Ключ к беспредельности

ЧАСТЬ 1: Разбор полетов на земле, или Как рождается принятие

Разбор полетов обычно делают на земле — это неоспоримый факт. Тогда почему многие ждут Страшного суда или подведения итогов уже за пределами земной жизни? Где на этой линии точка отсчета, чтобы разобраться в себе? Ведь у каждого следствия есть причина. Значит, нужно найти тот перекресток, где было принято ключевое решение, или событие, повернувшее движение вспять.


В моем атеистическом детстве и патриотической юности таким препятствием должно было стать что-то очень серьезное, способное остановить на бегу и заставить задуматься. Конечно, думать я умела и раньше — иначе не помогала бы отцу писать рефераты на факультете научного атеизма для его очередного высшего образования. В голове было много интересов, пока жизнь не выбила свою эксклюзивную колею.
Точкой разборки (в отличие от кастанедовской точки сборки) я выбрала эпизод в маленьком поселке под Винницей.

Свекровь разулась в сенях, пальто сняла в коридоре, а пуховый платок скинула уже в дверях, спеша увидеть внука. Ольга смотрела, как привычно разбрасывает вещи ее названная мама, как преображается эта чопорная, дородная женщина с черными косами вокруг головы. И вот уже возле коляски выросло большое пушистое облако любви и заботы. Два толстых жгута волос уже лежали по-домашнему вдоль могучей спины.

Прервав ритуальный лепет над малышом, она повернулась к невестке:
— Как мой внучек? Растэ, розмовляє? — пошутила Вера Петровна.
— Подрос, но еще совсем плохо говорит. Только «оля-оля-оля».
— Ой, та ты сама як дитя! Кто ж в три мисяця будэ такэ говорыты? То воно просто лопоче. Та ще «Оля»… Придумала, що на ум взбрело!
Малыш лежал в коляске и улыбался огромной женщине. И вдруг в ответ на ее агуканье отчетливо выдал: «оля-оля-оля».

Вера Петровна осеклась:
— Ну, ты дывысь, и мне показалось…
Она отвернулась и начала торопливо разбирать подарки: пеленки, простыни, игрушки. Ольга подошла к сыну поправить одеяльце. Мальчик поймал взгляд мамы и весело залопотал: «оля-оля-оля-оля».


Свекровь так и села на стул.
— Що ж то за дытына? Видно, що сын Володеньки. Велыкий будэ человек, або… зовсім не будэ.
Тут же испугавшись собственных слов, она испуганно засуетилась по хозяйству.
Ольга тогда поняла лишь одно: в таком возрасте дети не должны говорить. Но фраза про «великого человека» больно кольнула сердце. Она слишком хорошо знала, к чему ведет такое величие. На примере собственного мужа.

Владимир считал себя существом высшей расы. Ради славы он уехал из глухой украинской деревни и поступил в кремлевские курсанты. Правда, проучился недолго. На третьем курсе начал писать жалобы во все инстанции: возмущался, что его творческую натуру держат среди «серого быдла». Когда начальство узнало об этом из газет, парня перевели писарем в часть. Оттуда быстро комиссовали и отправили домой с провожающим — и со справкой о тяжелой форме шизофрении.

И это было величием? Когда он избивал Ольгу, ломая в ней всё человеческое и провозглашая себя ее владыкой, она испытывала это «величие» на себе в полной мере. До потери сознания. Такие великие люди не мелочатся: ставить синяки — слишком дешево. Бить нужно было так, чтобы невестка две недели не могла встать, а потом еще долго боялась громко дышать. На этом фоне побои в родительском доме казались Ольге просто легкой тренировкой.
Смотреть на весь этот ад как на испытания, предначертанные кем-то свыше? Слишком тяжело. Мрачная безысходность давила так, что жить не хотелось. Каждое утро Ольга просыпалась с ощущением близкой пропасти и диким желанием сделать прыжок. Но куда? Что там, на другом краю?

Спасал только малыш. Крохотное земное чудо с голубыми глазами, пухлыми губами и маленькими кулачками. Единственное существо, ради которого стоило дышать, жить и терпеть всё это.

— Где мой богатырь? Здравствуй, мое солнышко! И кто тут у нас такой кучерявенький? Соскучился по папе? А вот и мама… Какие у нас губки! Думаешь, искусала себе губы до крови, так я целовать не буду? Точно не буду, сама знаешь. Эта часть тела меня не интересует. А чего кривишься раньше времени? Не бил же еще. Или уже заслужила — убежать опять хотела? Отсюда не убежишь. Лучше бы с такой физиономией спряталась, пока не поздно, женушка любимая.
— И куда мне прятаться прикажешь?
— Да хоть в сарай, к козе. Но молоко чтоб было у тебя, а не только у нее.

Ровно через полчаса придешь кормить.
— От сарая до туалета полчаса идти, обратно столько же. Если я пойду туда…
— Да мне плевать, куда ты пойдешь. Время пошло.

