Честные мемуары о странном и существенном

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Я пишу о некоторых моментах своей жизни, своей судьбы лишь потому, что в них есть необычность.  Я, кстати, никогда и  ничего не принимала на веру, диктовалось ли это властью или религией. Но странное, мистическое,  невероятное со мной-то и произошло. И происходило не раз. Поэтому я села за мемуары. Хотя – не мой жанр. Хотя, думаю, они увидят свет либо когда я уже буду при смерти, либо когда я уже умерла. ИТАК…………………………………………………………………..
 САМОЕ НЕОЖИДАННОЕ, МИСТИЧЕСКОЕ, ЧТО ПРОИСХОДИЛО В МОЕЙ ЖИЗНИ, ЧТО МОЖЕТ ПОКАЗАТЬСЯ НЕРЕАЛЬНЫМ, НО СЛУЧИЛОСЬ В РЕАЛЬНОСТИ
                В ПРЕДВЕРИИ
Я родилась 4 марта 1952 года в семье бедных, чистых душой и честно неверующих евреев. В роддоме маме сказали: «девочка нежизнеспособна». Мама возмутилась.  В ее характере была редкостная особенность: сплав почти детской чистоты и упрямство пережившего войну больного существа, готового не смиряться. Ее синие глаза смотрели невинно даже у порога смерти – она была учителем. И она взялась переупрямить судьбу, свято веря в то, что так и будет, потому что так и должно быть. Ее опорой был мой отец, окончивший войну недалеко от Берлина и потерявший в годы этой войны всех своих близких. Он был защитником, оберегом, стеной для своей новой семьи, его любовь была щедра и жертвенна,
                2               
 выжила. И, разумеется, ни во что сверхъестественное не верила и о существовании оного не подозревала.
Мистических случаев в детстве со мной не происходило за одним исключением: мне было лет 11, когда я увидела сон о том, как теряю в каком-то дворце, на лестнице с широченными перилами синюю кофточку с белыми пуговками. Спустя два года это произошло – в ТЮЗЕ города Кирова, где мы тогда жили. И я вспомнила об этом сне, когда обнаружила, что забыла в зрительном зале обожаемую мной  китайскую кофточку, именно такую. Я ее так тогда и не нашла.
Школу я закончила, как  и полагалось учительской дочке, то есть  в фартучке, на четверки и не имея любовного и прочего опыта. Потом поступила на иняз по совету и с благословения мамы, обучавшей иностранным языкам моих прежних ровесников, и лишь одно было мне самой в себе было непонятно: интерес к истории религии, которому взяться было неоткуда, но тем не менее…
Книги по религии я искала и наткнулась как-то на известный труд Гегеля «Философия религии». До сих пор помню приведенный там текст : «Я  приму в царствие мое не служащего мне, но соблюдающего мой нравственный закон, и не приму в царствие свое служащего мне, но не соблюдающего мой нравственный закон».
 Это меня потрясло, я была с этим согласна, именно так в моем представлении и должно было рассуждать высшее существо, лишенное земного цинизма и не способное следовать торгашескому принципу: «чем дороже свечка, тем слышней молитва»
 Однако вера в нечто высшее и нематериальное все же оставалась для меня чем-то из области теории. Я все еще была атеисткой. А потом началось…
                3
ПЕРВОЕ ПОТРЯСЕНИЕ
Первое незабываемое потрясение возникло из обычной, кажется, причины: воспалился аппендикс. Я попала в больницу, мне сделали операцию. Проходила она долго и трудно, но главное началось потом. Я температурила. Температура была под 40 и ничем не сбивалась. Родные ходили ко мне каждый день, а старшая сестра Нина  многократно пыталась убедить хирурга, что надо вскрыть шов, потому что наверняка там гной. Она, с детства привыкшая к моей слабости, была упорной защитницей, однако хирург  не реагировал, и все оставалось по-прежнему.
Я думала, что не выживу.
Я помню, как шатаясь, шла по коридору, собираясь поговорить с врачом сама, я хотела жить. Дверь одной палаты была распахнута. Там лежал мальчик, лет 18-ти, если не меньше. Он был белым и, кажется, совсем немощным. Мы поглядели друг на друга со скорбным пониманием. Я, едва не теряя сознание, дошла до кабинета врачей, но моего хирурга там не было, и я вернулась в кровать.
