продемонстрировал результат своей тайной работы. Это было приспособление по типу Серсоновского Зеркала [прим. название механического гироскопа, изобретённого независимо несколькими годами ранее], но больше в размерах и из латуни. К нему была приделана ручка с пружиной, и всё это возвышалось на столе, размером не меньше человеческой головы. «Навигация, джентльмены», прокомментировал Эрскин наше удивление. «Кажется, я дал нам навигацию».

Пятница, 23 — за ужином м-р Блэкуэлл объявил, что, верим мы ему или нет, он открыл ещё один тип мельчайших частиц. Мы посмеялись над ним, и он посмеялся вместе с нами, но не отступил от своих слов. Ему было неизвестно, связаны ли эти новые частицы с Гиолами, которые он придумал в начале марта, но в том, что они точно так же существовали, нельзя было сомневаться.

Их Блэкуэлл обозвал Стрелами Эльфов. Каждая из них, сказал он — это такая стрела, которая может найти проход сквозь любую стену или поверхность, потому что существует в другом измерении физики, и преграды — по меньшей мере, тонкие — ей нипочём. Эти Стрелы Эльфов безопасны для техники и неодушевлённых предметов, но вредны для животных и человека. Это можно представить, как тысячи и тысячи атомов, одновременно пронзающих внутренние органы — незначительно в масштабе, но при длительном воздействии они вызывают хворь и гибель из-за накопившихся повреждений. Главным источником Стрел, добавил Блэкуэлл, выступает наше солнце, и лишь атмосфера нашей планеты защищает всё сущее от этих залпов микроскопической картечи — под воздействием атмосферы наиболее крупные из лучей конденсируются в шаровые молнии и вскоре рассеиваются.

Мы сразу поняли, к чему он это рассказывает, но он всё равно объяснил, безмолвно указав пальцем в окно, где виднеется собор. Действительно — чем выше, тем меньше становится атмосферы, и тем меньше у нас будет защиты от обстрела эльфскими стрелами. Это означает, что придётся позаботиться о мерах защиты — защиты от того, что мы даже не можем измерить.

ИЮНЬ, 1749

Среда, 4 — я пропустил немало дней, за что сам у себя прошу прощения. Собор вырос до восьмидесяти с лишним футов. Рабочие и Эрскин теперь обвязываются двумя верёвками, чтобы безопасно подниматься наверх. Балки становится всё труднее транспортировать, но конструкция стоит крепко и даже не раскачивается на ветру.

Причина, по которой я пропустил почти две недели, кроется во внезапно накатившей на меня апатии. Из-за дурного предчувствия? Да, но не из-за того, о котором я сам поначалу подумал. Человек, знающий, что идёт на верную гибель, действительно обречён ощущать горечь и грустное дыхание Бога до самого момента встречи с ним, однако, как я наконец рассудил сегодня ранним утром, глядя на звёзды — я в первый раз позволил себе взглянуть на звёзды — не из предчувствия смерти растут мои симптомы. Природа человека изменчива — сегодня его интересует что-то другое, когда как вчера интересовало что-то третье, и только лучшие из нас способны всю жизнь идти по одному пути по желанию, а не вынужденно; и, вместе с ней, изменчива природа всего человечества. Некоторые расы имеют больше стремления к великому Поиску, чем другие, но и они могут захиреть с течением десятилетий. Что, если в один день человек решит, что Поиск больше ничего не стоит? Не потому, что всё найдено — это невозможно — но потому, что его укроет собой праздность, чуть тёплая и тягучая, как сон во время лихорадки? Что, если обыденность возведётся в культ, и обыденности будут посвящать оды и драмы, а Великое станет считаться безрассудством, или тем, на что способны только самые экзальтированные? Какое будущее может быть ужаснее, чем то, где человек, живя на свете, перестал делать то, ради чего был создан — бороться и превозмогать природу? И тогда, стоя на поле, прополанном и засеяном толпой, не знающей ни отдыха, ни усталости, этот праздный человек посмотрит, как и я, на звёзды, и задаст себе вопрос: «А разве могло быть иначе? Разве я виноват в том, что меня не заботит Великое? Разве не на всё божья воля?».

Нет. Бог привёл Адаму всех живых тварей, и дал ему свободу выбора. Будь Адам праздным, как ты, мой потомок, он бы выбрал ослицу, или газель, или птицу своей помощницей, но он воспользовался свободой, и не стал выбирать вовсе; и так была создана Ева. Если ты ленив, то это твоя воля, а не воля Бога; и я, ступивший за покров, ближе к Небесам, чем ты, и не только потому, что давно уже мёртв.

Понедельник, 9 — была сшита верхняя часть моего защитного костюма, или, точнее, его первой, ранней конструкции. Я ещё не могу присутствовать при экспериментах Блэкуэлла, поскольку если случится происшествие, то я могу пострадать гораздо сильнее, чем он, но зато могу привыкнуть к движению руками и головой.

Стоит отметить, что м-р Эрскин составил чертёж и список необходимых материалов между делом, мало отвлекаясь от своей основной работы, но даже таким странным образом он сумел сформулировать главные идеи — то, что главным материалом станет вываренная кожа, и то, что соединения нужно будет намертво сшивать, а затем вощить нити так, чтобы не мог пройти даже резко дунутый воздух. Вместо шлема, как у Блэкуэлла, у меня только кожаный капюшон со стеклянными глазницами, однако и это должно поменяться, ибо чертёж, который я наблюдал, демонстрирует совсем другую форму головы.

Я предложил сэру Арчибальду примерить этот доспех, и он с радостью это сделал, отметив, правда, что с настолько крепкими швами даже странно, что не предусмотрено никаких перчаток. Разумеется, они тоже должны были быть, но после этого меня посетила немаловажная мысль — в таких перчатках, какие мне придётся надеть — толстых и крепких — я навряд ли смогу держать перо.

Суббота, 14 — наш собор достиг ста двух футов. Это — лишь часть пути, но многие сегодня выдохнули спокойно, так как, вне сомнений, сотня казалась им волшебным числом, преодолев которое, ты начинаешь только отдаляться от опасности, а не приближаться к ней.

Блэкуэлл занимался конструированием основания башни всю неделю. Тигли плавят, не прекращая, и он всё же нашел способ скрепления стали с каменными плитами — он сделал это при помощи подходящим друг другу вырезам и заклёпкам. Эти же заклёпки укрепляют листы стали снаружи. Подобного им странного рисунка я ещё не видел, и он объяснил, что смог придумать способ закрепления, которое, благодаря простой механике, не даст основанию пойти трещиной даже при очень сильной нагрузке. Нас это обрадовало — мы вспомнили, чем кончались некоторые из предыдущих попыток, когда собор падал отдельно от башни, или когда вторая своим падением уничтожала первый. Созерцая подобное со стороны, ребенок бы подумал, что виноват ветер, который сдувает эту исполинскую конструкцию, но на самом деле виноваты лишь изъяны — а их можно исправить.

Четверг, 19 — сэр Арчибальд уезжает, и я решил поехать с ним до Йорка. Пока мы ехали в карете мимо Дарема, он отодвинул тростью занавеску, и, глядя на людей, сказал, как странно понимать то, что никакие из наших великих дел, благодаря его собственным усилиям, не дойдуут до их сердец, вне зависимости от того, будет это успех или новый провал. Затем он спросил у меня, почему — зная что уже два десятилетия, что мне предстоит — я до сих пор не женился, хотя уже и крепко заземлился в возрасте, когда молодые люди достигают высот, и затем только катятся вниз, если остаются одиноки. Я хотел было ответить, но лорд Аргайлл успел это сделать за меня, сам едва договорив — действительно, осознанно оставить жену и детей в определенный день — это гораздо хуже, чем не иметь их.