Ольга вспомнила все мыслимые позы и упражнения из акробатики, чтобы заглушить боль и не застонать в темной, нетопленой светелке в другой половины дома. Какие там полчаса… Минуты казались годами. Но малыша действительно нужно было кормить.
Она собрала остатки сил и поплелась в комнату к сыну. Малыш вяло пососал грудь, скривился и задремал.
«Какой холодный лобик… и влажный. Или это я такая горячая?» Ольга приложила к себе градусник: 39,6. Перемерила — термометр опять «соврал»: 39,8.

— Володя, у твоей тети есть градусник? Наш, наверное, испортился. Какую-то дикую температуру у меня показывает.
— Ты что, опять филонить собралась? — взвился муж. — Я вообще могу спокойно поспать?
— Сыну плохо, у него испарина на лбу. Губами трогаю — не горячий, а вялый.
Владимир пришел в ярость:
— Да как ты смеешь?! Мой сын не может болеть! Да ты вообще поняла, что сказала? Ну, тварь, я сейчас выбью из твоей головы все эти бредни. Все, слышишь?!

Дальнейшее Оля помнила как короткую вспышку. Муж вынес ее на руках и уложил на холодные доски в коридоре. Потом ее накрыли простыней с головой и побежали за священником.
Сквозь плотный бред она отчетливо услышала слова батюшки из местной церкви:
— …Сгорела почти.


Оля выжила. Пришла в себя и сразу поняла: с сыном худо. Малыш тянул ледяные ручки из-под одеяльца и натужно, с хрипом дышал. Он не плакал, только жалостливо смотрел на маму. Или ей это казалось? Крохотный, беспомощный мальчик… А мама почему-то до ужаса боится его отца.
— Вова, Володя, проснись! Слышишь, как он дышит? Не можешь ведь не слышать!
— А? Что? — встрепенулся муж. — А, это ты пришла, нагулялась… Тоже мне мать. Не понимаешь, почему он кряхтит? Клизму сделай. Это же элементарно.

«А вдруг он прав? — промелькнуло в голове Ольги. — Может, все дело в козьем молоке, которым его поили, пока я бредила? Малыш просто не привык его переваривать. Но нужно же хоть что-то делать!»
Как ни дыши на эту кроху, теплее ему не становилось. Кое-как, стараясь не разбудить спящего Владимира, Ольга сделала процедуру. Не помогло.
К утру случилось неизбежное. Посиневший от удушья малыш и почерневшая от страха и побоев мать вынудили-таки Шевцова отвезти их в больницу.


В приемном покое маленькой районной больницы врач вынесла вердикт:
— У мальчика воспаление легких. Нужна срочная госпитализация.
— Воспаление легких без температуры? Разве так бывает? А как же запор?
— Так вы ему дома клизму ставили или температуру мерили? — резко оборвала ее доктор.
— А вы, когда его слушали, разве не почувствовали, что он ледяной?!
— Мамаша, не учите меня, что мне делать и что чувствовать. Персонал все сделает. У нас вообще-то выходной день, люди заняты делами.

— Пока ваш персонал занимается своими делами, мой ребенок просто замерзнет! Вы элементарную помощь оказать не можете. Я сейчас мужу скажу, как вы «торопитесь» лечить младенца. Вам тут всем мало не покажется!
Врач фыркнула и вышла, с грохотом хлопнув дверью. В коридоре появилась фигура Шевцова:
— Ну, что там?
— Пневмония, — отрывисто бросила Ольга. Она лихорадочно комкала пеленки, прикрывая собой крошечное тельце сына на пеленальном столике. Страх уступил место отчаянию. Она посмотрела на мужа и добавила: — Его согреть нужно, а они не спешат. Ты же умеешь орать, у тебя это отлично получается. Давай, применяй свой метод убеждения!
Здесь, в казенных стенах больницы, она была уверена: при чужих людях он ее за эти слова не ударит.
Ольга была растеряна, напугана и зла. Зла на себя и на этого непутевого отца, который сейчас тоже выглядел растерянным. Но ведь Владимир всегда был жестоким и безрассудным. Он бил стекла в роддоме, требуя вернуть жену домой. Неужели он не может сейчас заставить этих врачей согреть воду для малыша, если нет другого способа поднять температуру тела? Неужели не может потребовать хоть каких-то действий?!

В кабинет зашли врач и медсестра со штативом для капельницы. Ольгу грубо выставили за дверь. В коридоре было пусто, мужа нигде не было видно. Через минуту врач пулей выскочила из кабинета и куда-то убежала. Вернулась она уже с лаборантом, несущим штатив с пробирками. Ольга едва успела отойти в сторону, как возле процедурной всё пришло в бешеное движение.
«Неужели Володя их все-таки расшевелил?» — с надеждой подумала Ольга.

Но тут в конце коридора показался Владимир. Таким она его не знала никогда. Великий представитель «высшей расы» что-то униженно и подобострастно лепетал вслед спешащей медсестре. Сама покорность, смирение и заискивание.
«Черт возьми, да он просто боится людей в белых халатах!»
Ольга не успела додумать эту мысль — из приоткрытой двери процедурной донесся резкий, панический голос врача:
— Где вы были?! А вы? Как вы могли ввести плазму, не зная группы крови?! Да закройте вы эту чертову дверь! Хотите все под суд пойти?!