Наступила ночь. Зимняя ночь. Предновогодняя. Я не спала и смотрела в окно. Там было тихо и бело, природа казалась безмятежной в своем холодном благодушии. А затем из палаты, где лежал мальчик, раздался крик: «Мама, папа, я не хочу умирать!» Мне стало так страшно, так тоскливо..Я подумала: «Жаль, что не буду знать, где его похоронят» А еще, что мне самой надо как-то сдержаться и не закричать то же самое моим родителям, если мне предстоит умереть. Ведь папа мой в войну потерял всех родных, а у мамы больное сердце.
Я повернула голову к окну и не поверила глазам: за окном бушевала буря. Деревья, только что спокойные и дремотные, гнулись до земли, вьюга поднимала пласты снежной пыли, и они
                4
летали как какие-то громадные снежные шарфы, бились и стучались в окна палаты. Природа взбунтовалась, и я вдруг поняла: это он, мальчик. Это его душа возмущается несправедливостью смерти в такие юные годы, нелепой и жуткой невозможностью продолжить свою жизнь.
И я попросила эту душу, этого мальчика, попросила его (несколько виновато) избавить меня от такой же участи. Я сочувствовала ему всей душой, я горевала о нем, но я хотела жить. Тоже - хотела.
 Потом я заснула. Потом мне снились два сна, в которых мне предлагали выбор: жизни (похоже, нелегкой), или… И я выбрала то, что выбирала всегда – жизнь, и объяснила почему: я хочу  писать, я хочу написать нечто особенное и готова жить даже если придется пройти через те символические препятствия – трудные и болезненные, которые я увидела в своем сне. В подробности этих пророческих снов я вдаваться не буду, я до сих пор чувствую, что эти детали - тайное между мной и той силой, что сохранила меня.
Когда я проснулась ( было очень рано, толи семь, толи восемь утра) в палату ворвался мой упрямый хирург. Ворвался и заорал, что есть мочи: «Марш в операционную!»…Когда шов вскрыли – черный с зеленью гной брызнул аж до потолка и забрызгал белые халаты…
Как я была благодарна душе мальчика! Она донесла мою просьбу до высших сил…Думаю, нечто приснилось в ту ночь и хирургу…
…Выписали меня после этого очень быстро.

               НЕ ПРИЕМЛЯ ЗЛА
Прошло еще немало лет и много личных перепутий кануло в прошлое. Мне было почти 30, я дважды побывала замужем, поняла, что нечто препятствует моему сугубо личному, судьбоносному.  Потому что те, кто могли стать моим счастьем – ускользали по
                5
объективным причинам, а те, кому я была нужна, не вдохновляли, надоедали, оставались чуждыми. Я успела познать болезнь – внезапную, тяжелую, побывать на инвалидности и выслушать упреки тех, кто ее продлевал. В конце концов, я сама не пошла на комиссию, не стала продлевать ее дальше, хотя меня продолжали мучить боли, болезнь отступала медленно.
Я  издала  первую книгу своих стихов ( о перипетиях этого издания расскажу потом), но мечтала опубликоваться в столице. В одном санатории в Крыму я познакомилась с влиятельным москвичом и его любовницей. Москвич дал мне номер своего телефона и настоятельно просил звонить, ежели что. А его любовница записала мне молитву своей рукой и, отдавая ее, смотрела жалобно, хотя была красавицей и вообще «столичной штучкой». Мне было ее жалко, и вообще я не собиралась становиться мимолетной игрушкой московского денди. Золотая клетка и в принципе-то не по мне, а уж походя да в любовницы…нет уж, увольте.
 Короче, я почти забыла свое несостоявшееся курортное приключение, когда вослед за подругой отправилась в Москву. Она поступала в Щукинку, а я хотела побродить по журналам. Ничего не вышло ни у нее, ни у меня, но в сквере возле театрального училища произошло знакомство, вспоминая о котором, я до сих пор повторяю «тьфу, тьфу, тьфу» и мне хочется помыться и помолиться. Итак…
Она сидела на скамейке так, как могла бы сидеть на попе кошка, спина была настолько расслабленной и гибкой, словно не имела человеческого хребта. Повернулась – и я увидела лицо, очень красивое. Потрясающе красивое лицо и страшное в то же время. Черты его – чеканные и правильные - были крупными, густые каштановые волосы отливали рыжим. Кожа девушки была изумительна, какой-то особой нежной смуглости, какая бывает разве что у блондинок, а огромные  глаза походили цветом на
                6
светлое пиво. Вот они-то и испугали меня, в их глубине таилось нечто…какой-то вроде огонь. Она словно воткнулась в меня своим жутким взглядом и долго не отпускала, потом встала и подошла. Она сказала: я знаю, ты сделала свой выбор во снах. И потрясла меня этим. Потом  призналась в ведьмовстве, рассказала о своем детстве в горах с дедом-колдуном и продемонстрировала некую силу: движением руки сняла мою головную боль, но это было не все. По улице напротив сквера, где тусовались театральные абитуриенты, шла старушка. Она тащила две авоськи и сгибалась под их тяжестью. Ведьма сказала мне : «Смотри»! Она внезапно согнулась как та старушка, а вот старушка-то подхватила авоськи и понеслась, чуть ли не бегом, как молодая.
