Вороны

Может быть, это началось в тот же день, когда мне диагностировали прогрессирующую потерю зрения в одном глазу. Тогда я не нашёл денег, чтобы сдать все нужные тесты, и поэтому не смог выяснить, к чему сводилась патология. Может быть, это была катаракта, или что-то не так в мозгу. Всем, что кошелёк мне позволил, стала томография.

— Напомните вашу фамилию, — попросил доктор, приблизившись ко мне с планшетом. — Слишком много результатов сразу прикрепил, видите ли.

— Свен, Кристофер, — ответил я и увидел холодное пятно на краю зрения.

— О, мистер Свен. Действительно. Сколько вам лет?

— Сорок семь.

— Что ж, с вами всё в полном порядке. Мы не увидели никаких странностей, сгустков или чего-то подобного. Ваш мозг здоров.

— Это здо;рово.

— А что вам сказала офтальмолог?

— Отправиться сюда.

— Ну, тогда я могу только отослать вас обратно к ней.

— Спасибо.

Обратно к глазному я не пошёл. Я тогда решил, что проблемой был стресс, и больше ничего. Слышал, что от стресса у людей может исчезать зрение, но потом обязательно возвращается. Врождённых проблем у меня не было — ни с глазами, ни со всем остальным здоровьем.

Я не брал больничного, потому что его стоило приберечь на случай, если случится что-то действительно важное. Но потом я попросту не увидел, как мне в лицо прилетела бита — с той самой стороны, с которой пропадало зрение. Адвокат и медбрат в банданах забрали у меня телефон и бумажник, и ещё ударили ножом в бок. Вот после этого больничный взять пришлось.

— Как выглядели нападавшие? — спросил у меня констебль, пока я глотал обезболивающее.

— Иностранная внешность.

— Особые приметы?

— Я не смог увидеть.

— Хорошо. Мы изучим как следует, сняли ли их какие-нибудь камеры. Обязательно их поймаем. Берегите себя, мистер Суонн.

— Свен.

Их никто не поймал, и мне понадобилось купить новый телефон в рассрочку, а до этого — просидеть шесть часов во всех банках, чтобы заблокировать карты и заказать новые. На меня смотрели, как на бандита, потому что на лице было пять швов. Зато на работе меня пожалели и отпустили домой.

Через три дня я поехал к деду, чтобы убраться в доме. Эта уборка еженедельно становилась всё менее действенной — чем меньше старик двигался, тем больше пыли и хлама собиралось по всем комнатам, хотя он в них даже не входил.

— Кто ты?.. — спросил он у меня, сощурив глаза, когда я пересадил его в колясочное кресло. — Как ты вошёл?

— Я — твой внук Кристофер, деда, — ответил я. — И ты дал мне ключ пятнадцать лет назад.

— А, Кристоф. Я не сразу узнал тебя.

— Я знаю, деда. Всё в порядке. Постричься не хочешь?

Его борода тогда выросла почти до пояса, и волосы — до груди. Одежда делала его фигуру гораздо тяжелее, чем она была по правде.

— Не хочу. Мне не мешает. А зачем ты здесь, внук?

Сколько я себя помню, он всегда был старым. В тот день ему всё ещё было девяносто семь лет.

— Чтобы убрать в доме. Не сидеть же тебе в грязи. Хочешь поездить со мной по комнатам?

Он не ходил уже давно.

— Хочу. А что с твоим глазом?

— На меня напали грабители и приложили деревяшкой.

— Я не о ране. Почему ты им не видишь?

— А как ты узнал?

— Почему ты не видишь своим глазом, Кристоф? А?

— Почему-то.

Я катал его, отставляя в дверных проёмах, пока пылесосил, мыл полы и чистил окна. У него был большой дом, и больно было думать, что мне придётся отказаться от его половины, когда он перейдёт ко мне. Я тогда пожелал, чтобы дед никогда не умер. Пожелал очень крепко. Он пережил всех своих детей, и дом, который он сам построил семьдесят лет назад, теперь остался только на него и на меня. И я пожелал ему вечной жизни, хотя знал, что желания не исполняются.

Через две недели зрение из глаза почти пропало. Он смотрелся абсолютно нормально в зеркале, и доктора продолжали чесать затылки. Тот, в котором нашлась торговая жилка, посоветовал мне поехать в Лондон и обратиться в клинику, от которой проходил стажировку. По тому, как он двигал руками, я как-то понял, что у него есть беременная невеста, и что после рождения ребёнка они не задержатся в Лондоне надолго.