У Ольги подкосились ноги. В голове мгновенно сложился страшный пазл. Медсестра пришла брать кровь на анализ уже после того, как ребенку пустили внутривенную капельницу. Спросить у матери группу крови никто даже не догадался. Наверное, списали ее со счетов: молодая, довела ребенка до пневмонии — значит, дура.
Ольга и сама чувствовала себя виноватой. За то, что позволила забрать сына в больницу почти сразу после роддома, когда врачи с ошибочным диагнозом кололи его наугад. Тогда виной всему было просто слишком жирное материнское молоко и обычный запор. А теперь? Что они натворили теперь?! Что вообще можно сделать в этой глухой районной больнице?

Ольга рванула ручку процедурной на себя. Дверь не поддалась — с той стороны ее намертво держала медсестра, глухо выругавшись. В отчаянии, собрав всю свою ярость, Ольга дернула дверь еще раз, изо всех сил.
Дверь распахнулась. Над ее маленьким сыном склонились двое. Они лихорадочно пытались сдержать судороги младенца, вводя новые препараты. Лица врача и медсестры были серыми от ужаса и растерянности.

Ольга охнула. Медсестра, не удержавшая дверь, с силой вытолкнула ее обратно в пустой, холодный коридор.


Часть 2 улыбка на пороге вечности.

Шевцов бегал по коридорам и униженно клянчил врачей, спешащих домой на обед, не уходить. Обещал принести им из дома все, что захотят, только бы сыну стало лучше. Но медики, словно по невидимой команде, растворились. Сельская больница опустела под предлогом обеденного перерыва. Малыша перенесли в палату.

Ольга сидела в пустом помещении возле пеленального столика и тупо смотрела на капельницу и дежурную медсестру. Она опустила голову к самому личику сына. Мальчик лежал без сознания — таким бледным и отрешенным она его еще никогда не видела. Наконец медсестра сняла опустевший флакон и ушла за грелкой.

Ольга бережно взяла сынишку на руки. Какая же кроха… Он родился в один день с ней — это был самый великий подарок в ее жизни. Ее сын. Мужчина, которого можно было любить без оглядки и условий. Штамп этой любви был впечатан не в паспорт, а в саму ее душу. Он был оплачен тяжелыми родами, постыдной, хоть и законной беременностью. Теперь она могла любить этого маленького человека всем своим существом. Она воспитает его настоящим, совсем не похожим на тех подлецов, что встречались ей на пути. Она станет самой любящей матерью — полной противоположностью собственной маме.

Ольга прижимала к себе этот теплый комочек, свою мечту и главную надежду. За несколько месяцев жизни этот кроха успел так настрадаться! «Ну ничего, — думала она, — теперь я буду бороться за тебя отчаянно. Защищу от всего мира! Мы убежим отсюда, как только ты поправишься. Я покажу тебе свои любимые места в лесу, в поле, у озера… Мы будем жить вдвоем. Только ты и я, пока ты не вырастешь».

Вдруг малыш открыл глаза. Они были обращены к ней — это естественно, когда держишь ребенка на руках. Но что это были за глаза! Вместо затуманенного болезнью взглядом грудного младенца на Ольгу смотрели глаза глубокого, мудрого взрослого человека. Огромные, бездонные. Ольгу начало просто затягивать в эту бездну. Голос вернувшейся медсестры пропал — остались только эти Глаза.
В них не было физической боли. Не было упрека. В них читалось бесконечное сожаление и сверхчеловеческое сострадание к ней. В них была необъятная любовь — такая, с какой смотрят на маленькую, несмышленую девочку.

В этот миг для Ольги исчезли все слова. Исчез весь привычный мир вокруг: плоские понятия врачей-атеистов, ученых и обывателей. Исчезли ее вечные сомнения в том, достойна ли она быть матерью и человеком. В этих глазах было только всепрощение. В следующее мгновение они стали звездным небом во всем его величии, беспредельности и красоте. Ольга почувствовала себя частью этого вселенского простора. Ей тогда даже в голову не могло прийти земное словосочетание «Тот Свет». Это был просто огромный, настоящий Мир.

С ней прощался единственный человек, который любил ее по-настоящему. Которому она была нужна любая — избитая, уставшая, со всей ее простой человеческой болью, ошибками и тоской. На нее смотрели глаза уходящего счастья.

А потом они закрылись. Закрылись навсегда. Ольга поняла это совершенно точно.
Губы малыша застыли в легкой, вечной улыбке, которую было удивительно видеть на лице младенца. Эта улыбка, словно печать на двери в неизвестность, потрясла ее и заставила замереть.
Дверь закрылась. Погасли звезды. Навсегда. Навечно.