Затем последовало нечто вроде пропаганды и славословия, то есть восхваления понимаете кого ( не хочу повторять это), а потом она спросила: «есть ли кто-то кто может тебе помочь здесь, в Москве?». Я объяснила, что есть, но он хочет того, чего я дать не желаю. Она сказала – позвони ему и поговори хоть о погоде. Просила назвать телефон, я назвала, ведь я была в потрясении. Я было надумала  сделать так, как она советовала мне, а потом раздумала. Я вспомнила: свой интерес ко мне ведьмачка объяснила тем, что у меня есть сила, то есть мне дана сила – не физическая, но мощная и не случайная. И что  творческие люди, обладающие такой силой, как я, выбирают, куда им идти сами, но и свет, и тьма, то есть две полярные мистические силы, известные каждой религии, пытаются склонить их на свою сторону. Я иду к свету, а она считает, что это неправильно,  и я должна прислушаться к ней и поверить ей.
А кто она, собственно, такая? А почему собственно? Я  не хотела делать такой выбор – ее выбор для себя, вот и все. Я так чувствовала и была в этом упряма. И, так как  я свой поход в сторону света прерывать не собиралась, то решила, что обойдусь без нее и без этой нечистой помощи. Я ничего ей не ответила,
                7
просто не позвонила туда, куда требовалось, и постаралась ее избегать. Не вышло.
Еще один раз я видела ведьму, там же в сквере, куда пришла за вероломной моей попутчицей, убеждавшей, что там нашей новой знакомой не будет. Но она там была. И снова поразила меня: пела авторские песни, талантливые, но такие же страшные, как сама. А потом обернулась ко мне и проговорила:
-Я все сделала, то есть я зацепилась за цветок, который в воде. У тебя дома два цветка – один в земле, другой в воде ( заметьте – не в Москве, я в это время жила с родителями в Брянске, куда мы переехали вослед за моей сестрой).
-Конечно, цветок –продолжила ведьма -это не совсем то, чего бы мне хотелось, но я постаралась и выхода не было, потому что у тебя  нет ни  кошки, ни собаки, а соседи о тебе не думают. Так что ты позвони ему – все будет, как я обещала, он поможет без условий.
 Я спросила, не веря, но вроде так, для проформы:
-А что было бы, если б живность была?
 Она ответила, что животные бы подохли, а соседи заболели. Это было бы «крепче», но ничего, а  цветок засохнет. Я рассмеялась: «Есть только один цветок в нашем доме – алоэ,  и он в земле»
- Но я же там была, - сказала она, глядя так необычно, так странно и страшно, что мне стало холодно.
Я отвернулась, но решила еще тверже: ни за что не пойду на эту сделку. На всякий случай решила. Если вдруг это не блеф. Все равно – нет.
Но полностью я этой не вполне состоявшейся актрисе тогда не поверила. Я думала, она нечто вроде нынешних экстрасенсов – кое-каким трюкам с психологией обучена. Но все же…
                8
Я не пошла у нее в поводу, сказала об этом, и она начала мне угрожать. Это не изменило моего решения, но перед отъездом я увидела странный сон: ехала в лифте с мужчиной вроде бы обычной, непримечательной наружности, но очень его боялась. Мы ехали вниз. И не знаю почему, но внезапно понимаю – он зло и надо бежать. И я выхожу из лифта в пустоту – спрыгиваю куда-то во тьму на полдороге. Итак…
Я возвращалась в Брянск. В поезде, почти перед самым приездом, мне стало плохо.. Становилось все хуже и хуже, и я почти потеряла сознание, спускаясь на перрон. Я никогда никому, даже родным, не сообщала когда возвращаюсь из поездок и не ожидала, что меня встретят. Но меня на руки подхватила моя сестра Нина, которая ничего не знала о моем приезде, но почему-то прибежала на вокзал и к моему вагону, причем, держа под мышкой еще маленького тогда племянника. Она до сих пор сама понять не может, как такое произошло, но помнит ощущение: как бежала в ужасе, не помня себя и не понимая, куда и зачем, словно кто-то в спину толкал.