[прим. со следующего абзаца начинаются серьёзные повреждения страницы] приобрести, и м-р Эрскин разберётся сам, как много ещё ему требуется глиняных поездов. Жалованья, в […] ещё через несколько дней; он ответил, что его личные дела тоже не терпят о[…]доставить ссуду. Но подобное составило бы чересчур з […] [прим. текущая версия трактовки второго абзаца за 19-е июня — это то, что Комбермир рассказывает о своей фрустрации по поводу нежелания Аргайллом взятия займа. Это объясняет отсутствие значительных банковских операций Арчибальда Кэмпбелла во время второй фазы строительства.]

[…]ре[…],2[прим. скорее всего «воскресенье, 22»] — […] натянуть выше и закрепить вокруг талии. Теперь Эрскин предложил добавить обручи из латуни на места больших швов; об этом он явно продолжал думать, но мой текущий «бафф-кот» его устроил. Кожаный капюшон сменился крепким железным шаром со стеклянными окнами по трём сторонам; это более совершенно, чем лабораторный доспех Блэкуэлла, и даст мне возможность наб[…] цесс травления завтра.»

Вторая часть манускрипта — более плотная бумага, сдержанное использование чернил, затем графитовый карандаш:

«Вторник, 24 — вчера травление Блэкуэлла взорвалось. Лишь небольшого количества смеси хватило, чтобы частично обрушить лабораторию. К счастью, никто из нас не пострадал, благодаря нашим доспехам, но жертвой стал мой дневник. Я стоял поблизости и пытался совладать с пером через перчатку (это невозможно), когда произошёл взрыв. Меня отбросило на спину, и когда я поднялся, правая часть моего дневника была разорвана волной и горела. Я сумел его затушить, но погибла вся неисписанная часть тетради, также обуглив последнюю заполненную страницу. Сегодня я купил новую тетрадь и пришил её половину к уцелевшей.

Глаза Блэкуэлла были безумны. Возможно, в контузии он сказал: «Бог спас нас, Лоуренс. Бог только что спас нас». Я с ним согласен. С этого дня записи станут короче и реже. Всё философствование — пока могу — я оставлю для молитв.

ИЮЛЬ, 1749

Среда, 2 — сто восемнадцать футов. Начали обшивку керамикой.

Пятница, 11 — сто двадцать шесть футов. Темп работы всё замедляется из-за растущей высоты собора. Конструкция остаётся надёжной, но что насчёт лесов?

Четверг, 17 — Блэкуэлл вернулся к работе над травлением — теперь не только стоя на расстоянии, но и из-за деревянного щита. Он ищет способ успокоить смесь и сделать её выгорание более последовательным.

Суббота, 26 — это гораздо удобнее. Целый месяц покрывает лишь одну страницу. Хочется делать ещё меньше. Я не могу сказать, что случилось с моим разумом, но теперь, похоже, я не позволю себе стать с этой книгой более откровенным до тех пор, пока не увижу окончание работы.

АВГУСТ, 1749

Понедельник, 4 — баронесса Перси вновь приехала в Тисдейл. Может быть, из-за своего собственного состояния я увидел упадок и в её глазах тоже. Мне кажется, что она всё меньше верит, что у нас всё получится. Она была всего лишь молодой девочкой, а меня не было на свете, когда м-р Блэкуэлл Старший начал свою работу с м-ром Эрскином в качестве подмастерья. Она не видела наших успехов — только неудачи. И сейчас, наверное, хоть и не хочет их, но ждёт.

Пятница, 15 — приехал «подарок», о котором говорила баронесса последние дни. Это голландец по имени Абрахам Паар. Он оказался моложе, чем я его себе представлял, но леди Перси уверяет, что он — прославленный мастер часового дела, автоматонов и другой мелкой механики. Познакомившись со всеми нами, он отправился к Эрскину, чтобы оценить придуманную им навигационную систему.

Среда, 20 — одна из частей лесов наверху обрушилась. Мы были готовы к подобному происшествию, и рабочие оказались спасены за короткое время до того, как доски подломились. Хорошо, что баронесса Перси уехала и не увидела этого. Наше предприятие становится всё более опасным, и люди признаются, что боятся смотреть вниз. В каждом графстве, где мы это устраивали, страх приходил в разное время. Скоро, однако, можно будет перейти на немного более простую систему, поскольку у верхней части собора не так много ответственности, как у нижней.

Понедельник, 25 — сто сорок четыре фута. Паар понимает мало из того, что ему пытается втолковать м-р Блэкуэлл. Голландец, однако, уже взялся за потрясающий проект, который может разрешить проблему свободного падения, о котором было столько беспокойства.

[следующая страница вырвана]

и снова СЕНТЯБРЬ, 1749

Вторник, 2 — моя вчерашняя выходка была совершена в порыве гнева, но прах не обратить обратно в бумагу. Я пообещал себе, что философствование оставлю для молитв; вчера, вновь расписавшись, я напомнил себе об этом обещании, и так разозлился, что не смог уснуть ночью. У меня нет никакого желания повторять свой пассаж, отправившийся в воздух над свечным пламенем, но, кажется, мне становится лучше. Испуг после взрыва и апатия отступают в заросли моего скудного разума, пока я вновь созерцаю великие умы, вместе с которыми тружусь. Они — все трое, даже голландец — тоже философы, и я не имею права отделять себя от них, хотя я и не знаю ничего другого, помимо логики. Я бы сделал это, если бы действительно хотел — но спокойствие возвращается ко мне, как свежий воздух. Я снова хочу ходить с ровной спиной и взбивать пудру. Я не первый, и, скорее всего, не последний — значит, быть примером есть моя обязанность. Теперь это моё желание — снова, в этом даремской долине, я должен быть примером. И для кого, кроме как не для себя?

Четверг, 11 — Паар и Блэкуэлл поругались. Голландец назвал придуманную тем технологию против падения с высоты чепухой и чрезмерной надеждой на случай. Мне показалось, что они оба заинтересованы лишь в том, чтобы спасти человеческую жизнь, и ссорятся лишь из-за уверенности, что их личные идеи более эффективны. Блэкуэлл за ужином признался, что и сам не до конца уверен в своей правоте, хотя это и невозможно проверить без эксперимента. Паар, уставший от спора, пожал плечами и сказал, что эксперимент можно устроить.

Воскресенье, 14 — сто шестьдесят футов. Рабочие с облегчением слезли с лесов. Теперь им не придётся туда возвращаться. Их работа — продолжать выпиливать и соединять балки, и поднимать их на верёвках. М-р Эрскин теперь будет наверху один, поднятый туда таким же образом, закреплять распоры и штифты.

Понедельник, 22 — не могу поверить, что всё идёт без происшествий по такой погоде. Казалось, верёвки должны были давно отсыреть и испортиться, но они продолжают помогать нам, как помогали египтянам с пирамидами и нашим предкам со Стоунхенджем.

Паар ожидал хоть небольшого прояснения, чтобы продемонстрировать нам свой эксперимент на улице. Он построил модель с противовесами и воздушным тормозом, которая имеет сравнимую по своему масштабу массу с верхом соборной башни, за которой Блэкуэлл так беспокоится (и за который, в самом деле, беспокоюсь и я). Голландец залез на двадцатифутовую высоту и сбросил свою модель вниз. Воздушный тормоз, или ускоритель, как он предварительно объяснил, своей странной формой должен был идеально повторить — здесь, возле земли — условия ужасающей высоты, где нет никакого воздуха. И действительно, модель обрушилась на землю, разлетевшись вдребезги, и ей не помогли блэкуэлловы опоры. Неужели меня ожидает то же самое?