Через две недели зрение из глаза почти пропало. Он смотрелся абсолютно нормально в зеркале, и доктора продолжали чесать затылки.
Через две недели зрение из глаза почти пропало. Он смотрелся абсолютно нормально в зеркале, и доктора продолжали чесать затылки.
Когда я шёл домой, меня преследовала маленькая тень. Мне то и дело казалось, что это чья-то мелкая собака, которая сорвалась с поводка и бежала за мной следом, но на тротуаре ничего не было, как я не крутил головой. Только взглянув вверх, я понял, что это была тень от вороны, которая зачем-то летела за мной следом. Мне казалось, что она прямо над моей головой, и поэтому пытался куда-то свернуть, чтобы она вдруг не замарала мне пальто, но она летела спокойно, замедляясь, когда я замедлялся. Я не хотел иметь с ней дела.

— Эй, приятель! По тебе что, поезд проехал? — спросил кто-то из шестерых.

Я развернулся и побежал в другую сторону. Я услышал, как они побежали за мной, но у меня было преимущество шагов в тридцать. Сбросить их удалось переулками. Я вылетел из последнего, тянувшегося за сдвоенным домом, и врезался в фургон городского совета. Те, кто в нём приехал, поглядели на меня, но увидев швы, просто продолжили препираться с хозяином, который вывесил над терассой национальный флаг. Через час они вынудят его снять полотно, но вечером он повесит его заново, и тогда его уже арестуют.

Во сне я увидел огромный пустой луг; он был холмистым, его покрывали мох и камни. Он простирался бесконечно во все стороны, но при этом откуда-то очень издалека я чувствовал серость и мороз гор, и слышал ледниковую реку.

Ещё через несколько дней, закончив разгребать листья во дворе, я сел отдохнуть под деревом. Половина зрения теперь была сплошной массой — не то чёрной, не то белой. Второй глаз видел прекрасно, но на больной у меня не осталось надежды. Я подумал, что теперь смогу закрывать его волосами, и они не будут мешать — и в тот же момент решил начать их отпускать, как дед.

И я увидел ворону, которая шла ко мне по траве. Точнее говоря, это был ворон. Люди говорят, что их легко отличить, и я думал, что сам на это не способен, но, очевидно, мне так казалось лишь потому, что я никогда не видел ворона. Но теперь увидел, и сразу узнал. Он тоже будто узнал меня, но улетел, будто нам ещё рано было знаться.

Ещё я думал, что схожу с ума. Денег на мозгоправа не было, поэтому я пошёл в церковь. Туда, как мне казалось, стоило идти всем, кто думает, что им нужен мозгоправ — ведь в церкви ты получишь всё то же самое, но только даром. Однако священник мне сказал только дать телу и разуму передохнуть, и не забывать время от времени молиться. Последнее было самым важным.

Я впервые помолился на следующий вечер, перед сном. Попросил только сохранить мой рассудок, и чтобы дед умер спокойно, без всякой боли. Это не было слишком много. Я прекрасно понимал, что молитва о том, что и так случится, была гораздо лучше пустого пожелания о том, что не может случиться никогда.

Во сне я опять увидел луг, мхи и камни. Надо мной было огромное серое небо. Я видел в нём кроны каких-то деревьев, но нигде не было ни стволов, ни корней.

Потом — темень. Только очнувшись, я решил, что окончательно ослеп за ночь, но потом меня залило светом. На самом деле я просто лежал, утопив зрячий глаз в подушку. Это потому, что, заживая, швы стали только сильнее болеть, и поэтому я мог лежать лишь на здоровой стороне.

Спустя два дня я вернулся на работу, и спустя два месяца накопил, как мне казалось, достаточно на порядочного офтальмолога, может быть, на то, что он пропишет, и на билет до Лондона и обратно. Перед выездом я убрался у деда, хотя в этот раз даже не понадобилось напоминать, кто я такой — он спокойно проспал все четыре часа, что я тарахтел пылесосом, тряпками и продуктами в холодильнике.

В поезде почти всю дорогу я развлекался тем, что смотрел на свой нос. Его контур стало очень хорошо видно с одной стороны, и я не мог просто не замечать его, как когда работали оба глаза.

— Итак, мистер Свен, — она была в мятном халате и в очках с роговой оправой. — Спасибо, что подождали, и прошли все проверки. Как вы себя чувствуете?