 …Когда я открыла глаза в своей комнате - обнаружила, что на подоконнике - два цветка. Отросток алоэ в мое отсутствие пересадили в бутылку, и он засох. ..И опять я поправилась, хотя поправлялась долго и была на грани. Больше я не сталкивалась с такими людьми и благодарю за это Всевышнего. А еще я поняла, насколько мы, творческие люди, ответственны за то, что несем в этот мир. Я всегда об этом помню, и искренне верю:  есть – да, существует!- нечто непостижимое. И эта непостижимая  сила  не связана напрямую с обрядностью или, тем паче, чьей-то лживомистической саморекламой на телевиденье, но связана с нашей душой,  нашей совестью, делами и  помыслами. И я молю: «пусть Бог единый поддержит меня и поддержит любого, кто несет в этот мир все, что призвано делать его светлее и чище». И я чувствую свой долг: моральный и  творческий.
                9   
СУДЬБА МОЯ  РУССКОЯЗЫЧНАЯ, ТО ЕСТЬ ПОХОД В ЛИТЕРАТУРУ  НА ПРОТЯЖЕНИИ ЖИЗНИ С ЛЮБОВЬЮ, ГНЕВОМ, СИЛОЙ И БЕССИЛИЕМ
             ГЛАВНОЕ
Эту часть своего биографического эссе я постараюсь сократить насколько возможно. Поскольку биография моя не так уж важна, гораздо более важным является главное: то чувство творческого долга, которое ощущалось смутно, почти не осознанно до моей памятной встречи с силами зла. А потом – стало руководством к действию.
Тогда я поняла, почему моя душа не позволяла мне жертвовать смыслом ради карьеры, формой ради признания, внутренней свободой ради коллективного «как все», и прочее, прочее, прочее…Разумеется, я далеко не совершенство, разумеется, безгрешной не жила, но  главным стало не прозвенеть, не потешиться, не обогатиться, а достучаться. Достучаться до тех, кто не ленив ни сердцем, ни разумом и готов воспринимать то, что передается силами добра через нас – тех, кому диктуют. Итак….
 ТЕПЛЫЙ ПУХ ДЕТСТВА НА ХОЛОДНОМ ВЕТРУ
Мне кажется, что и  первый побудительный мотив поэта, писателя  остается в подкорке.  Где - то в центре души рождается некая зарубка и она может взрастить одно из  направлений всего  того, что потом будет передано читателю через вдохновение. И обстоятельства кем-то создаются.
Мои родители никогда не держали меня в ежовых рукавицах, даже маленькую, они умели меня уважать. Я была почтительно, бережно
                10
любима, и не знала жестокости, пока не вышла в мир – в детский сад. Я тосковала и была одинока в кругу физически более развитых, веселых, подвижных ребятишек, презиравших меня за слабость. Я медленно ела, медленно одевалась и раздевалась, у меня были слабые руки, меня не принимали в игры, у меня отбирали игрушки. Они играли в семью, магазин и войнушку, я играла в птицу или в птицу на море, о котором я слышала, но которого не видела.
А потом я начала сочинять сказки о морской царевне, которую не понимали, но потом полюбили. Записывать их я по малолетству не могла, а вот слушателя нашла – в лице моей тезки, соседки и одногрупницы, сильной и обожающей плоды моей ранней фантазии. Белокурая, розовощекая, крепенькая Вера с энтузиазмом дралась за меня, а я взамен каждый день с удовольствием рассказывала ей сказку – свою, новую,  о морской царевне – такое вот молчаливое соглашение, почти единственное удачное в моей трудной творческой биографии.
Но я понимаю теперь, почему  в моих стихах и, особенно, в прозе есть элементы  бунта, не агрессивного, но, подчас, язвительного стиля. И  почему мне претит непотопляемая восторженность иных лириков, оседлавших благодатную тему любви и этим ограниченных. Жизнь-то  ведь многогранна,  без борьбы жить, увы, не получается, даже без борьбы за собственную совесть. И слишком часто именно эту битву люди проигрывают. Итак…
В начальных классах школы я начала писать стихи, и побудительным их мотивом была любовь к маме – естественно. В дальнейшем стихотворчество продолжилось, Потом случился институт, замужество, развод –юность есть юность. Я была тогда вдохновенна и наивна, хотя не глупее своего инфантильного  мужа. В итоге, гордо известив его о том, что литература для меня все, а вот он – нет, я уехала в Брянск, где проживала моя старшая сестра

                11
Нина. Родители приехали туда же через год, выйдя на пенсию. Квартиру кировскую они обменяли на брянскую. Итак…
КРИВЫЕ ТРОПЫ  В ГОРОДЕ  НЕМЕЧТЫ
Брянск с первых моих шагов в литературу стал городом моего разочарования, городом Немечты, из которого я всеми фибрами души мечтала выбраться, но никудышное здоровье неизменно возвращало меня обратно. Итак…
 У начинающих поэтов Брянска, не знающих, как себя реализовать в те, брежневские, годы была отдушина – литературный кружок Виктора Сафонова. Он был прозаиком и православным, косность советской системы презирал и давал читать брошюрки, критикующие несоветскую философию и позволявшие нам об этой  самой философии иметь представление. Я тянулась в эту студию всей душой, но принята была прохладно. Я была еврейкой, к тому же некрещеной еврейкой, мне намекали на это настолько прозрачно, что лучше бы говорили в лоб.