Суббота, 27 — я узнал, когда начнётся главный эксперимент. Тот, ради которого я здесь, и ради которого мы всё снова строим. Пятнадцатого июня следующего года.

Мне повезло, что совсем скоро мы вынуждены будем уйти на зимовку. Я буду записывать только самые важные события и мысли. Нет толку в растягивании дневника путешествия, которое ещё не началось.

ОКТЯБРЬ, 1749

Среда, 8 — Абрахам Паар представил новую модель, над которой трудился с последнего опыта. У него получилось! Блэкуэлл был очень удивлён, увидев, что при тех же условиях падения макет остался цел и даже не завалился набок. Голландец с долей праведного самодовольства объяснил, что таким же способом собрал свои часы, которые невозможно разбить — чтобы доказать это, он достал их из обшлага и изо всех сил швырнул об землю, после чего поднял и дал каждому из нас послушать и посмотреть, что стрелки до сих пор идут, не повреждённые. «Это — игра пружин», сказал он. «Приложив достаточно ума, при помощи пружины можно перевернуть планету — не то, что спасти предмет от смертельного падения». Потом он долго показывал, как устроено его изобретение — настоящий гений механической мысли, до которого, должно быть, могли додуматься только великие римские инженеры. М-р Блэкуэлл был очень удивлён, но признал, что подобное не приходило в его голову. Он снял перед Пааром свою шляпу и сказал, что ошибался в нём.

Четверг, 16 — спускаясь, Эрскин сорвался с высоты и пролетел вниз почти до самой земли. Его остановила верёвка, которая, медленно натягиваясь при помощи закреплённого на вершине колеса, не сломала его хребет. Став ногами на твердую почву, он, пятидесяти четырёх лет от роду, смеялся, как подросток [прим. в записи за четвёртое августа Комбермир упоминает, что ещё не родился, когда Эрскин начал эксперименты — это значит, что первая попытка была предпринята не позже 1722-го года]. В нас всех живёт надежда на благоволение судьбы.

Понедельник, 27 — собор достиг ста восьмидесяти футов. Становится слишком холодно — подступает тяжёлая зима. М-р Эрскин сказал, что видел летающий снег наверху этим утром. Пока он отогревался, я спросил, что он ещё видел. «Дарем», сказал он. «Мы уже выше, чем западные башни городского собора. Я хочу успеть добраться до высоты центральной башни до начала мороза».

Час назад пришло письмо от лорда Аргайлла — с сожалением он сообщил, что дерево прекратит к нам ехать после первого же снегопада. Представляю лица разбойников, которые уже много месяцев созерцают поезда с брёвнами и глиной, сидя по своим укрытиям. Как, должно быть, негодует вор, когда ему нечего красть.

НОЯБРЬ, 1749

Воскресенье, 2 — мы серьёзно беспокоимся за здоровье Эрскина. Он кутается всё больше, прежде чем подниматься на вершину. Я все больше наблюдаю за башней, которую понемногу готовит Блэкуэлл. Основание продолжает стоять, почти нетронутым. Мы решили не делать никаких надстроек, пока не будет произведено достаточное количество травления. Я как-то пропустил это мимо глаз — возможно, потому что это было тайное занятие — но Абрахам Паар сумел разработать подходящее хранилище для порошка. Он положительно оценил идею Блэкуэлла с камнем в качестве внутренней облицовки, но добавил, что помимо крепкости ей требуется ещё и правильная форма, которая сможет контролировать поток горячего воздуха.

М-р Эрскин вернулся вниз с инеем на ресницах. Мы отпустили большую часть рабочих на зимовку.

Вторник, 11 — на досуге Блэкуэлл решил заняться уже упомянутым вопросом воздуха. Он задал резонный вопрос — почему свеча тухнет, если её накрыть чашкой? «Потому что огонь живой и должен дышать», ответил голландец. После этого они отправились экспериментировать. Паар влез в шкаф вместе со свечой, и Блэкуэлл наспех заделал все швы воском; к вечеру голландец изнутри пожаловался, что дышать ему стало трудно, а огонь ослабевал и наконец потух. Он тотчас же был освобождён, но тогда мы поняли: огонь и человек дышат одной и той же составляющей воздуха. Блэкуэлл побледнел. Он сказал, что за все эти годы ни разу серьезно не задумался о том, насколько был беззаботен.

Значит ли это, что из всех нас он имеет самую слабую надежду на успех?

Понедельник, 17 — долину занесло снегом. Мы закрыли основание башни тканью, и опасаемся, как бы собор не обрушился от ветра, обратив в тлен почти целый год работы. Эрскин сказал, что это невозможно. Он так и не простудился благодаря всё растущему числу одежд, и был доволен — сегодня днём он сумел поднять высоту конструкции до двухсот футов. «Однако, хорошо, что солдаты сэра Кэмпбелла остались с нами», добавил он, глотая чай. «Ветер не навредит нашей постройке, но её всё ещё можно поджечь».

Я этого ему не сказал, но если кому-то из рабочих или зевак, проходящих мимо, придет такое в голову, то даже добрый в душе Эрскин возьмётся за оружие.

Среда, 26 — мы на зимовке. Ради безопасности и возможного ремонта учёные решили не ехать в Дарем, хотя и посылают меня туда, чтобы пожить в тепле и уюте. Я пообещал вернуться к ним на праздничные дни.

ДЕКАБРЬ, 1749

Четверг, 25 — меня очень тепло приветствовали. Специально для всех моих друзей я привёз целую бочку сидра, едва сохранив её от замерзания в дороге. Собор высится с серой мгле метели, будто пронзает небо. Это мое последнее Рождество.

ЯНВАРЬ, 1750

Вторник, 6 — к Двенадцатой ночи Абрахам Паар подарил мне крошечный автоматон. Это человечек длиной с указательный палец — он может ходить, садиться и вставать. У него большая круглая голова с плоским диском вместо лица, и шляпой, нахлобученной сверху. «Это — вы», сказал мне голландец. «Это — вы на том свете, Лоуренс. В конце вашего путешествия. Там, откуда вы подадите нам сигнал». «Лишь при условии, что я доберусь до того света», ответил я. «Вы станете первым, кто доберётся», сказал он. «Так же, как этот механизм разгуливает по столу, вы будете разгуливать там, пока не придёт ваше время». Я тепло поблагодарил его, и мы отправились есть пирог вместе с Эрскином и Блэкуэллом.

Et Verbum caro factum est. [лат. «И слово было обличено в плоть», Джон 1:14]

ФЕВРАЛЬ, 1750

[прим. за этот месяц автор дневника не сделал ни одной записи; всю страницу занимает карта звёздного неба, составленная чернилами и карандашом. Есть предположение, что карандашная часть дополнила чернильную уже в июне того же года. Кассиопея и Кентавр изображены под углом, но точнее, чем на большинстве английских звёздных карт того же периода. Зарисовка точек, однако, сделана Комбермиром между прочим, в то время как основное внимание уделено аллегорическим фигурам созвездий.]

МАРТ, 1750

Воскресенье, 1 — половодье. Сегодня мы наконец возвращаемся к работе. Рабочим это запрещает закон, поэтому Эрскину вновь помогают солдаты сэра Арчибальда; теперь он опять наверху, устанавливает свои нерушимые балки. Через несколько дней поезда с деревом возобновятся.

Блэкуэлл и Паар начали работать над вершиной башни, которую поднимут наверх, когда основа будет окончена. Требуются двое, чтобы затянуть заклёпки. «Мы не должны оставить ни единой щели», сказал Блэкуэлл, увидев меня в дверях амбара. «Ни одного отверстия, через которое может сбежать воздух». С самого детства мой друг совершал ошибки, но затем лез вон из кожи, чтобы их исправить.