Медсестра что-то исступленно кричала, трясла Ольгу за плечи, силой разжимала её задеревеневшие руки. Наконец отшвырнула её в сторону, схватила ребенка и начала делать непрямой массаж сердца, вдувать воздух в крошечные легкие...
Ольга сидела на полу, прижавшись щекой к холодной казенной стене. Без мыслей. Без чувств. Медсестра уже колола что-то самой мамаше, одновременно пытаясь закрыть Ольге широко раскрытые, невидящие глаза. Наконец Оля судорожно вздохнула, моргнула, и медсестра оставила её одну.

Окружающий мир исчез. Сын исчез. Но Ольга и не пыталась его увидеть — она вообще больше не пыталась смотреть на эту реальность. Всё онемело. Даже вечная, ноющая заноза — материнская ненависть, преследовавшая её всю жизнь, — сейчас отпустила. Ольга поднялась на ноги и пошла прочь.
Она не чувствовала, как обжигает босые ступни мартовский лед. Обломки льда вперемежку со снегом лежали поверх крепкого речного панциря. Но насколько он был крепок в этот первый весенний день? Где её обувь, где верхняя одежда — было уже не важно. Не важно и то, что рыхлый снег жадно впитывал кровь из порезанных льдом ног, оставляя за женщиной бледно-розовый след.

Кто-то на мосту видел, как босая фигура бредет по реке на ту сторону. Да и был ли вообще мост? Имели ли хоть какой-то смысл земные вопросы?
Её тянуло домой. Туда, за реку, за луг — в дом, где она жила последнее время с сыном. Сознание отключилось. Остался только слепой материнский инстинкт — он оказался сильнее разума. Именно он влек её вперед, оставаясь единственным источником света в кромешной тьме. Ведь глухая неприязнь чужих людей — ничто по сравнению с ненавистью собственной матери, которая укутывает тебя самым плотным, удушающим саваном.

Ольге хотелось сбежать от этого страшного чужого мира с его больницами, капельницами, запахами лекарств и взрослым взглядом младенца. Впереди было её безопасное пространство, наполненное любовью к сыну. Место, где пахло её чудесным маленьким мальчиком, где звучал его милый лепет. Там, дома, остались чепчики, распашонки, пеленки, недовязанная кофточка... бутылочки...
Молоко! Она ведь не разогрела молоко, а её собственное от стресса почти ушло!

«Растяпа... Малыш сейчас проснется, а кормить нечем», — пронеслось в голове. Ольга наконец-то «поняла», почему ей так тревожно. Пеленки — не проблема, они всегда лежат аккуратной стопочкой у кроватки. А вот молоко...
Она почти побежала, молясь только об одном: чтобы малыш не хныкнул, чтобы, не дай Бог, не потревожил этого проснувшегося монстра и его тетку.
Картина происходящего вдруг резко изменилась. Оля обнаружила себя в горнице. На столе лежала охапка соломы, какой-то деревянный ящик и трехлитровая банка самогона, судя по резкому запаху.

Сумбурный сон никак не отпускал, чередуясь глухой темнотой и яркими вспышками — то ли действительности, то ли бреда.
Опять горница, но уже чисто прибранная. На окнах чистые занавески, на полу домотканые половички, в углу — опрятная кровать с грудой подушек. Небольшой столик у окна. Всё выглядело мирно, но что-то было не так. Ольга вдруг поняла: из ее рта не идет пар. А ведь эта комната всегда была нетопленой, ледяной. Но сейчас она не ощущала ни холода, ни тепла. Она вообще не чувствовала собственных рук и ног. Всё тело онемело.

Что еще не так? Большой стол. Обычно он стоял напротив входа, возле двух окошек, выходивших на луг. А сейчас его почему-то сдвинули вправо от двери. «Значит, это точно сон, — подумала Ольга. — Тетя Люба никогда бы не позволила передвинуть в горнице даже самую малость. Она и входить-то сюда никому не разрешала».
Ольга еще раз пристально взглянула на переместившийся стол. Правда, стоит не на месте.
А на столе... На столе стоял гроб.
Какой дикий, чудовищный сон! Или все-таки не сон?

Но гроб был реален. Маленький, аккуратный гробик, неумело оббитый красным бархатом театральных кулис.


Часть 3 ключ от беспредельности.

Несколько дней Ольга лежала неподвижно. Время шло, но reality казалась ей обычным сном, если бы не странные детали. Стоило ей на мгновение прийти в себя, как в комнате то появлялась, то исчезала раскладушка, а привычные предметы менялись местами. Она не понимала, как это происходит, и снова проваливалась в липкую темноту.
Шевцову это состояние жены начинало надоедать. А его мать всё не ехала хоронить внука.