Первая попытка вырваться  из замкнутого круга брянских как бы товарищей по перу, считавших крамолой любое отступление от  лирики, как они ее понимали, кажется мне сейчас нелепой и наивной.  Но я плохо знала жизнь, лепетать оправдания порядком поднадоело, антисемитизм еще казался мне внове и я – грешна – вторично и с долей расчета вышла замуж за  поэта из подкиевской деревушки, писавшего бездарно, но грамотно. И умотала в столицу Украины.
Брак распался быстро и по моей инициативе. Было безденежье, неустроенность, недопонимание, но, главное, меня нигде в Киеве не брали на работу, откровенно сообщая, что «маланку» видеть в своей конторе не хотят. А маланцами там тогда называли евреев. И я вернулась на круги своя, больная до того, что мне дали инвалидность. Муж развода не хотел, но писал на «мове», и в
                12
Брянске делать ему было нечего. Я настояла на своем. Почему-то у меня тогда возникла странная, чисто женская защитная реакция  – я стала вдохновенной кокеткой. Я не сразу поняла, какая это беда. И  за это поплатилась.
Тогда главным редактором брянского издательства –филиала издательства тульского – был человек на редкость бездарный и словно масленый,  источающий словесный сироп и крепко пристроенный хитрюга. Он строчил невпопад про сельских трудящихся и стыдился своей лысины, как правило, прикрытой игривым беретиком. До сих пор я помню «шедевр» его как бы творчества, а именно стихотворение под названием «Спец» с такими вот строками: «его в селе прозвали спецом, а он и был специалист».
 Вот этот-то человек, которого я глубоко презирала,  предложил мне  близость в ответ на лояльность в издании сборника стихов, поскольку «ваших вверху не любят». Тогда я впервые почуяла: если пойду против себя самой – писать перестану. А еще я возмутилась шовинистическим подтекстом его предложения больше чем греховностью, ведь мой отец – Соломон Певзнер – инвалид войны, орденоносец, начал свою битву с фашизмом в рядах Брянской пролетарской дивизии. Вот такой парадокс…
Разумеется, я ему отказала. Ну, и он мне отказал, причем, решительно. Один доброхот из именитых в Брянске дал мне послушать по телефону его приказ: «положительных рецензий  не давать». Ну, просто достало! Я больше не собиралась терпеть.
  -Ах, я хитрая еврейка?- возмутилась я, - ну, тогда долой мамину наивность и папино смирение. В советское время блюли мораль, то есть могли помахать ей ручкой тайно, но явно – ни-ни, за что я в те дни судьбу благодарила. Я встретилась с одной энергичной и  страстной особой, которая писала стихи и обладала отличным самовнушением, вследствие чего влюблялась  именно  в тех, кто на
                13
пользу  и именно тогда, когда польза налицо. И очень активно обижалась. На ее как бы случайный вопрос о редакторе издательства с блеском в глазах, я как бы простодушно не стала коллегу разочаровывать. Гнев душил, и я успокоила себя тем, что молчание, может, все -таки не ложь…А еще тем, что ведь никто ее на грех не толкал: она молода и красива, он отвратителен. Но я подозревала: подлец не сумеет удержаться от подлости, а поэтелочка от него. Так и случилось, и в итоге разразился скандал.
Когда мой враг догадался, откуда ветер, мне предложили издать книгу вне очереди, я согласилась, но не поверила. И отправила рукопись не в издательство, а в Москву, в комитет по изданию. Благо, рецензий было положительных много – редактор снял запрет на то, чтобы мне их давали. Короче, книгу мою издали, продали ее быстро, и я испытала настоящее счастье, когда, спрятавшись за стеллажами в магазине, увидела покупателя – мужчину средних лет, который полистал мой сборник и прошел с ним к кассе.