Среда, 11 — за десять дней с начала весны м-р Эрскин продвинулся вверх на невообразимую высоту. Его темп теперь составляет около трёх футов в сутки. Он объясняет это тем, что чем выше, тем более «рассеяны» могут быть его волшебные балки. Это не вредит соединениям и не рушится, но со стороны выглядит, как каприс [прим. т.е. — каприччио, изображение фантастической архитектуры. «Собор» Эрскина, видимо, представлялся невозможным сооружением даже для такого современника, как Комбермир]. Пока он не может сказать с уверенностью, когда окончит работу, но это точно случится до начала июня.

Пятница, 20 — м-р Блэкуэлл оставил голландца работать над вершиной башни в одиночестве, и вернулся к основанию. Возвратившиеся солдаты теперь в основном перетаскивают тиглевую сталь, за выплавкой которой Паар и Блэкуэлл надзирают поочерёдно. Процесс её сгибания и сшивания не так сильно отличается от того, что я видел в предыдущие годы — разве что теперь к ней добавляется камень и особенное отношение, похожее на ритуальное. Я утешаюсь тем, что эти солдаты — не простые рабочие, которые разнесут наши секреты по всему свету после одной кружки, но люди, которым лорд Аргайлл доверяет так сильно, что намерен — как и в прошлые разы — позволить им наблюдать за тем, что случится в июне.

Суббота, 21 — теперь я вновь нарушаю своё собственное правило, но только на этот единственный раз. Сейчас я гляжу в небо, и вижу в нём звёзды. Я без труда нахожу среди них Марс и Юпитер; если достаточно прищурусь, то, кажется, способен рассмотреть их в мельчайших деталях. Я смотрю на них и осознаю, что однажды мы построим такие высокие башни, что дотянемся и до них. Как нас встретят их жители, когда мы принесём с собой культуру, философию? Или, может быть, они уже их имеют, и сейчас глядят на меня так же, как и я на них, надеясь в один день добраться до нашей Земли? Но ведь они — не мы, и их миры бесконечно отличаются от нашего. То, что для них есть добродетель, для нас может быть грех — но не наоборот, ибо наше Писание выстроено вокруг того, что для любого во Вселенной будет добродетелью, а не лишь для обитателей неких её частей.

Но я вижу ещё и Луну, и на ней нет жителей. В этом мы вполне уверены.

Вторник, 31 — сегодня застал Блэкуэлла сидящим с опущенной головой. Его рука была запущена под парик, точно бы он пытался удержать в голове какие-то мысли. «Я думаю насчёт извести», сказал он мне. «Превращаясь в мел, она…», но так и не закончил. Возможно, посчитал, что это будет слишком трудно для моего вовсе не гениального ума.

АПРЕЛЬ, 1750

Понедельник, 6 — наконец приехал лорд Аргайлл. Он не сильно похвалил скорость работы Эрскина, указав на то, что мало чего можно добиться спешкой, но смягчился, сам вспомнив, что собор без труда пережил зиму. Теперь он уже выглядит так, будто скоро врежется в облака.

Сэр Арчибальд привез нам всем в подарок семена некоторых цветов, которые выращивал в своём саду. Хотя от него и можно было ждать чего-то восточного, это наши, английские цветы. Станет Тисдейл местом великого свершения или гибели нас всех — его светлость решил высадить их своими руками, чтобы оставить ещё более выраженный человеческий отпечаток на долине.

Четверг, 16 — собор окончен. М-ру Эрскину понадобилось несколько минут, чтобы спуститься с самого верха. Триста футов от основания до завершения. Это уже далеко не первый раз, когда я наблюдаю за строительством подобной конструкции, но в этот раз высота превысила все предыдущие попытки. Одно дерево и всего немного стали. Вот, на что способны несколько сотен солдат с целым лесом, охапкой верёвок и архитектором, которому позавидовал бы сам сэр Рен.

Вторник, 21 — теперь они втроём — м-р Блэкуэлл, м-р Эрскин и м-р Паар — почти безвылазно заняты сооружением башни. Они уже водрузили один на другой нижние ярусы, пока, разумеется, ничем не наполненные, но уже целиком собранные и зафиксированные вместе. Способ их постепенного облегчения при подъёме на высоту остался прежним, и мне не придётся об этом беспокоиться. Если и задумываться об этом — то, скорее всего, я упаду в обморок раньше, чем начну беспокоиться. Совсем другое дело — это то, что башня должна вырасти даже выше тех же самых трёхсот футов, хотя последний раз она не повысила двухсот семидесяти. Я спросил, какой в этом смысл, если травление заменило чёрный порох — Блэкуэлл сказал, что в целом масса чуть снижена, несмотря на присутствие тиглевой стали и камня, поскольку он намеренно уменьшил площадь. Единственным неприятным эффектом этого изменения является — даже если это единственный эффект, который я способен осмыслить — значительно выросшая высота башни, что может повлиять на её прямоту. Мы, однако, надеемся, что великолепный рисунок заклёпок на соединениях обеспечит ей твёрдость и неподвижность по всей длине.

Среда, 29 — времени остаётся всё меньше. Хотя я и не боюсь — мой путь так или иначе кончится одинаково — мне всё труднее найти себе место. Теперь я стал сам надевать созданные для меня непроницаемые доспехи и упражняться в них, дабы привыкнуть, хотя и не столько к массе, сколько к спёртому движению. Через три дня я должен буду отдать их голландцу, чтобы он сделал необходимые и значительные дополнения в спинной части.

МАЙ, 1750

[Следующая запись сделана графитовым карандашом]

Воскресенье, 3 — в Тисдейл прибыла с визитом баронесса Перси. Её светлость очень рада, что её мастер механики поладил с Блэкуэллом и Эрскином. У меня же, когда мы остались наедине, она серьёзно спросила, не намерен ли я жениться до пятнадцатого июня. Уважая свой ответ сэру Арчибальду много месяцев назад, я ответил ей то же самое, что и ему — обременять какую-то женщину своим отстранённым присутствием, вскоре после чего обременить её узами траура я не намерен. Таков был мой план с самого детства, и у меня не появилось новых причин его нарушать. Баронесса грустно согласилась со мной и подарила мне грифель в медном корпусе, которым я прямо сейчас это пишу. «Используйте это для своего дневника, Лоуренс», сказала она. «Возьмитесь за него, когда не останется возможности использовать чернила».

[прии. Мнова перо]

Пятница, 8 — башня выросла уже на целых сто футов. Работа пошла быстрее, когда снова присоединился Эрскин. Он направил Паара оценить собранное в прошлом году Серсоновское Зеркало, и, пока он отсутствовал, предложил назначить его следующим кандидатом в случае, если меня постигнет та же участь, что и прочих. В конце концов, наша тайная гильдия — это последняя, что не бросила попытки. Нас было гораздо больше, и стало гораздо меньше теперь — из-за чего вырастает наша ответственность в выборе храбрецов [прим. количество групп между 1660-м и 1750-м гг. доподлинно неизвестно, как и масштабы их работы]. Я сказал, что это хорошая идея, и Блэкуэлл сдержанно согласился. Он не хочет думать о возможной неудаче.

Понедельник, 18 — наша Вавилонская башня всё больше напоминает саму себя. Хотя диаметр в этот раз действительно стал немного меньше (хотя всё равно не хватает и дюжины человек, чтобы обхватить его), каждый ярус, как и в предыдущих вариантах, уменьшается в сравнении с нижним. М-р Эрскин решил взяться за те же верёвки, которыми его поднимали на собор, чтобы сделать улучшение для системы волнорезов.

Теперь остаётся меньше месяца.