— Вовунчик, ну подывысь, дытыны вже нэмае, на що тоби жинка така потрибна? — лопотала тётка Любця, заглядывая племяннику в лицо. — Та виддай кому-нэбудь.
— «Виддай, виддай»… А как я её матери это объясню?
— Так с хлопцями загуляла та втикла. А що говорыты, як вона с глузду зъихала? Так краще б вмерла. Чи встанэ, чи ни?
— Ну и каким хлопцам я её такую отдам?
— Ну, комусь та потрибна будэ…

Оля давно не слышала мужа и почти обрадовалась его голосу в коридоре, но тут же испугалась: «Увидит, что я разлеглась! Надо вскакивать и что-то делать. А с ним кто? Вдруг свекровь?»
Но встать она не могла. Даже открыть глаза было не под силу. Руки, ноги, всё тело налилось свинцом. Точнее, их будто вообще не существовало. Судорожным рывком Оля попыталась сделать хоть движение, но глыба, в которую превратилось её тело, оставалась неподвижной.

В комнату вошел незнакомый мужчина. Они с Владимиром сели на табуретки у самого прохода. Ольга их видела и прекрасно слышала.
— Бери, бери. Она хорошая хозяйка, — уговаривал Владимир.
— У меня нет столько денег сейчас, — ответил молодой мужской голос. Его обладатель сидел в ногах у Ольги, за дверным косяком.
— Иди посмотри, товар что надо, — с гордостью заявил Владимир. — Синяки не могут изменить правильные черты лица. Баба тихая, я её еще чуть-чуть усмирил, — хихикнул он.
— А бил-то за что?
— Ревновать, дура, вздумала.
— Неужели красивей нашел?
— А ты думаешь, я в город зачем ездил? Сына схороню, документы оформим — поеду свататься.

«Значит, это был не сон… Сын умер. Его больше нет», — Ольга будто пробовала эти страшные, непривычные слова на вкус, не в силах до конца осознать их смысл.
Владимир начал бесцеремонно скидывать вещи, набросанные поверх неподвижного тела жены:
— Ну, что скажешь? Баба — класс! В бигудях не увидишь, свои кудри такие. Грудь — троих прокормит, еще и тебе останется.
— Тихо ты, услышит, — зашипел гость.
— Да она здоровая такая, пушками не разбудишь. Ты говори — берешь? На такую я быстро другого найду, у меня это элементарно.

Оля не сразу поняла, о чем они торгуются — слишком абсурдным это казалось. Но когда осознала, внутри всё оборвалось. Она закричала что есть силы: «Нет! Не смей!»
Но крика не было. И звука не вылетело. Рот не открывался, веки были плотно сомкнуты. Но она видела их. Видела, как подошел покупатель. Как её рассматривают, трогают, оценивают, словно скотину на рынке.
Бешеная ярость и ненависть к этому животному, продающему её как использованную игрушку, рвались наружу. Но лицо оставалось неподвижной маской. Ольга билась внутри собственной телесной клетки.Она кричала на свои неподвижные руки, проклинала ноги, на которых не было веревок, но были какие-то невидимые путы. Что с ней произошло? Эксперименты этого рыжего зверя? Пусть так, но продавать?!
Ярость разгоралась внутри неё. И эта ярость всё-таки пробила паралич. С полуоткрытых губ сорвался тихий, сухой шепот:
— Я не вещь… Не табуретка… Нельзя… Продавать… Нет.
— Ага, проснулась, птичка, — ехидно отозвался муж.

— Это ты-то не табуретка? А кто же ты тогда? — неожиданно возмутился покупатель. — Самая что ни на есть вещь, предмет обстановки. Твое личико как раз подойдет к обивке моего дивана, пока синяки не сошли.
— Я замужем… Со мной так нельзя! — начал набирать силу голос «товара».
— А мне плевать, — отрезал гость. — Такая тварь бессловесная — что жена, что корова, документы не нужны. Вот только муженек твой теперь должен уступить в цене за твой длинный язык.
— Пусть сначала развод даст, тогда поговорим, но не с тобой! А сейчас я по закону только ему принадлежу! — пыталась уйти от позора женщина, судорожно цепляясь за любые аргументы.

Если бы руки и ноги действовали, она с удовольствием применила бы их к обоим. Пусть это стало бы последним действием в её жизни, но она дралась бы с этими порождениями кошмара до конца. Но драться было нечем. Ярость слепила, но мышцы не слушались.
Покупателю эта дикая, огрызающаяся кошка не понравилась. Мужчины ушли. Силы мгновенно оставили Ольгу, и она снова провалилась в беспамятство. А Владимиру даже понравилась такая преданность жены закону. Раз очнулась — значит, «такая корова нужна самому».

Проснулась Оля в сумерках от странных, пугающих звуков в коридоре. Тук-тук-тук-тук — раздавалось по полу. Заскрипела дверь, и снова: тук-тук.
Она рывком села в кровати и оцепенела: в комнату входил её маленький сын. Он был ледяным, его ножки оставались абсолютно прямыми, не гнулись и напоминали маленькие ходули. Младенцев ведь всегда плотно пеленают, чтобы распрямить ручки и ноги, привыкшие к позе эмбриона в утробе, а тут…

«Это просто чья-то злая шутка. Фарфоровая кукла, похожая на моего мальчика», — ужас охватил Ольгу до корней волос. Закричав, она вскочила на ноги прямо на кровати и забилась в самый дальний угол.
«Нет, этого не может быть! Умершие не ходят. Господи, да какие умершие, это же мой сыночек! Так он всё-таки умер?! Значит, то, что случилось в больнице — правда? А кто тогда в коляске? Да там же нет никого!»