И все бы хорошо, вот только  папа, опора наша и моя, до этого издания не дожил. А мне стало тогда так холодно! И еще надо было заботиться о маме – теперь тяжело болела она. И тревожная  любовь к своей наивной, почти как дитя, и невинной, страдающей мамочке перечеркнула гордость и, примиряя с жизнью, заполнила меня всю – до самого ее конца. А потом была долгая тоска по любви.
Мучилась ли я в то время чувством вины за свое двойственное и потому грешное умолчание истины, то бишь облика морале нашего лит-как-бы -спеца? Нет, было не до того, однако некое неприятное ощущение  все же осталось. Этот поступок был  из разряда их, не моей морали. И хотя героиня оного действа не растерялась и благополучно нашла покровителя в столице нашей родины, мне долго было неловко рядом с ней. Больше я никогда не интриговала.

                14
ВДОХНОВЕНЬЕ  ЖИВЕТ И В СУМРАКЕ , И ЭТО НЕ СЛУЧАЙНО
С тех пор прошло более 30 лет, я издала уже много книг, больше –повторюсь- не греша интригой, но потратив на малые тиражи с ISBN средства из жалких собственных накоплений. Помогали мне редко и  по случайности – искать спонсоров не было сил – это требовало немалой энергии и нервов, а мне и на улицу-то выйти нередко было сложно.
 Впрочем, пока я еще хоть как-то могла перемещаться во времени и пространстве, я пыталась вырваться из Брянска хотя бы  раз в несколько лет, хотя бы на несколько дней, разумеется, с целью издания. Однако столичные кандидаты на покровительство отпугивали меня поверхностным, прямо-таки стремительным прочтением текста, за которым следовал лепет об обязательной для поэтессы раскрепощенности. Легко было понять, какой записной дурой они считают провинциалку.
 А возвращалась я больной – простуженной и с обострениями хронических болезней. Овчинка не стоила выделки, но я была упорной.
Однажды молодая московская поэтесса, посчитавшая меня талантливой и в будущем известной, привела меня в дом другой женщины-поэта,  известной в настоящем, творчество которой я уважала за неординарность. Я была в восторге и в страхе, мне казалось – у меня дрожит каждый нерв. Мы долго говорили – всю ночь, она сказала – ей давно так не было интересно. Еще она сказала, что мои стихи на хорошем уровне современной поэзии, но станут еще лучше. А потом заявила, что не будет мне помогать, потому что если мне не везет с такими-то стихами, значит, так и должно быть. Когда я уходила – оглянулась у лифта. Она смотрела на меня в узкую щелку двери – взгляд был острым, темным,
                15
таинственным.  Я не буду называть ее имя – нет смысла. Да и не хочу. Впоследствии я узнала, что у нее были в свое время те же проблемы, но ей помогли…. Итак…
Перечислять заболевания я, разумеется, не буду. Мне обещали трудную жизнь – я ее получила. Годы и годы после смерти родителей я жила в унижении – презирающие незащищенность и физическую слабость начальники, безденежье, равнодушная отстраненность литературной среды, упорные кандидаты на вселение в мою ободранную квартиру, которыми я иногда по-женски пользовалась, но которых отлично понимала… И болезни, болезни, болезни…
Какое-то время я еще помнила о кокетстве, однажды меня посетила влюбленность, до того страстная, что казалось – упаду в обморок и не встану. С ним и только с ним я была просто женщиной, я готова была трудиться для него, я рада была  даже прощать его и не отвечать тем же, я таяла от этой любви, такой долгожданной – физически. У него была квартира, и он предложил мне выйти за него, а я отказалась. Он был мачо, умен и прохладен, он нравился почти всем, и он был мне не по силам. Я чувствовала это, я словно истончалась после наших встреч, а потом валялась в постели. А я все еще хотела писать, жить и писать. То и другое ставилось под вопрос. И я мучительно порвала со своей болезненной любовью, я была так одинока!