Четверг, 21 — Паар представил нам почти все приспособления, над которыми работал с начала прошлой осени. К ним относятся, среди прочих, невероятно сложно устроенный насос для воздуха и несколько одинаковых коробок с шестернями и маятниками, но без часов. Последние так огромны, что он вывез их на телегах. Он также сообщил, что не тронул изобретение Эрскина, поскольку оно и так идеально, но лишь сделал, хотя ещё не полностью, обширную систему связи между ним и его маятниками.

Помимо этого он вернул мне костюм. Все изменения, которые были с ним сделаны, теперь монолитны — это салазки на спине и дыра с затягивающейся пломбой для воздушной трубки. В самом деле, теперь я могу отправляться под воду и искать жемчуг.

Воскресенье, 24 — насос пущен в работу. Теперь я понял, почему Блэкуэлл заговорил об извести. Кажется, не менее тонны её загрузили в отдельное пространство ещё неоконченной вершины. Теперь туда накачивают воздух, и стряхивают мел наружу через некую решётку. На мой вопрос, на сбежит ли газовая смесь через щели, Паар только рассмеялся и сказал «Timendi causa est nescire» [лат. «Незнание рождает страх»].

Суббота, 30 — несколько дней, как мы начали перевозить травление из складов в башню. Блэкуэлл продолжает всё так же сильно опасаться случайного взрыва, хотя давно уже нашёл способ успокоить смесь. Я не уверен, сколько он успел её сделать, но телеги и повозки с бочками движутся непрерывно — действительно, как поезда с лесопилки — вот уже шестые сутки. Это невообразимое количество материала должно весить не меньше самой башни. Когда я подошёл ближе, Блэкуэлл склонился ко мне и прошептал, словно боясь, что его голос вызовет аварию: «Я нашел способ сделать его горение ещё более жестоким, разрешив наше про;клятое уравнение. Я сам не думал, что это возможно — до тех пор, пока не получилось.»

Он также наконец разработал запальники. Благодаря Паару он смог автоматизировать один из них, и добавить временной отсчёт.

ИЮНЬ, 1750

Понедельник, 1 — пришло лето. Пришло время, когда я обращусь в эфир.

Среда, 3 — я довольно быстро заучил, что должен делать. Об этой последовательности действий я слышал всю жизнь. Только числа и время иногда меняются.

Суббота, 6 — вершина башни окончена. Её внутренний диаметр равен полутора размахам рук взрослого мужчины. Чтобы туда проникнуть, нужно затянуть дверь и открыть внутреннюю пломбу, за которую сейчас накачивают воздух.

Воскресенье, 7 — они всё больше беспокоятся, но продолжают работу. Я помогаю им, как могу.

Понедельник, 8 — гвардейцы его светлости работают наверху, воодушевлённые уверенностью Эрскина. Смена за сменой, они безостановочно поднимают бочки с травлением в верхние ярусы, пока завершается строительство.

Вторник, 9 — приехал лорд Аргайлл.

Среда, 10 — башня завершена. Она значительно выше собора, но её верх слишком сбалансирован, чтобы обрушиться. Эрскин поднялся на площадку, дабы соорудить последний узор из балок — для того, чтобы поставить вершину на последний ярус.

Четверг, 11 — приехала баронесса Перси. Остаётся три дня.

Пятница, 12 — вершина закреплена. Зная, сколько в неё набито воздуха, начинает казаться, что она должна трещать.

Суббота, 13— для меня собрано внутрь всё, что мне может понадобиться. Помимо прочих наставлений, Паар сказал, что внутри вершины находится специальное зеркало, которым я должен буду поймать свет. От меня потребуется невероятная точность, чтобы направить луч, куда следует. Они так уверены, что у меня всё получится. Блэкуэлл больше не спит. Судьба не должна разочаровать их.

Воскресенье, 14 — я поехал в Дарем в последний раз. Я помолился в большом соборе и ратифицировал свое завещание. Громада нашей авантюры возникла из горизонта почти сразу, как я выехал на обратный путь. Я никогда ещё так быстро не скакал на коне. Я придерживал рукой шляпу, и чувствовал, как воздух хлещет по лицу.

Вечером у нас был общий ужин. Все солдаты пили за мои здоровье и успех. М-р Блэкуэлл и м-р Эрскин теперь только шутили со мной обо всём подряд, ибо у них кончились всякие объяснения, которые должны закрепиться в моей памяти. Лорд Аргайлл и баронесса Перси оставались в стороне. Для них, как и для себя самого, я лишь один из многих, разве что участь моя всё ещё неизвестна.

Завтра я отправляюсь в путешествие.

Понедельник, 15, 1750 — настал час.

Я простился со всеми. Постарался отдать голландцу его крохотный автоматон, но назад он его не взял, и вместо этого дал мне часы, идеально идущие вместе с другими часами, которые он раздал остальным. Так я буду точно знать, сколько сейчас времени.

Я напудрил волосы, чтобы они остались сухими, и, завязав их, облачился в доспехи. На салазки прикрепили два тяжелых бака, в которые закачали воздух при помощи насоса. Я открою их, только сняв пломбу.

Прямо сейчас я сижу в вершине башни. Понадобилось десять минут, чтобы поднять меня наверх. Вначале я вошёл в закуток, закрыл и закрутил дверь, и только потом открыл задвижку во внутреннее пространство. Большие участки его стенок вымощены свежей известью. Пока ещё я не надел перчатки, и потому сохраняю способность писать пером.

(Одиннадцать часов до полудня) — я изучил всё, что находится внутри. Здесь есть стул, он же импровизированная постель; уже известный мне прибор для отходов жизнедеятельности; запас воды и пищи в крепких ящиках. Передо мной несколько ручек и рычагов, а также чертёж с их положениями, и что эти положения означают.

(Одиннадцать часов сорок минут до полудня) — страх кончился. Alea iacta est. [лат. «Жребий брошен»]

(Полдень) — [лишь неразборчивые линии и кляксы. Очевидно, заголовок был написан заранее, и Комбермир предпринял попытку сделать запись в процессе, но, ожидаемо, не сумел стабилизировать руку.]

(Двадцать четыре минуты после полудня) — кажется, у меня получилось.

(Пятьдесят минут после полудня) — я наконец смог успокоить дыхание.

Я не берусь судить, как долго занял мой подъём. Сначала я услышал далеко под собой мощнейший взрыв, и меня толкнуло в собственное кресло; взрыв перешёл в грохот, и тряска всё усиливалась. В этом оглушающем месиве я словно слышал, как кто-то зовёт меня по имени — «Лоуренс! Лоуренс!» — приглашая меня всё дальше вверх. Потом я почувствовал крен — он не напугал меня сам по себе, ибо именно я начал его движением волнореза, но после этого я стал ожидать гибели в любой момент. Даже это состояние, однако, не спасло меня от того, чтобы упасть в обморок из-за чрезмерного сотрясения. Пока я был без сознания, должен был сработать заведённый автоматический запальник.

Когда я очнулся, выроненное перо больше не было прижато к полу — оно застыло прямо перед моим лицом. Чернила здесь ведут себя, как пузырьки воздуха в водной глубине. Я не хочу таким образом истратить их все раньше срока, поэтому натянул сверху на чернильницу кусок бумаги. Нужно их экономить, дабы сохранить карандаш.

(1 ч. 30. м. п.п.) [прим. здесь и далее Комбермир использует только этот способ записи времени, пока не отбрасывает и его на следующий день.] Два маленьких окна, по обе стороны от меня; каждое толщиной с кулак. В одно я вижу черноту, а в другую — яркий лазурный свет. Я вижу облака и землю. Незадолго до них тоже была лишь чернота. Вскоре меня вновь можно будет увидеть. [прим. эта фраза намекает, что упоминаемая далее «линза Блэкуэлла» позволяет сносную визуализацию, а также то, что они сделали некоторые расчёты для наблюдения, о которых автор, как и о многих других деталях, не пишет]

(2 ч. 5 м. п.п.) — приближается отметка на часах — отметка для ответственного действия. Я помолился.