В её голове ураганом пронеслись воспоминания последних дней… или недель? Когда она видела сына живым в последний раз? В тот самый раз, когда были его огромные Глаза и душераздирающая боль. Чувство, что мрак накрыл всю землю.
«Человек — это просто набор микроэлементов, биомасса, в которой происходят химические реакции и возникают нервные импульсы, порождающие движения. Но вот он, этот организм. Он такой же, как раньше. Только процессы изменились. Но это же мой маленький сын, который еще даже не должен уметь ходить! За что можно любить эту биомассу? За то, что она часть тебя? А это видение — просто сбой в моих биохимических процессах?
Но, может, в этой проклятой, ненавистной религии всё-таки есть ответы? Подсознательный страх перед покойниками воплотился в призрак? Но призрак должен быть прозрачным! А этот — плотный, страшный. Страх исходит от него тяжелыми, тугими волнами».
В какую-то абстрактную долю секунды все эти мысли пронеслись в её сознании. Время мук и время радости текут по совершенно разным законам. Можно переосмыслить всю жизнь за одно мгновение, а можно годами плыть бездумно, словно погрузившись в кисельную реку.

«Глаза закрыты, но он видит меня и идет ко мне. Он отомстит за свою смерть. Это я виновата, что он погиб — тупая, безвольная телка! А может, Владимир виноват больше: он сломил мою волю, не давал дышать. Но если бы моя собственная мать не твердила мне годы напролет, что я ничтожество, ни на что не способное и никому не нужное, у меня нашлись бы силы бороться. И всего этого ада просто не случилось бы».

Вдруг из горницы раздался пьяный смех Шевцова и какого-то мужчины.
В комнату вошел Владимир. От него разило перегаром.
— Ты чего, дура, на кровати стоишь? — грубо спросил он.
— Там… сын. Мой сын. Точнее, наш сын, — испуганно поправилась Оля, до дрожи боясь получить удар за «неправильные» слова. Она указала пальцем в пустую темноту посреди комнаты.
— Пойдем, покажу тебе твоего сына. Нашего сына. Слезай давай, быстрее!
Володя больно сжал её запястье и заволок в горницу.

Посреди светелки стоял сдвинутый стол. На нем высился маленький гроб. Владимир сам оббивал его красным бархатом, который когда-то умудрился стащить в театре. Этот роскошный бархатный занавес от декораций он вывез, но весь сохранить не сумел. Теперь кусок ткани стал последним украшением для его ребенка. Точнее, то, что осталось от занавеса, укутывало то, что осталось от сына.
Трудно было хоронить своего первенца, свою единственную гордость и надежду. Владимир смог пересилить себя: одел и уложил эту кроху в гроб, оставаясь трезвым. А вот потом… Потом в каждом доме поселка ему наливали из жалости. И маска «высшей расы» окончательно сползла.

Без свекрови хоронить ребенка было нельзя. Пришлось ждать её приезда и днями жить в одном доме с маленьким гробом. Для Ольги, воспитанной в строгом атеизме, соблюдение этих ритуалов было сродни китайской грамоте.
Вечером в дверь постучали. Обычно мать Володи входила без стука, поэтому Ольга, собрав волю в кулак, пошла открывать. На пороге стоял милиционер — местный участковый. Ольга растерялась, не понимая, что власти делают на похоронах младенца.

Участковый был официально суров:
— Что же вы над пожилым человеком издеваетесь? Мне разбираться некогда. Протокол составляем или порядок наведете?
— Я не понимаю, о чем вы, — пролепетала Оля, судорожно вспоминая, что она могла сделать не так. Накрепко привитое матерью чувство постоянной вины подсказывало: она кругом виновата.
— Жаль, что разговора не получается. Где у вас можно присесть? — участковый достал бумагу.
— Да подождите! Объясните, за что протокол? Какой пожилой человек?

Сознание Ольги путалось. Участковый наставительно пояснил:
— Пожилой человек — это тетка вашего мужа. Она со слезами пришла в отделение. Заявила, что вы в горнице держите тухлое мясо. В селе светелка — святое место, а вы оскорбляете чувства людей. Зачем хранить испорченные продукты?
Тетка Люба с победным видом влетела в дом как раз в тот момент, когда милиционер шагнул в горницу.
— Ось, подывысь, вже почорнило! — закричала она.

Участковый чуть не выронил фуражку, когда понял, что на столе стоит гроб. Ольга с ужасом взглянула на личико сынишки — оно действительно было покрыто темными пятнами. В комнате не топили, там стоял ледяной холод, и Оля в панике не могла понять, как тело могло измениться так быстро.
Интуитивно она потянулась и увидела
 темное пятно на щеке малыша. Оно легко стерлось. Это была обыкновенная сажа, которую кто-то аккуратно втер в кожу мертвеца.

