Детерминация, III

Квартал оборотней встречал гостей свежестью садов и многоголосым птичьим гомоном – цветущий оазис в сердце огромного города. Владимир с Аней нырнули в густую древесную прохладу, спугнув ежа, и направились по тропинке.
— Странно так… — только и протянула Аня, которая никогда раньше здесь не была, с любопытством оглядываясь по сторонам. Из ранней снежной сырой весны они словно шагнули в лето.
— Ну, да, — с улыбкой согласился Владимир и, дотянувшись, отломил и вручил Ане усыпанную молочно-белыми цветами сладко благоухающую веточку чубушника. Аня слегка зарделась, принимая подарок, и с удовольствием вдохнула сладкий цветочный аромат. – Ты, товарищ старший лейтенант, видала когда-нибудь, чтобы в начале марта сады цвели? Я, вот, впервые.
Цвели, правда, не все сады, а очень даже отдельные деревья, всего несколько; они выделялись яркими зелёными пятнами на фоне своих спящих собратьев. Шаманить с плодово-ягодными культурами дозволялось исключительно многодетным семьям с количеством детей от пятнадцати человек (или не совсем человек), однако под льготу попадали только родители-одиночки, да и очереди были уж очень длинны: бесперебойно плодоносящие яблони быстро погибали, и в рекордные сроки истощали почву. Владимир знал, что детей на порядок больше, чем деревьев, но правила едины для всех. В садовых газебо, сейчас пустых и заметённых снегом, даже висели плакаты агропромышленных ликбезов, а над входом в одну из беседок пламенела красиво выведенная надпись: «Мы не получили землю в наследство от наших родителей – мы одолжили её у наших детей». Куда уж яснее.
В газебо, прямо под надписью, подсвеченный мартовским акварельным солнцем, уже катящимся за горизонт, сидел молодой человек с длинными тёмными волосами и играл на флейте «Одинокого пастуха».
— А уютно тут, — задумчиво проговорила Аня, которая, кажется, начала потихоньку осваиваться и привыкать к странным манерам командира. Дэннер выглядел опасным, но ничуть не угрожающим – для своих. — Жалко, я раньше не приезжала сюда.
— А мне приходилось, — ответил Владимир. — Не то, чтобы по собственному зачину, но я люблю сюда приходить. Вон, видишь флейтиста?.. Тоже наш сотрудник. Гич, хорош нести культуру в массы, открывай журнал.
— Что есть культура, как не возвышенное проявление человеческой души? — улыбнулся молодой человек, открывая потёртый кожаный портфель. Вблизи флейтист оказался не таким молодым, просто расовая особенность делала его лицо как будто младше. Он был похож на Владимира – та же крепкая фигура, те же длинные волосы, прямые и жёсткие, вот только без примеси седины. Те же высокие скулы, и миндалевидный разрез глаз, смуглая кожа, но не золотистая, как у азиатов, а холодного, медного оттенка. И, если у Селиванова просматривалась лишь примесь чужой крови, то гражданин с флейтой оказался чистокровным индейцем.
— Души не существует, это продукт деятельности мозга сиречь разум, — Владимир с улыбкой расписался в журнале и передал ручку Ане. Спорил он чисто машинально, а Гич только улыбнулся в ответ, загадочно блеснув карими раскосыми глазами.
— Метафоры не твоя сильная сторона? – всё же поддел он.
— Я только что метафорически чуть не отдал богу душу после того, как её отдали два свидетеля из пяти, и мне не до того. Последний у вас, Томилина Светлана Валентиновна, знаешь такую?
— Как не знать. Провожу.
— Здравствуйте, — вежливо сказала Аня, подходя поближе. Индеец приветливо улыбнулся ей и протянул руку:
— Здравствуй, уокэнда.
Они направились дальше по тропинке, уже втроём.