(2 ч. 11 м. п.п.) — сделал лучше, чем мог рассчитывать. Повернул зеркало Эрскина в нужную позицию, поменяв свой угол; затем дёрнул за шнур главного запальника. Меня вновь толкнуло и продолжило толкать, но я ничего не услышал — только почувствовал вибрацию. Когда она кончилась, я опустил первый рычаг; моя комната встряхнулась, и я почти почувствовал, как она стала легче.

Теперь я должен ждать.

[Следующая страница разрисована кругами и кривыми линиями — это реконструкция разработанного маршрута по памяти. См. приложение №1 для анализа его неожиданной точности.]

(8 ч. 34 м. п.п.) — я расходую воздух так, как тренировался, следя за каждым вдохом и выдохом. В первый раз воспользовался гальюном. Это проще, чем я думал, хотя и требует некоторых манипуляций. Позволил себе отвязаться от кресла и подвигаться по комнате. Странные ощущения — их нельзя было представить, как не напрягай фантазию. Известь понемногу превращается в мел. Я не уверен, сколько её помещено в пространство, которое я не вижу. Воздух всё ещё очень обогащён.

16 ИЮНЯ

(7 ч. 20 м. д.п.) — мой сон был наполнен видениями. Я съел часть запасов — это солонина и сыр. Теперь мне только ждать.

Прямо сейчас я дальше, чем забирался любой путешествнник. Тартария, Япония, австралийские острова, Мыс доброй надежды — всё меркнет, меркнет позади.

(Полдень) — с этого момента перестану записывать время. В этом нет смысла, кроме как напоминать его самому себе, а для этого у меня есть часы и больше никогда не способный помутиться разум.

Что, если я промахнусь мимо цели? Куда меня унесёт эфир? Есть ли у него течение?

Нет, я не промахнусь. Поверить в подобное было бы неуважением к моим друзьям.

Я хотел бы вылезти наружу и взглянуть, какая часть сейчас осталась от башни. Быть может, травление сбегает унция за унцией, а я сижу здесь без способа это проверить. Но вылезать ещё рано. Могу только глядеть в окна.

17 ИЮНЯ

Известь продолжает обращаться в мел, и я слышу позади неё шестерни; каждый час я вновь завожу ключ, чтобы поддерживать процесс.

Мне становится жарко. На стёклах я вижу туман, как летним утром. Несомненно, влага от моего дыхания, как и ожидалось, начинает собираться в воздухе. В нижней части моей комнаты, под полом, есть запечатанные известковые плиты — их я открою, когда туман станет каплями.

Поел ещё раз.

Как я до сих пор не сошёл с ума? Возможно, правильное дыхание помогает сохранять спокойствие.

Моя комната потрескивает. Так было с самого начала. Представляется, как её разрывает на части под давлением изнутри. Моя гибель тогда будет лёгкой. Но эти прекрасные заклёпки в стали не позволят подобному случиться. Одна в правой верхней части своим существованием помогает другой, в левой нижней, и так устроены они все. Вот, на что способны чертёж и гениальное знание физики.

Открыл закреплённый внутри бак, повернув вентиль вокруг оси ровно четверть одного раза. Если подставить руку под клапан, чувствуется поток воздуха.

18 ИЮНЯ

Я продолжаю молиться. Порой кажется, что я давно уже умер, и то, что я вижу вокруг — это то, как мне представляется рай, пока я думаю, что всё ещё жив.

Слегка осмелев, попробовал покрутить ручки, отвечающие за голландские маятники. Каким-то образом они поворачивают вершину, не меняя её направление. Зеркало Эрскина крутится вместе с ней, не позволяя мне забыть курс, как бы я не был беспечен.

Открыл неиспользованную известь.

Каждый раз, когда в окно заглядывает солнце, я жмурюсь. Оно очень яркое — ярче, чем в самый ясный день.

Каждый раз, когда в окно заглядывает наш мир, я гляжу на него. Сейчас я остановил вращение, чтобы он так и остался за стеклом. Та часть, что не поглощена чернотой, сияет океанами и белыми спиралями. Где-то там наша Европа, затихшая без войны, будто наблюдая за мной, хотя и не знает обо мне.

Повернул достаточно, чтобы видеть, куда направляюсь. Должен отправиться спать сейчас, чтобы проснуться вовремя.

Проснулся в двенадцатом часу ночи. Мой сон беспокоен, будто не понимает, что мне нечего бояться.

19 ИЮНЯ — ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

Приближаюсь.

Поел в последний раз. Еды нет. Попил воды и надел шлем, затягивал и проверял четверть часа.

Развернулся до отметки на зеркале и жду последней отметки на часах.

Открываю второй запальник. Да поможет мне Бог.

Меня трясло, и я чувствовал, как замедляюсь. Я двигался вдоль исполинской стены по касательной, но теперь, когда предпоследняя порция травления вышла, я поменял направление. Через некоторое время, которое я должен отсчитывать, я совершу оставшиеся действия.

Вынырнул из-за стены. Началось затмение. Наш мир теперь носит солнечную корону. Стена стала красной.

Я действительно снижаюсь. Ощущаю скорость внутренностями.

Чернила почти кончились, но они уже не требуются. Теперь я навсегда отложу перо — сейчас надену и закреплю перчатки, мои пальцы потеряют ловкость, и я буду вынужден взяться за грифель. Перо, спасибо тебе, что не сломалось.

[прим. дальнейший формат текста отражает увеличенный шрифт и отсутствие пунктуации, помимо точек.]

ПОСЛЕДНИЙ ЗАПАЛЬНИК ВЫШЕЛ КАК ТРЕБУЕТСЯ Я ПОЧУВСТВОВАЛ ЧТО ПАДЕНИЕ СТАНОВИТСЯ МЕДЛЕННЕЕ ОСТАЁТСЯ МИНУТА.

Я ЦЕЛ Я НЕ ПОРАНИЛСЯ КОМНАТА НЕ ТРЕСНУЛА ХОТЯ СИЛЬНО УДАРИЛАСЬ ОБ ЗЕМЛЮ ОТПРУЖИНИЛА НЕСКОЛЬКО РАЗ ПЕРЕВОРАЧИВАЯСЬ Я ЗАКРЫЛ ГЛАЗА НО В ОБМОРОК БОЛЬШЕ НЕ УПАЛ ЖДУ ПОКА УЛЯЖЕТСЯ ПЫЛЬ МОИ ЧАСЫ ЦЕЛЫ.

СНЯЛ ПЛОМБУ ВНУТРИ ШЛЕМА И ПОЧУВСТВОВАЛ ПРОХЛАДНЫЙ ВОЗДУХ НА ЛИЦЕ Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ СТОЯТЬ РОВНО ИБО КОМНАТА ЛЕЖИТ НА БОКУ НО ВЫХОДА ТРИ ЕСЛИ РИСКНУ ИХ РАСПЕЧАТАТЬ ЖДУ ОТМЕТКИ.

НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ ЧТО Я ЗДЕСЬ ЧТО Я ВСЁ ЕЩЁ ЖИВОЙ ВЗЯЛ АВТОМАТОН ПААРА И СПРЯТАЛ В КАРМАН ТЕПЕРЬ Я НЕ ВПОЛНЕ ОДИН.

ДО ОТМЕТКИ ДВА ЧАСА РАСПЕЧАТАЛ ВЫХОД В ВЕРХНЕЙ ЧАСТИ.

ПЕРЕЖИЛ ПОБЕГ ВОЗДУХА ИЗНУТРИ И ВЫХОЖУ.