Тетка Люба взвизгнула, готовая вцепиться Ольге в волосы. Её жуткий план сорвался — избавиться от ненавистной «москалихи» чужими руками не удалось. Участковый глухим, пристыженным голосом извинился перед Ольгой и пошел к выходу. Безумная от ярости тетка бросилась за ним.
Больше Ольга от гроба не отходила. Но смотреть на то, что лежало внутри, боялась. Это был не её сын. Тот, настоящий её мальчик, ушел в бесконечность со своим последним удивительным, всепрощающим взглядом. А здесь осталась лишь пустая земная оболочка.

Когда пришла отпевать младенца матушка, жена местного священника, Ольга жалась к ней как к спасительному кругу. Она до ужаса боялась тишины, боялась остаться один на один с ледяной колыбелькой. Добрая, простая матушка не могла понять, почему молодая мать не рыдает над первенцем, а испуганно прячется. Она не знала, через какой ад прошла эта девочка.
Они провели вместе всю ночь. Ольга без конца расспрашивала матушку о церкви, о жизни в селе — это была её первая в жизни встреча с верующими людьми. Взгляд уходящего сына, открывший для нее существование иного Мира, заставил ярую атеистку Ольгу трепетно принять эту помощь.

Позже Ольга узнала, что муж этой матушки, сельский батюшка, был удивительным человеком. Он заранее знал день и час своей кончины. Когда назначенное время пришло, он просто лег на лавку под образами. Попросил принести студеной воды, выпил немного, улыбнулся жене и тихо сказал: «Ну вот и всё, окончился мой путь. Береги себя, матушка моя дорогая». Закрыл глаза и затих. В свои 86 лет он ушел так же легко и осознанно, как и её маленький сын.
Это ночное отпевание стало исцелением и для самой Оли. Голос тихой старушки-утешительницы гасил страх. Мир вокруг начал понемногу проявляться, обретая контуры.

Утром приехала свекровь с золовками. Начались громкие поминальные причитания, картинные слезы, перемежающиеся четкими, деловыми распоряжениями по хозяйству. Ольге всё это казалось фальшивым театром. Она молчала.
Когда маленький бархатный гробик погрузили на сани, на улице вдруг раздался чей-то громкий, кощунственно радостный смех. Сани тронулись в сторону кладбища. Ольга шла следом, а этот дикий смех догонял её, кутая сознание в плотную вату, пока оно окончательно не угасло. Кто-то подхватил её, не дав упасть в снег.

На следующий день её привели к свежей могилке. Там к ней по замерзшим комьям земли поспешили двое незнакомых людей. Они обнимали Ольгу, плакали, выражали горячее сочувствие. Оля начала оттаивать: «Надо же, совсем чужие люди так сострадают моему горю...»

Но когда они заговорили, Ольга обмерла. Это были больничные врачи. Они пришли просить её... не подавать на них в суд.

В ту же секунду Ольга увидела, что в поле, неподалеку, чернеют еще две свежие маленькие могилы. У одной из них навзрыд рыдала женщина, которую обнимал мужчина в форме морского офицера. Три врачебные ошибки. Три мертвых младенца за два дня.
Ольга вспомнила циничные слова старого доктора: «Отвечать всё равно никто не будет, просто врачам станет немножко неприятно».
Немножко неприятно... А как с этим жить родителям? В этот момент Ольга остро поняла: в этом страшном мире каждый дрожит только за собственную шкуру. И это в корне, абсолютно неправильно.

Что-то в сознании Ольги наконец начало обретать реальные очертания. Она видела могилу сына, слышала бесконечные упреки свекрови, видела, что куда-то бесследно пропали вещи малыша. Больше оставаться в доме тетки Любы не было смысла. Тогда Оля еще не знала, что эта женщина в свое время погубила собственную мать, за что провела два месяца в психиатрической лечебнице. Но даже без этого знания оставаться там было невыносимо. Свекровь разрешила Ольге поехать с ними, и теперь их дорога лежала во Львов.

Тупо, едва переставляя ноги, Ольга брела вслед за оживленно говорящими родственниками мужа. Дороги она не помнила, мыслей в голове не было, руки были пусты. Она сама сейчас походила на тот пугающий призрак сына, что негнущимися мертвыми ножками зачем-то ходил во сне по дому. Вот и она зачем-то куда-то шла. Или ехала? Всё было позади. Она больше ничего не ждала. Её никто не ждал.
Прохожие толкали её на платформе, потому, что она просто не уворачивалась с их пути. Гул вокзальной толпы перекрывал объявления о прибытии поездов. Её усадили на скамью, в один ряд с чужими людьми и чемоданами.
И вдруг… Детский плач!

Оглушительный, живой звук ворвался в её сознание, и омертвевший мир вокруг мгновенно ожил. Совсем недавно она ведь была здесь — с сыном, с мужем, с вещами. Ольга дико вскочила с места и начала озираться. Неподалеку чужая женщина держала на руках младенца.