— Сносно.

— Нет головной боли или чего-то подобного?

— Ничего.

— Ну, хорошо, — она поглядела в планшет — электронный, а не бумажный, как у бедных не-лондонских глазных врачей. — Мне такое не приходится часто говорить, но, пожалуйста, оставайтесь со мной. Можно сказать, что ваш диагноз очень простой и короткий — его нет.

— Как это?

— С вашим глазом всё так же, как и у любого здорового человека. Мы проверили всё, что можно. Проверили, как вы поняли, даже второй глаз, чтобы сравнить. Но… Ничего, — она развернула планшет ко мне, и я попытался понять хоть что-то из написанного. — С физической точки зрения вы совершенно здоровы. Ваша потеря зрения должна носить исключительно психологический характер. За последний год у вас были периоды повышенной тревожности?

— Не было.

— Вы уверены?

— Уверен.

— Всё равно, я советую вам отправиться к…

Я так и не запомнил, психолога она мне посоветовала или психиатра. Было ясно, что они мне не помогут. А теперь у меня ещё и появились сбережения на лекарства, которые мне не нужно покупать.

Я увидел его, когда шёл обратно на вокзал. Он сидел под фонарным столбом, укрывшись большим зелёным покрывалом; на его голове была серая шапка, и у него были рыжие волосы и грязная клочковатая борода. На картонке, прислонённой им к столбу, было написано «SAS».

— Что с тобой случилось? — спросил я, когда остановился.

— Шрапнель, — ответил он.

Я увидел, что от левой ноги из-под его покрывала высовывается только завязанная штанина.

— А почему ты на улице?

— Не смог найти работу после тюрьмы.

— А почему был в тюрьме?

— Напал на подростка.

— Зачем?

— Он смеялся над ветеранами и толкнул меня.

— Ты убил его?

— Нет. Случайно сломал ему руку.

Я достал из кармана все деньги на лекарства. Потом, подумав, отдал ему только половину — на случай, если на вторую половину понадобится купить лекарства для деда. Ветеран очень долго плакал, а потом на костылях отправился в хостел. Но это я увидел, только когда уже спал в поезде.

Через год я наконец приноровился жить с одним глазом. Мои волосы стали опускаться до челюсти, и я, опять сидя по деревом после уборки листьев, думал, что не стоит ли, раз так, отрастить ещё и бороду, когда передо мной снова появился ворон. На этот раз он прошёл ко мне через весь двор, и, взмахнув крыльями, запрыгнул мне на колено.

— Может, улетишь? — спросил я, попытавшись взглянуть ему прямо в глаза.

— Улетишь, — повторил он моим голосом и клюнул меня в штанину.

— Больно.

— …

Я протянул ему руку, и он запрыгнул на неё. Вместе мы вернулись в дом, и я дал ему немного фарша из холодильника.

— Нравится?

— …

— Ты же, наверное, жрёшь всякую ерунду из земли, а я кормлю тебя едой из магазина.

— Кормлю тебя едой, — повторил мой голос.

Пока я готовил себе обед, он вылетел через окно и больше в тот день не вернулся. Но зато вернулся в другой, и потом каждый день после.

Он приносил с собой разные безделицы и мусор — мелкие монеты, крышки от бутылок и обрывки упаковок из фольги. Один раз он прилетел с золотым обручальным кольцом с несколькими бриллиантами в причудливом узоре. Я сфотографировал его и выложил на захудалый городской форум с вопросом, не терял ли кто-то подобное. За двое суток почти тридцать человек заявили, что оно принадлежит им, и я так и не решился выбрать, кто звучит правдоподобнее прочих.

Я назвал его просто Вороном, потому что не смог придумать вменяемое имя для птицы. Иногда хотелось назвать его тупицей или безмозглым — когда он притворялся, что не слышит меня — но тогда я просто молчал.

Кажется, он редко бывал по-настоящему голоден. На самом деле, поняв, что мусор мне не нужен, он стал приносить мне еду — мышей, жуков и лягушек. Я благодарил его, брал их через пакет и выбрасывал.

Несколько раз мне начинало хотеться научить его хорошо разговаривать, будто это было возможно. Он внимательно меня слушал, но очень редко отвечал так, чтобы я мог его хоть как-то понять.

— Холодно? — спросил я у него, когда кончились деньги на отопление.