[прим. оставшаяся часть страницы пустует; запись продолжается на следующей, с более тонким нажимом на карандаш; заметно больше точек слома графита.]

МОИ РУКИ ДРОЖАТ НО НЕ ЗНАЮ ПОЧЕМУ ВСЁ ЧТО СЛЫШУ ЭТО МОЁ ДЫХАНИЕ ДВА РАЗА ПОСКОЛЬЗНУЛСЯ И УПАЛ НО ПАДЕНИЕ МЕДЛЕННОЕ КАК ВО СНЕ В ТРЕТИЙ РАЗ УПАЛ НАРОЧНО И ОТТОЛКНУЛСЯ ОДНОЙ РУКОЙ ОБРАТНО НА НОГИ ПОЧТИ НЕ ЧУВСТВУЮ НАГРУЗКИ НА КОСТИ.

Я НА ТОЙ СТОРОНЕ НА КОТОРОЙ ДОЛЖЕН БЫТЬ ИБО ВИЖУ НАШ МИР ДАЛЕКО ВПЕРЕДИ СОВСЕМ ЧЁРНЫМ ВИЖУ ЗВЁЗДЫ ЕСЛИ СМОТРЮ ПО ДРУГИМ СТОРОНАМ ТУТ НЕТ НЕБА ТОЛЬКО ЗЕМЛЯ.

ВЗЯЛ ПОЧВУ ОНА ОЧЕНЬ ПЫЛЬНАЯ КАК МЕЛКИЙ ПЕСОК ОСЫПАЕТСЯ ПРЯМЫМ ПОТОКОМ ИБО ТУТ НЕТ ВОЗДУХА КОТОРЫЙ ПОМЕШАЛ БЫ.

ВЕРНУЛСЯ ЗА ЗЕРКАЛОМ И ОТМЕРОМ УГЛА М-РА ПААРА ТАКЖЕ ОСМОТРЕЛ ЕГО СКОБЫ ДЛЯ МЯГКОГО ПАДЕНИЯ ДЕРЕВО ПОТРЕСКАЛОСЬ НО НЕ БОЛЕЕ СТАЛЬ И ПРУЖИНЫ ОСТАЛИСЬ ЦЕЛЫМИ ОНИ СПАСЛИ МЕНЯ И СПАСУТ МОЙ ДНЕВНИК С ИХ ПОМОЩЬЮ ВСЕГО НЕСКОЛЬКИМИ ТОЛЧКАМИ Я ВНОВЬ ПОСТАВИЛ ВЕРШИНУ БАШНИ ВЕРТИКАЛЬНО.

ЗАБРАЛ ЗЕРКАЛО И НЕСУ ЕГО НА ВОЗВЫШЕНИЕ ПЕРЕМЕЩЕНИЕ МЕДЛЕННОЕ НО МОЖНО СТАНОВИТЬСЯ НА КОЛЕНИ ИЛИ САДИТЬСЯ ЧТОБЫ ПИСАТЬ ЗЕМЛЯ КРАСНОВАТОГО ОТТЕНКА И ДОВОЛЬНО ТЕМНО НО СОЛНЦЕ СКОРО ВЫЙДЕТ.

ГОРА КУДА Я ДВИГАЮСЬ ЕЩЁ ДАЛЕКО ВПЕРЕДИ ХОЧУ УМЕРЕТЬ НА ТОЙ ГОРЕ ДЛЯ ЭТОГО ПРИДЁТСЯ ПРОДЕЛАТЬ ПУТЬ ТРИЖДЫ.

Я ИДУ ПО ПЫЛЬНОЙ ЗЕМЛЕ ДРУГОГО МИРА И ЗДЕСЬ НИ ДУШИ КРОМЕ МЕНЯ Я ПРИНЁС СЮДА ЧЕЛОВЕЧЕСТВО МЫ ПЫТАЛИСЬ ПРИНЕСТИ СЮДА ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ЦЕЛЫЙ ВЕК И ЭТО ИМЕЕТ ЦЕНУ И МЫ ЗАПЛАТИЛИ ЭТУ ЦЕНУ ТЫСЯЧУ РАЗ.

ВЗОШЁЛ НА ГОРУ ГОРИЗОНТ ЗДЕСЬ БЛИЗКО ВО ВСЕ СТОРОНЫ УСТАНОВИЛ ЗЕРКАЛО НА ТРЕНОЖНИК И ВЫСЧИТЫВАЮ УГОЛ.

МНОГО ЛЕТ Я УЧИЛСЯ ГЕОМЕТРИИ И ЛОГИКЕ НЕ ФИЗИКЕ НО Я ЗНАЮ ГЕОМЕТРИЮ Я ЗНАЮ КАК ПОСЧИТАТЬ УГОЛ Я ЗНАЮ КАК ПОПАСТЬ ЗЕРКАЛОМ НА ТИСДЕЙЛ ОТКУДА МЕНЯ УВИДЯТ МОИ ДРУЗЬЯ УВИДЯТ ОТБЛЕСК СВЕТА В ТЕМНОТЕ.

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД РИЧАРД ЭРСКИН СПРАШИВАЕТ МЕНЯ СТАНЕШЬ ЛИ ТЫ СЛЕДУЮЩИМ КОГДА НАСТАНЕТ ЧАС Я ОТВЕЧАЮ ДА СТАНУ МНЕ ШЁЛ ДЕВЯТЫЙ ГОД НО Я ЗНАЛ ЧЕГО ХОЧУ ОНИ УВИДЕЛИ ВО МНЕ СИЛУ ДУХА О КОТОРОЙ Я САМ НЕ ВЕДАЛ НО СКАЗАЛ ДА ИБО НЕТ НИЧЕГО ВАЖНЕЕ ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА ЧЕМ БЫТЬ ВЕЗДЕ ОСТАВИТЬ СЛЕД СКАЗАТЬ ЧТО Я БЫЛ ТУТ И НЁС ДОБРО ЗНАЧИТ БОГ БЫЛ ТУТ СО МНОЙ.

ВИЖУ СОЛНЦЕ ЧТО ВЫХОДИТ ИЗ-ЗА НАШЕЙ ПЛАНЕТЫ ПЫЛЬ ОКРАШИВАЕТСЯ БЕЛЫМ УНИЧТОЖАЯ ТЕНЬ МИЛЯ ЗА МИЛЕЙ ОНО ОЧЕНЬ ЯРКОЕ ОПУСТИЛ ГОЛОВУ ЗАКОНЧИЛ СЧИТАТЬ УГОЛ ЖДУ.

СОЛНЦЕ ДОШЛО ДО МЕНЯ Я ВЗЯЛСЯ ЗА ЗЕРКАЛО НАСТРОИЛ НАПРАВЛЕНИЕ ОНО БОЛЬШОЕ КАК ГОРСКИЙ ЩИТ И ОТРАЖАЕТ ЛУЧ В НАШ МИР. Я ЦЕЛЮСЬ В БРИТАНИЮ ЦЕЛЮСЬ В ДОЛИНУ ЦЕЛЮСЬ НА ГОРОД ДАРЕМ Я ВИЖУ ИХ ОТСЮДА ТО ЕСТЬ Я ЗНАЮ ГДЕ ОНИ НАШ МИР С МОЕЙ СТОРОНЫ ВЫГЛЯДИТ ОГРОМНЫМ ЧЁРНЫМ КРУГОМ В ОРАНЖЕВОЙ КОРОНЕ.