Сменился руководитель Брянской писательской организации, новый не был смехотворным, писал не о колхозах, а о любви, был молодым и хитрым женолюбцем, но вот парадокс – также оказался мною обижен. Это случилось  в пылу его развода с первой женой, и я полагала, что местному Казанове  нужна была с приданым, то есть с квартирой. В итоге обидчивый певец любви, похоже, заразился все тем же антисемитским недугом. Во всяком случае, разговоры на тему «вас  не любят», совсем в послебрежневское
                16
время не актуальные, продолжали здесь, в Брянской писательской тусовке, меня доставать. А еще я работала в газете и мне порой поручали материалы о моих прежних товарищах по студии - уже писателях с корочкой. Было трудно. Я мечтала о ремонте, пенсии и прозе. Сюжеты давно сложились, творить свое было некогда. Итак……Она наступила – моя долгожданная нещедрая пенсия. И – облом. Меня свалил такой недуг, что я почти не ходила и очень мучилась. Преодолевала я новую тяжесть моей судьбы упорно, почти забывая о своей мечте, то есть о творчестве. Мне помогали: родные – денежными вливаниями(сестра Нина ослабла от болезней, племянник был добр и готов помочь, но работал), соцзащита – услугами. Но в этом ключе больше всего мне помогла благотворительная организация Хэсед тиква – еврейская. И я в очередной раз удивилась парадоксам своей                жизни….Мне повезло: в помощь мне от этой организации назначили отзывчивую умницу, обладавшую славным именем Людмила, красным дипломом, страстью к рукотворному творчеству и детьми - четверыми и также умными. Понятно было, почему она остановилась на этой невдохновляющей, но такой важной работе. Людмила стала моей подругой и первым понимающим, благодарным читателем моей прозы, когда я оказалась в состоянии ее написать.
 Итак…….Я живу в сумраке, я называю это сумраком, поскольку радость творчества чередуется с тревогой на тему: « А успею ли я? А все ли я сделала из того, что было мною обещано в обмен на жизнь?» Я издала за время моей внутриквартирной свободы, моей пенсии, много книг, но что с того? Малый тираж в провинции, где у меня нет поддержки и куча недобрых литсоперников….Я только заверила авторство. Но этого не достаточно. Я не общаюсь ни с кем                из брянских писателей – не хочу, в ряды Союза писателей – российского- я вступила, приняв предложение руководителя                отделения прозы из Москвы, присланное мне на электронную
                17
почту после публикаций на сайтах «стихи.ру» и «проза.ру».                Правда, я испытала подлинную потрясенную радость, почти счастье, когда обнаружила, как все же могут воспринимать мое творчество – глубоко, пламенно. Крохотную часть таких отзывов хочу привести здесь – в благодарность за понимание самыми частыми моими, самыми-самыми. Итак….СТИХИ ПО ХРОНОЛОГИИ
Рецензия на «Стих-ние Белая мышка из книги «Граждане лабиринта» (Вера Андровская) Мне кажется, именно в стихах в первую очередь отражается образ мыслей и уровень того, о чем хочет и может говорить человек. Прочитал несколько Ваших стихотворений. Каждое из прочитанных - очень личное, очень "свое", но у всех, как мне показалось, есть одна общая черта. Ненавязчивая сложность - может быть, так ее можно определить. Сложность, растущая из опыта, восприятия жизни - да много из чего! Сложность природная, в которой нет кокетства и желания выдумать что-нибудь этакое, красивое, чтоб за душу брало...
Но берет. И еще как.С благодарностью, Михаил.Михаил Горелик   12.01.2017               
Рецензия на «Из эпохи в эпоху.. по кругу» (Вера Андровская)
А я считаю, что В этих прекрасных стихах - истинно русское понимание "борьбы" как внутренней эмиграции. Это в нас еще со времен св.Бориса и Глеба. Культурный народ никогда не станет "борцухами" с единственной монобровой извилиной. И выход из зацикленности истории - в уходе в себя, из пространства - во время воспоминаний.
Эх, разошелся: вот что истинная Поэзия делает! Вера, до глубины души растроган искренней правдой и красотой Ваших стихов.С поклоном, Н.Р.
Нейрослав Русомиров   25.03.2018 06:42   •   
Рецензия на «Устала...» (Вера Андровская)
С первого Вашего произведения мне было понятно, что Вы необыкновенно талантливы.Это стихотворение Ваше,сияющее чистотой души,так же талантливо и самобытно, как и все другие произведения, выходящие из под Вашего пера.Я искренне рада Вам и Вашему творчеству, а редко заглядывала к Вам из-за отсутствия личного компьютера, прошу простить, но сейчас все прекрасно и надеюсь на частые встречи на стихи ру. С уважением и самой искреннейкреннейсимпатией...
Гордейчук Валентина Прокофьевна   31.03.2018 22:14   •   
               
ПРОЗА ПО ХРОНОЛОГИИ
                18

Рецензия на «Сладкая песня из кн «Граждане лабиринта, мног. я» (Вера Андровская)
Очень сильная вещь, Вера, и такая для каждой наверное женщины понятная. Ведь в душе каждой женщины живет это чувство мечты, которая иногда поет как песня.
Про целую судьбу в одном рассказе, высший пилотаж!