— Холодно, — ответил мой голос из его клюва. Ворон раздулся шаром и сидел, втянув шею.

Я открыл ему дверцу духовки и включил её на небольшую температуру, чтобы он погрелся, пока я готовлю на плите. Мне стало страшно, когда я прочитал, что птицы тоже могут умереть от холода, хотя и умеют летать. Всё, что у меня было, тогда ушло на отопление для дома деда. Мы не могли жить вместе, потому что дед всегда хотел быть один, и очень на меня обижался, даже когда я оставался на ночь. Я подумывал жить там, как скваттер, и пользоваться тем, что он даже не бывает на втором этаже. Но он всё ещё мог услышать меня или Ворона.

С Вороном у них были натянутые отношения. Тот привык к моему плечу и всё чаще сидел у меня на голове, когда я занимался делами.

Мои волосы стали опускаться до челюсти, и я, опять сидя по деревом после уборки листьев, думал, что не стоит ли, раз так, отрастить ещё и бороду, когда передо мной снова появился ворон.
Мои волосы стали опускаться до челюсти, и я, опять сидя по деревом после уборки листьев, думал, что не стоит ли, раз так, отрастить ещё и бороду, когда передо мной снова появился ворон.
— Сними эту птицу с головы, — сурово попросил дед, как только снова выяснил моё имя.

— Зачем? Он не мешает, — я пожал плечами, не прекращая набивать корзину для стирки.

— Засрёт тебе волосы или сплетёт из них гнездо.

— Он до сих пор ничего подобного не сделал. Он воспитанный.

— «Не будь легкомысленным, Кристоф», — сказал вдруг дед по-фризски. — «Он однажды улетит, и если не вернётся, то тебе незачем его вспоминать.»

— «Однажды» — повторил за ним Ворон. Теперь мы трое знали фризский.

На следующий день он без конца клевал меня в плечо.

— Ты злишься? — спросил я.

— Злишься?

— Не сердись на дедушку. Он сам не понял, что сказал.

Хотя я и сам тогда ещё не понял. Я дал Ворону немного сухой овсянки, и он склевал её всю с моей ладони. Мне представилось, что будет, если он вдруг нападёт на мой зрячий глаз. Но страх был, только пока я о нём думал.

Я продолжал смотреть в будущее случайных людей. Например, целую неделю со слепой стороны я видел, как мальчик, который ежедневно проходит мимо моего дома по пути из школы, не доходит до перекрёстка в день после дождя. Дождавшись того дня, я не пошёл на работу и очень долго караулил возле окна; когда мальчик прошёл, за ним увязался молодой человек в капюшоне, руками в карманах и ямайскими косами. Я тотчас открыл окно, бросил тому в спину яблоком, и, как только он обернулся, начал орать, что я снимаю его на камеру и у меня есть ружьё. Он бросился наутёк сразу, как только услышал второе, но одну руку из кармана так и не вынул. Мальчик поглядел на меня с самого конца улицы и убежал в другую сторону.

На следующий день ко мне пришли копы и оштрафовали за хулиганство.

Через несколько месяцев Ворон не вернулся. Он не встретил меня ни после работы, ни дома. Я нашёл его во дворе — его перья были размочалены и он часто дышал.

— Ты в порядке?

— «В порядке?»

Я отнёс его в дом и положил на стол. Попытался дать ему овсянки, но он не стал есть.

Ночью Ворон умер. Под конец он больше не издал не единого звука, кроме дыхания. Я положил его в обувную коробку вместе со всеми вещами, которые он принёс и которые можно было оставить. Обручальное кольцо легло сверху, под самую крышку.

Я похоронил его под тем же деревом, где мы познакомились.

— Что, он улетел? — спросил он, пока я чистил пол.

— Ага. Навсегда улетел.

— А своим глазом ты видеть так и не начал?

Это был первый раз, как дед заговорил об этом с прошлого года. Как-то он смог это запомнить.

— Не начал. Ничего им не вижу.

— Вообще ничего?

— Только сны.

Луг со мхами никуда не уходил, но к ним добавился лес. Точнее, холм в лесу, на вершине которого была обшитая старым деревом квадратная дыра с крышкой. Вокруг неё ходили какие-то люди, но внутрь я так ни разу и не заглянул. Там просто было что-то очень страшное.