ЧАС ПРОШЁЛ Я ПРОДОЛЖАЮ СВЕТИТЬ МАЛЕЙШЕЕ ДВИЖЕНИЕ И СВЕТ БУДЕТ ОТРАЖЁН ДАЛЕКО ВО ТЬМУ НО ОНИ МЕНЯ ВИДЯТ Я ЭТО ЧУВСТВУЮ У НИХ НОЧЬ НО ОНИ ПРИЛЬНУЛИ К ТЕЛЕСКОПУ И ВИДЯТ СИЯЮЩЕЕ ЗЕРКАЛО НА ТЁМНОМ АЛОМ ФОНЕ.

Я СКАЗАЛ ДА ДЖОН ГОВОРИТ ВНАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО КОТОРОЕ БЫЛО БОГ НО ЭТО БЫЛО СЛОВО ДА Я ЭТО ПОНЯЛ. ЗВЁЗДЫ ПЛАНЕТЫ И БЕСПЛОТНОСТЬ ВОКРУГ МЕНЯ ТЕПЕРЬ Я ВИЖУ ЧТО ВЕСЬ МИР И ВСЁ ЧТО ЕСТЬ ВО ВСЕЛЕННОЙ ЭТО ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ НА НИХ И ОТВЕТОВ ВСЕГО ДВА ЭТО ДА ИЛИ НЕТ ПРАВ БЫЛ АБЕЛЯР ДА ИЛИ НЕТ ОВЕЧАЮТ НА ВСЁ ДА ИЛИ НЕТ ЭТО ИСПОВЕДЬ ВСЕЛЕННОЙ У ВСЕГО ЛИШЬ ДВЕ СТОРОНЫ ЕСЛИ ПРАВИЛЬНО ВЗГЛЯНУТЬ У ВСЕГО ЕСТЬ ГРАНИЦА ДА ИЛИ НЕТ ЭТО МЕРА ВСЕХ ВЕЩЕЙ ТАК БЫЛ СОЗДАН МИР.

РАНЬШЕ ФИЛОСОФИЯ ПОЭЗИЯ И ИСКУССТВА БЫЛИ ЛИШЬ НА СИНЕМ ШАРЕ НО ТЕПЕРЬ ОНИ ЕЩЁ ДАЛЬШЕ ВМЕСТЕ СО МНОЙ. НАШ МИР ОГРОМЕН И СИЛЁН НО Я МАЛ И ДАЛЁК ОТ НЕГО МАЛЕНЬКОМУ И НЕВЕЖЕСТВЕННОМУ ДАЖЕ ОГРОМНОЕ И СИЛЬНОЕ КАЖЕТСЯ ТАКИМ ЖЕ КАК ОН.

СОЛНЦЕ ВЫХОДИТ ИЗ-ЗА ПЛАНЕТЫ И Я ЗНАЮ ЧТО СКОРО СТАНЕТ СЛИШКОМ ГОРЯЧО ЧТОБЫ ОСТАВАТЬСЯ ЗДЕСЬ НО Я ПОДАВАЛ СВОЙ СИГНАЛ ПОЛТОРА ЧАСА ВСЁ ВРЕМЯ ЧТО МЫ УСЛОВИЛИСЬ И МЕНЯ ВИДЕЛИ ДА Я ЗНАЮ ЧТО МЕНЯ БЫ НЕ ПОДВЕЛИ РАЗ Я НЕ ПОДВЁЛ.

И НА ЭТОМ МОЯ МИССИЯ ЗАВЕРШЕНА.

СПУСТИЛСЯ ВНИЗ С ГОРЫ ЧТОБЫ СПАСТИСЬ ОТ ЖАРЫ ХОТЯ ПЕРЕЖИЛ БЫ ЕЁ ЗНАЧИТЕЛЬНОЕ ВРЕМЯ. СОБИРАЮСЬ ИДТИ ОБРАТНО К ВЕРШИНЕ БАШНИ.

МОЁ ДЫХАНИЕ МЕНЯ ОГЛУШАЕТ СКОРО ОНО КОНЧИТСЯ И Я ЗАБУДУСЬ СНОМ НО Я НЕ БОЮСЬ Я ЗНАЮ ЧТО Я НЕ ОДИН СО МНОЙ БОГ И СО МНОЙ МОИ ДРУЗЬЯ ИХ ПАМЯТЬ ОБО МНЕ МИСТЕР ЭРСКИН САЙМОН И ПААР ЕГО И ЕЁ СВЕТЛОСТЬ И КРОМЕ НИХ Я СЛЫШУ ДУХОВ ТЕХ КТО СТАРАЛСЯ ДО МЕНЯ И ПОГИБ СТАРАЯСЬ Я НЕ ВИЖУ ИХ НО СЛЫШУ КАК ОНИ ШЕПЧУТСЯ И ПРОДОЛЖАЮТ НАЗЫВАТЬ МОЁ ИМЯ ЛОУРЕНС ЛОУРЕНС СЕ ЧЕЛОВЕК СПАСИБО ЧТО ПРИВЁЛ НАС СЮДА.

ПРОБЕЖАЛСЯ ТУДА И ОБРАТНО ПРЫГАЮ ПАДАЮ СКОЛЬЗЯ И ПОДНИМАЮСЬ БЕЗ ТРУДА ОСТАНОВИТЬСЯ ТРУДНО НО Я ОСТАНАВЛИВАЮСЬ ДАЖЕ ВЫРОНИЛ ГРИФЕЛЬ И ЛОВИЛ ЕГО ПРЯМО В ВОЗДУХЕ. ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ТАК БУДТО МОГУ ЛЕТАТЬ Я СДЕЛАЛ ТО ЧТО НЕ СМОГ СДЕЛАТЬ ИКАР ТО ЕСТЬ МНЕ ПОВЕЗЛО СТАТЬ ТЕМ КОМУ СУДЬБА ПОЗВОЛИЛА ЭТО СДЕЛАТЬ.

И Я СЧАСТЛИВ.

ДОБРАЛСЯ ДО ВЕРШИНЫ И СПРЯТАЛСЯ В ЕЁ ТЕНИ. ПИШУ ПОСЛЕДНИЕ СТРОКИ СВОЕГО ДНЕВНИКА ЭТОЙ СМЕШНОЙ ДВУХЧАСТНОЙ ТЕТРАДИ НАЧАТОЙ В ПЯТНИЦУ ДЕСЯТОГО ЯНВАРЯ ОДНА ТЫСЯЧА СЕМЬСОТ СОРОК ДЕВЯТОГО ГОДА ANNO DOMINE. Я ЗАГРУЖУ ЕЁ В ВЕРШИНУ ЗАПЕЧАТАЮ В СТАЛЬНОЙ БАК И ОТПРАВЛЮ ОБРАТНО ВВЕРХ Я ЗНАЮ ЧТО ДНЕВНИК НЕ ДОБЕРЁТСЯ ДО ЗЕМЛИ И МОЖЕТ НЕ ПЕРЕЖИТЬ ПОДЪЁМА НО Я НАМЕРЕН ЭТО СДЕЛАТЬ ЧТОБЫ МОИ ЗАПИСИ ОКАЗАЛИСЬ БЛИЖЕ К ДОМУ ЧЕМ Я ПРОЩАЙТЕ МОИ ДРУЗЬЯ ЭТО БЫЛО ВЕЛИЧАЙШЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ.

ГРИФЕЛЬ КОНЧАЕТСЯ.

NON RELIQUIT ILLE NOS SED ANTECESSIT [лат. «он не покинул нас, но ушёл вперёд.»]»

конечное примечание: дневник был обнаружен в груде примитивного космического мусора на эллиптической окололунной орбите беспилотным аппаратом UKSA 27-го марта 2039-го года в 4 часа 41 минуту до полудня.
Лица, признанные виновными в компрометации и/или несанкционированном разглашении информации о деле №2703-2039-A будут привлечены к уголовной ответственности за нанесение исключительно серьезного ущерба государству и нарушение Акта Национальной Безопасности 2023-го года.

Хорошего дня.