С уважением и теплом. Маргарита Кудрина   21.01.2016 19:04
 Рецензия на «Шары из книги «Лица страстей » (Вера Андровская)
Вот уж воистину лица страстей!Просто поразительно сколько философии, мудрости и печали о нашем бренном мире удалось Вам вместить в короткий рассказик, уважаемая Вера!
С горечью понимаешь, что и наш мир, а возможно и миры во Вселенной,
так же несовершенны, хрупки и полны пустой гордости как и ёлочные игрушки...Концовка напомнила мне стихотворение Б. Окуджавы " Прощание с новогодней ёлкой":
"И в суете тебя сняли с креста,
И воскресенья не будет."С уважением,
В. Э.Владимир Эйснер   22.02.2016 07:48   •   
Рецензия на «Лицо из книги « Лица страстей» (Вера Андровская)
Добрый вечер, Вера!
Ваша самоирония и самовыражение через отражение в зеркале - необыкновенно привлекательная литературная находка. Юмор, ирония и, особенно, самоирония, если это тонкая ирония и умный юмор, - удел избранных литераторов. Так писал А.П.Чехов и с ним трудно не согласиться, - он абсолютно прав.Понравилось.
С уважением, Георгий Качаев   10.04.2016 22:13   •   
Рецензия на «Юность из книги «Лица страстей» (Вера Андровская) ( публикую со значительным сокращением – объемно)
Вера, прочла несколько ваших работ. Если не возражаете выскажу свое мнение о прочитанном.Ничего не скажешь, Вера. Удивили вы меня своей творческой разноплановостью. От насмешки и сарказма, к тонкой, воздушной лирике и грустно-доказательной подростковой любви.
Вывод один - судя по произведениям, человек вы умный, благородный, небезразличный к судьбе своих героев, о чем и говорит ваше творчество. А,главное.вы обладаете писательским даром
С уважением, Ант. Антонина Глушко   10.05.2016 16:45   •
               
                19
ИТАК…..Я ЗАВЕРШАЮ СВОИ МЕМУВАРЫ.
Я ХОЧУ В ЗАКЛЮЧЕНИЕ СКАЗАТЬ : Я БОЮСЬ НЕ УСПЕТЬ, Я НЕ УВЕРЕНА, ЧТО СДЕЛАЛА ВСЕ ТО, ЧТО ОТ МЕНЯ ОЖИДАЛИ, НАДО ВЕДЬ ЕЩЕ И ИЗДАТЬ, А ДЕНЕГ НЕТ, И СВЯЗЕЙ НЕТ, И Я ВСЕ ЕЩЕ В СУМРАКЕ. И СИЛ ВСЕ МЕНЬШЕ И МЕНЬШЕ, И ТРАТЯТСЯ ОНИ НА ТО,ЧТОБЫ ПРОДОЛЖИТЬ ЖИТЬ,А ЭТО ВЕДЬ ВРЕМЯ, ВРЕМЯ,КОТОРОЕ УХОДИТ………,
МНЕ СТЫДНО ЧТО Я СЛАБЕЮ,ЧТО Я СЛАБА, ЧТО НЕТ И НЕ БЫЛО ВО МНЕ НЕОБХОДИМОЙ ДЛЯ ПРОДВИЖЕНЬЯ ПРИСПОСОБЛЯЕМОСТИ, ХОТЯ КТО-_ТО ИЗ ВЕЛИКИХ ПИСАЛ, ЧТО ТАК, ПО ИДЕЕ, И ДОЛЖНО БЫТЬ, КОГДА РЕЧЬ ИДЕТ О ТВОРЧЕСКОМ ЧЕЛОВЕКЕ…НЕ ЗНАЮ…
 ЗНАЮ ЛИШЬ, ЧТО ВЕРА В БУДУЩЕЕ МОИХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ВСЕ ЖЕ ТЕПЛИТСЯ ВО МНЕ, ДАЖЕ ЕСЛИ МЕНЯ УЖЕ НЕ БУДЕТ, ВЕДЬ НЕ НАПРАСНО ЖЕ БОРОЛИСЬ ЗА МЕНЯ, СОХРАНИЛИ МНЕ ЖИЗНЬ, ДАЛИ ВЕРНУЮ ПОДРУГУ И ВЕРНЫХ ЧИТАТЕЛЕЙ.
Я НАДЕЮСЬ НА СУДЬБУ, НА БОГА, НА СВЕТ, НА НЕЕ И НА ВАС-- ТЕХ, КТО ЭТО ПРОЧТЕТ, Я НАДЕЮСЬ,,, ……………………….
ВЕРА АНДРОВСКАЯ