Я стал искать её. Четыре раза в неделю, возвращаясь из офиса, я заворачивал на шоссе и выходил за город. Потом шатался по лесу до наступления темноты. До дома добирался по теням и бегом, чтобы снова кто-нибудь не напал. Доктор пообещал, что следующий раз, когда меня ударят ножом, так благополучно всё не кончится.

Мне казалось, что время уходит, и дыру нужно непременно найти. В одну ночь, оказавшись в спальне, я помолился о том, чтобы разыскать её, потому что иначе кому-то будет плохо.

В середине осени я подвернул в лесу ногу, и пришлось опять взять больничный и сидеть дома. Истратив два часа на то, чтобы разгрести листья, я сел под дерево возле могилы Ворона, и увидел, как со стороны дома ко мне приближается другой ворон. Он запрыгнул мне на колено и посмотрел своими чёрными глазами в мой.

— Ты вернулся? — спросил я, и не услышал собственного голоса из-за ветра. — Почему?

— Вернулся? — повторил он уже громче.

Мы ушли в дом и я накормил его овсянкой. Его я решил назвать тем же самым именем, что и предыдущего.

Каждое утро он улетал и возвращался только вечером. Несколько раз я видел, как он провожает меня с работы, наблюдая за мной с высоты. Так я один раз смог уйти от галдящей банды, которую здоровым глазом увидел бы слишком поздно.

А затем — мне приснился новый сон. Прослеженный сверху маршрут от моего порога, вниз по улицам и к шоссе, в лес и на холмы, и к квадратной деревянной дыре. Я всё запомнил, и на следующий день, убравшись у деда и умыкнув из шкафа его траншейную лопату, отправился туда. Путь был похож на те, которые я пробовал все эти месяцы — просто всё поворачивалось ко мне слегка другими сторонами, и тот холм, который мне был нужен, я попросту не замечал. Оказавшись у его подножия, я понял, что должен буду в будущем оказаться ещё на каком-то холме — другом и не здесь — но об этом не было времени думать.

Дерево, из которого состояли рама и люк, было гораздо свежее, чем во сне — с достаточно новыми креплениями и отделанной поверхностью, хотя и закрытой сверху плющом и всякими ветками. С Вороном на голове, я сбил лопатой висячий замок и раскрыл дыру. Изнутри она была по площади больше, чем проход, но абсолютно пустой. Это означало, что я добрался до неё раньше, чем ко времени, которое мне показывал сон — когда в ней было что-то страшное. Я решил никого не дожидаться, и стал закапывать её. Спустя первые две сотни лопат я снял пальто, спустя ещё тысячу — и свитер тоже. Опустилась темнота, но глаза Ворона будто помогали мне самому лучше видеть.

Я закончил к утру. Ладони превратились в мясо, и пальцы едва разгибались; но от странной дыры под висячим замком осталась только коренастая деревянная башенка, торчащая из осевшего холма. Я опоздал в офис, а дома успел только бросить лопату и поменять рубашку. Через неделю я увидел репортаж о том, что на шоссе близко к тому самому месту был арестован какой-то контейнеровоз, но я выключил до того, как услышал, куда он ехал и что в нём было.

Потом шло время. Довольно часто я продолжал видеть, кому и как должен помочь, но сейчас уже не вспомню всего. Какие-то из этих происшествий были совсем маленькими.

Прошёл год. Год стал двумя, и к ним приросло ещё три. Мой глаз так и не начал видеть, и я оставил попытки что-то с этим сделать. Он всё ещё выглядел так же, как и второй, и мне надоело доказывать знакомым, что я наполовину слеп. Шутка износилась. Я потерял работу; половину отдела сократили из-за автоматизации, и я оказался на пособии. Пришлось устроиться кассиром в сувенирный магазин. Ради меня владелица передвинула кассу ближе к окну — она сказала, что мои длинные волосы, борода и Ворон будут хорошо завлекать туристов. Но я всё равно зарабатывал меньше, чем отдавал коммунальной службе. Счета выросли вслед за налогами.

— «Это ты, Кристоф», — поприветствовал меня дед. — «Тебя давно не было.»

Он снова говорил на фризском. На позапрошлой неделе ему исполнилось сто три.

— «Всего несколько дней», — ответил я. — «Теперь ты вспомнил меня?»

— «Теперь ты просто стал на себя похож.»

До этого я никогда в жизни не носил ни длинных волос, ни бороды.

— Послушай, — я вернулся к английскому. — Я уже почти живу впроголодь. Ну, точнее… Нас же двое, и у этого дома тоже есть счета. Ты позволишь мне сюда переехать?