Ольга, не помня себя, бросилась к ней и протянула руки, чтобы забрать ребенка. Женщина в ужасе отшатнулась. Оля взглянула на заветный сверток, не узнала одеяльце, увидела испуганного мужчину рядом и вдруг вспомнила: могилка, поле, маленький красный гробик на столе. Это не её сын. Его больше нет.
В главзах незнакомой матери Оля увидела леденящее отражение собственного безумия. Подоспевший Шевцов что-то быстро наплел растерявшемуся отцу семейства. Возникла страшная, звенящая пауза. Испугавшись этой пустоты, Ольга хриплым, чужим голосом взмолилась:— Пожалуйста… Дайте подержать. Хоть на мгновение…


Мать с ужасом прижала ребенка к себе, закрывая его всем телом. Вокруг уже собиралась возмущенная толпа. Ольга поняла, что люди защищают эту женщину от неё — сумасшедшей чужачки. Почувствовав этот чужой, дикий страх потерять свое дитя, Ольга обмякла. Сознание снова погасло.

Темнота отступила, когда вокзал остался далеко позади. Оля лежала в незнакомой узкой комнате в доме свекрови. Владимир заботливо смачивал ей пересохшие губы — на людях он всегда был образцом заботы и порядочности, лицемерие оставалось его главным коньком.

Ходить Ольга не могла. Плакать не хотелось. Есть и пить — тоже. Смысла жизни больше не существовало. Зачем заставлять этих людей ухаживать за собой, как за тяжелым мешком? Она чувствовала себя недостойной этого мира. Но её избитое, истощенное тело продолжало жить. А фотографии сына были расставлены повсюду, куда бы она ни бросила взгляд. Чтобы не видеть их, оставалось смотреть только в белый потолок.

— Мама, зачем ты везде его фотографии расставила? — резко спросил Владимир у матери, вернувшись с работы раньше обычного. Его вопрос вырвал Ольгу из полузабытья.
— Ой, а что тут такого? — засуетилась Вера Петровна.
— Ты не понимаешь, что мне видеть их невыносимо?! Зачем ты это сделала? Что задумала? Тебе приятно на это смотреть? — не унимался муж.

Свекровь разрывалась между сочувствием к сыну и желанием наконец высказать всё, что накипело. Внутренняя борьба закончилась взрывом злого откровения:
— Да сколько ж эта баба будет лежать в моей хате?! Ни слезинки не выдавила из себя, как помер у неё ребенок! Чи она человек, чи ни?! Ты погляди на неё — Царица! Ходишь, ходишь вокруг неё, ухаживаешь, а она и глазом не моргнет!
В этот момент в голове у Ольги всё окончательно встало на свои места.

Она поняла: жалость к себе и это немое оцепенение не дадут ей ничего, кроме отчаяния и окончательного бессилия. Хватит лежать. Нужно заново учиться вставать, учиться дышать, ходить и… уходить. Уходить к людям, на любую работу, на какую только хватит сил. Жизнь, несмотря на трагедию, выталкивала её на новый виток судьбы.


Детский холмик в далекой стране...
Сколько их по планете разбросано.
Шепот ветра в пожухлой траве
Душу рвет похорон отголосками.

Звезды стынут, уходит печаль,
Только память навеки останется.
В сердце матери будет печать,
Даже если холма не останется.

Будет боль над землею витать,
Приносить будут гробики новые.
Будут снова и снова кричать..
Ком земли, яма, доски сосновые.

Годы сделают старенькой мать.
Будет жизнь доживать в ожидании,
Что увидит сыночка опять —
Где нет времени, нет расстояния.



Тогда, после ночного отпевания и долгих разговоров со старой матушкой, в голове Ольги родилось слишком много вопросов. А вот ответов не было.
В селе Дорошев под Львовом, где теперь жила семья, Ольге было несладко. Местные соседи сторонились «москалиху» и порой трусливо швыряли в неё камнями из-за своих высоких заборов, когда она ходила к колодцу за водой. У них была своя вера, свои вековые традиции и никаких лишних вопросов к мирозданию.
Поэтому ответы Ольге пришлось искать самостоятельно.

Сейчас стало очень модно говорить, что все ответы изначально скрыты внутри нас, нужно просто заглянуть в себя или изучить оккультную литературу. Но тогда, в далеком 1976 году, я не нашла этих ответов внутри своей опустошенной души. Наоборот, тот прощальный, вселенский взгляд моего маленького сына в беспредельность бездны только добавил новых, глубоких вопросов.
Вся моя последующая жизнь превратилась в осознанный поиск. Это похоже на затянувшийся мистический детектив, где каждый поворот сюжета — новый урок. На многие вопросы я ищу ответы до сих пор. Возможно, в одиночку мне с этим не справиться. Именно поэтому я больше не хочу держать в себе пережитое. Я хочу делиться уроками, которые преподнесла мне жизнь, чтобы показать: смерть — это не точка. Это дверь, ключ от которой мой сын оставил мне в свою последнюю земную минуту.


Спасибо всем, кто дочитал мою исповедь до конца.