Он немного подумал и произнёс:

— Твои глаза. Они совсем как у твоей матери.

— Я знаю, дедушка. Мне это всю жизнь говорят. Разве что теперь, на самом деле, только один. Так я могу остаться у тебя?

Он поднял свой хмурый взгляд на Ворона на моём плече.

— А птицу вышвырнешь?

— Нет.

— Тогда оставайся.

Я переехал к нему через неделю. Мне было грустно покидать место, где я похоронил первого Ворона, но, должно быть, за эти годы и он, и обувная коробка превратились в землю.

— Стоит ли мне раскопать его и увезти с собой? — спросил я у его живого брата. — Стоит?

Ворон ничего не сказал. Это означало, что беспокоиться не нужно — потому, что он всё равно со мной.

Я помню, как начались протесты, и как по улицам пошли люди с флагами. Я хотел к ним присоединиться, но мне не на кого было оставить кассу. Всё боялся, что по окну прилетит какой-нибудь кирпич, но никто ничего не швырял. Просто странно было бы, зайди кто-то в магазин, в котором нельзя ничего купить на память. Память — это самое важное. Я так всегда думал. Поэтому и расстроился, когда только впервые узнал, что поразило деда — потому что он потерял самое важное. Однако он поменялся. Примерно тогда же, когда на меня напали с битой и ножом. Я до сих пор не знаю, есть ли здесь связь. Может, он почувствовал, когда со мной это случилось, и сам помолился, чтобы всё обошлось. Но об этом я у него так и не спросил.

В день, когда разгорелись пожары, и на улице было особенно громко — войск ещё не было, просто очень много полиции — Ворон притащил в когтях рыбу. Она уже была мертва, поэтому я не стал идти к реке, чтобы выбросить её обратно. Я решил не есть её сам, и вместо этого приготовить её и для деда, и для добытчика. Половину гражданской жизни дед пробыл рыбаком, как и все, кто жил в его деревне. Но большие коммерческие баржи сводили его с ума, и поэтому он ненавидел рыбу из магазина. Мне показалось, что раз Ворон решил разделить его старую профессию, было бы правильно накормить их обоих.

— Говори, — сказал дед, скармливая Ворону один из последних кусков из своей тарелки. — Что ты видишь чаще всего?

— Просто… Много людей, — я попытался что-то увидеть в ослепляющей темноте одной стороны. — Кто-то кончает хуже, кто-то лучше.

— Ты не понял, — старик завернулся в свой плед плотнее. — Чаще всего, Кристоф? Это что-то одно.

И тогда я сказал ему, как есть:

— Я вижу долину, заросшую мхом. И потом — высокий холм. Посреди другой уже долины. В другом месте и времени.

— Кто там?

— Где?

— Под холмом.

— Я не знаю. Это просто холм.

— Нет, — дедушка пожевал воздух, глядя в сторону. — Нет. Павшие. Ты видишь? В холме, у корней.

— Тогда что мне делать?

— Ты пойдёшь туда.

— Но как я узнаю, где это?

— У твоей птицы два глаза. Он всё видит лучше тебя, Кристоф.

— Но… Когда? Ведь… Есть ты. И у меня работа. Мир не станет меня дожидаться.

— «Времени уже не осталось. Ты и так долго ждал. И вот, знак пришёл», — дед взял последний кусок рыбы и отдал его Ворону. Тот съел и перелетел на мою руку. — «Птица в когтях принесла рыбу. Тебе идти из леса в лес, и дальше. И идти сейчас, Кристоф. И когда сотрутся ноги, ты поползёшь, и когда не сможешь ползти, ты найдёшь себя на вершине холма.»

Но что ещё я мог делать? Больше ничего для меня не осталось. Я мог продолжать стоять, где стою, и спасать кого-то от того, что никогда не кончится. Но всех спасти я не мог. Я видел всё лишь одним глазом. Лишь одним, когда это становилось важно.

И я пошёл. Я напился воды, набросил сверху на пальто один из дедовых пледов, подпоясался, вышел из дома — и пошёл. Ворон взлетел и вёл меня, хотя терялся в темноте. Только один раз я обернулся назад. Дед стоял в дверном проёме. Ему было сто три года, и его белые волосы и борода смешивались там, где кончались его руки — и он стоял и провожал меня взглядом.

Я прошёл через пожары и толпы, сквозь заторы на дорогах и через шоссе под фонарями. Во тьме я пробрался через наш лес, и когда наступило утро, я видел во все стороны вокруг себя деревни, поля и древние каменные стены. И лил дождь, и потом посыпал снег, и снова сгустилась темнота, и я всё шёл. Ворон был сверху, то кружа там, куда мне нужно идти, то двигаясь вперёд, когда я ускорялся. Он садился мне на плечи или голову, а потом снова подпрыгивал и уносился в воздух, когда замечал, что я сбиваюсь с пути. Через много времени дороги кончились, и я пошёл по полям, а когда кончились и поля — пошёл по взгорьям. Ещё несколько ночей — и я оказался на берегу моря, или озера, но настолько громадного, что я не видел другого берега. Я подумал, что должен пересечь его вплавь, и дать хоть немного отдыха ногам, но потом увидел на камнях крошечную лодку с очень хлипким парусом. Только уже далеко на глубине я сообразил, как им править. Но лодка была такой крошечной, что в ней даже не было лавки — и я должен был стоять, держась за парус и раскинув руки, пока белая ткань прикладывалась к моему лицу, будто снимая с него печать.

Когда кончилась вода, я очутился на каменном побережье. Я нашёл глазом Ворона в небе и продолжил идти за ним. Мне казалось, что я умру, если остановлюсь. Стоит упасть в пыль и замереть — и меня добьют дубиной или клинком, пусть я и не видел ни души уже много времени. Ещё через ночь мои ноги подкосились, и я лёг на живот и стал ползти, как говорил дед. Тогда я забыл своё полное имя, и помнил только «Кристоф» — как он называл меня на фризский манер.

Сколько я полз — я не знаю. Когда кончились скалы, и я добрался до травы, стало мягче, хотя хвататься было почти не за что. Маленькие камешки были слишком мелкими для моих рук, и годились, только чтобы обдирать мою одежду. Мои пальто и плед, и всё, что было под ними, превратилось в сплошную тёмную хламиду, и только старый рыбацкий ремень крепко удерживал её вокруг моего тела. Я представил, каково было бы путешественнику, который бы вдруг увидел меня издалека. Попытался ли бы он мне помешать? Чтобы я не добрался, куда ползу? Или, наоборот, помог бы мне? Но это была только фантазия. Не было рядом никаких путешественников, да и вообще никого и ничего не было.

Когда я стал замерзать, мой путь накренился. Он пошёл вверх, и я напрягал все силы, и сражался за каждое то расстояние, которое было бы шагом, если бы я шёл. Я слышал какие-то шёпоты между ушами, и перед слепым глазом летали странные картины — я будто видел себя со всех сторон сразу, и других людей, которые появлялись и исчезали, но каждый пытался помочь мне ползти, хотя какая-то сила отталкивала их, будто сам мир хотел, чтобы я сделал это один. Я оглянулся на одно мгновение, но увидел позади только туман и зелёную долину, и мои волосы летали паклей от ветра.

И подъём кончился, и, продвинувшись ещё немного, я понял, что не смогу больше ползти. Я лёг набок и скрутился, и посмотрел в небо; Ворон летал надо мной кругом. Это длилось и минуту, и две, и это было иначе, чем раньше, когда я замедлялся и он кружил над тем местом, куда я должен был пойти. Сейчас же он был на одном месте — на том, на котором нужно было.

Значит, я добрался.

Я оглянулся на одно мгновение, но увидел позади только туман и зелёную долину, и мои волосы летали паклей от ветра.
Я оглянулся на одно мгновение, но увидел позади только туман и зелёную долину, и мои волосы летали паклей от ветра.
Лёжа на боку, я утопил лицо в землю и вдохнул запах травы. Шёпот в ушах стал громче, и незрячий глаз увидел древнее и позабытое, как из детства, но не моего. И запах это был не только мха, травы и мокрой грязи — были ещё пепел, и железо, и золото, и старое дерево, и обожжённая глина. Это не всегда был холм. Раньше здесь была просто долина, но холм вырос на её месте, когда появилась могила.

Я услышал шаги. Мокрыми копытами по земле ко мне шли два коня, но когда я поднял голову, я увидел только одного. Он склонил ко мне морду, и я погладил его за ухо. Потом он весь склонился, и я оттолкнулся от земли и смог влезть на него. Конь распрямил ноги и шею, и сделал несколько шагов по кругу, и звуки всё ещё были такими, будто их было двое. Но я наконец огляделся с высоты, и увидел всё. Перед тем глазом, что видел, были белое небо, туман и долина далеко внизу, а перед тем, что не видел, расстилалось остальное, что было в мире.

Ворон сел мне на плечо и клюнул меня в щёку. Я вгляделся в небо, и увидел, как его брат, которого я похоронил в саду несколько лет назад, летает кольцом над курганом.

Я тотчас всё вспомнил — и своё имя, и как попал туда, и все слова, что когда-либо сказал. И оттуда я пустился в путь. Больше не мог идти, так как стёрлись ноги, и больше не мог ползти, так как кончились силы. Но теперь я мог держаться и всё видеть, и я был отцом для павших, и конь понёс меня в небо.

Так скажите мне сами, сэр, что я есть, и куда я иду. Я никому не навредил зазря. Вам ничего не стоило найти меня, значит, и оставить меня в покое ничего не будет стоить.

-------

ПРИМЕЧАНИЯ:

«Адвокат и медбрат в банданах забрали у меня телефон и бумажник…» — в своей риторике апологеты массовой миграции в Великобританию относят большинство или значительные части мигрантов к представителям «благородных» профессий — прежде всего, юридических и медицинских. Кристофер в своём рассказе использует эти слова саркастически.
«У него был большой дом, и больно было думать, что мне придётся отказаться от его половины, когда он перейдёт ко мне…» — британское налоговое законодательство допускает до 40% налога на наследство. Им облагается та часть собственности, которая превосходит «бесплатный» порог, из-за чего ущерб от налога растёт пропорционально стоимости собственности. Кристофер не упоминает размеры дедовского дома и земли, а также вверял ли дед какие-либо пожертвования за последние годы, но он знает, что вследствие этих факторов ему угрожает полный налог в 40% от стоимости дома и земли.
«.. фургон городского совета. Те, кто в нём приехал, поглядели на меня, но увидев швы, просто продолжили препираться с хозяином, который вывесил над терассой национальный флаг. Через час они вынудят его снять полотно, но вечером он повесит его заново, и тогда его уже арестуют…» — при текущем лейбористском правительстве (с 2024 г.) в Британии действует запрет на поднятие каких-либо национальных флагов вне митингов или праздников, но де-факто этот запрет распространяется только на национальный флаг самой Великобритании и её внутренних стран. С 2025-го года по всей стране идёт патриотическое движение «Raise the Colours» («Поднять Флаги»), участники которого массово вывешивают и рисуют флаги Великобритании и Англии на улицах, что преследуется муниципальными властями под эгидой борьбы с политическим радикализмом.
«На картонке, прислонённой им к столбу, было написано «SAS»…» — Special Air Service — Специальная Авиадесантная Служба. Элитное подразделение спецназначения в британской армии. Занимается разведкой, освобождением заложников и контртерроризмом.
«Всё, что у меня было, тогда ушло на отопление для дома деда…» — в середине 2020-х, Великобритания имеет нестабильные и крайне высокие цены на коммунальные службы.
«— «Не будь легкомысленным, Кристоф», — сказал вдруг дед по-фризски.» — фризский — общее наименование для группы смежных германских языков, на 2026-й год имеющих около 450,000 живых носителей в Нидерландах, Германии и Дании. «Фризский» язык ближе к английскому, чем любой другой в мире.
«На следующий день ко мне пришли копы и оштрафовали за хулиганство…» — при лейбористском правительстве Кира Стармера/Энди Бёрнэма произошёл расцвет «двойного правопорядка» — смягчение приговора не-белым людям и ужесточение белым за одни и те же преступления.
«Я помню, как начались протесты, и как по улицам пошли люди с флагами. Я хотел к ним присоединиться, но мне не на кого было оставить кассу. Всё боялся, что по окну прилетит какой-нибудь кирпич, но никто ничего не швырял…» — учащающиеся патриотические протесты и демонстрации в Великобритании отличаются меньшим уровнем насилия и урона собственности, чем их контрпротесты и другие левые массовые выступления.
«Мокрыми копытами по земле ко мне шли два коня, но когда я поднял голову, я увидел только одного…» — Слейпнир, конь Одина, имеет восемь ног, из-за чего издаёт звуки двух коней при ходьбе.
«…и я был отцом для павших…» — «Отец Павших», «Вальфатер» — одно из главных имён Одина в германо-скандинавском легендариуме.