— Я полагаю, Гич, это по твоей части, — сказал Владимир. – Ты же специалист нематериального взаимодействия. В общем, мы с Аней посетили психушку; все пострадавшие или сильные псионики, или просто очень сильные и умные люди. Ну и два трупа. Один аккурат перед нашим приходом крякнул, и вторая прям при нас. Нас за это, разумеется, по головке не погладят, но я думаю, что Аня не виновата. Доктора предположили, что у женщины от испуга сердце не выдержало, но в момент её смерти я видел… кого-то. Как будто бы человек в палате на секунду появился. Я, вот, думаю: это у меня крыша едет окончательно? Может, пробьёшь по своим каналам?
Гич задумчиво кивнул.
— Если зайдёте ко мне потом, я проверю.
— Я подумала, я тоже с ума схожу, — поёжилась Аня. — Всё было так… отчётливо. Натурально.
— С ума поодиночке сходят, это гриппом все вместе болеют, — заметил Гич, который на ходу успевал любоваться пейзажем, не теряя нить беседы.
— Да, вот, видишь, не всегда поодиночке, — сказал Владимир. — Наши спятили всем дружным коллективом.
— А конкретнее? – уточнил Гич.
— А конкретнее после допроса Томилиной, — сказал Владимир. — А то пока мы конкретизировать будем, она уже спать ляжет.
Дом стоял на углу улицы, добротный сруб с резными зелёными наличниками. Гич отворил калитку, и они прошли по расчищенной тропинке сквозь ухоженный сад, мимо теплиц и аккуратно подстриженных кустов ирги, малины и смородины. Поднявшись по скрипучему крыльцу, постучали в дверь медной колотушкой.
— Не заперто, — отозвался мелодичный женский голос изнутри.
Дохнуло теплом, моментально отогревшим озябшие руки. Внутри, к счастью для Владимира, атмосфера царила исключительно мирная; в интерьере преобладала классическая стилистика обиталища бабушки. Кружевные скатерти, фотографии на бревенчатых стенах, в рамочках, цветущие герани на подоконниках, за невесомой вуалью тюли, и уютные запахи еды. Пахло лавандой, свечами, борщом и сладкими пирожками, блюдо с которыми, накрытое вышитым полотенцем, стояло на середине стола, под крутым медным боком блестящего самовара. В углу на полках теснились книжки – по большей части, техническая литература. Сама хозяйка – стройная шустрая бабушка в накинутой на плечи пуховой шали – суетилась возле натопленной печи.
— А вы как раз к ужину, — сообщила пенсионерка, извлекая кастрюлю с борщом сухими жилистыми руками. На левой тускло поблёскивало обручальное кольцо. В доме было настолько чисто, что Владимир машинально принялся снимать сапоги, но хозяйка поспешно махнула рукой:
— Да вы проходите, проходите. — И кивнула Ане: — садись, миленькая, поешь. Вон, какая худенькая…
— Спасибо, — сказал Селиванов. — Вообще-то мы по делу…
— Знаю, зачем пришли, — поглядела на него хозяйка и ловко поставила перед ним тарелку с борщом, в которую плюхнула щедрую порцию густой сметаны. — Садись, садись, сынок, в ногах правды нет.
— Спасибо большое, — поблагодарила Аня, садясь за трапезу.
— На здоровье, — улыбнулась хозяйка. Запах был восхитительный, а они с самого утра ничего не ели, не считая утреннего чая с Калининым. Владимир тоже взял ложку. К борщу шёл чёрный хлеб с чесноком и чай из самовара. Для пожилого, да ещё и раненого человека Светлана Валентиновна выглядела довольно бодро – бабульки, они, вообще, народ загадочный, особенно деревенские. Удивительно, как они всё успевают.
— Так, как же всё произошло? — спросил Владимир, очень стараясь уплетать угощение помедленнее.
— А как в мире чудеса происходят? — пожала плечами хозяйка, помешивая сахар в чашке. — Неожиданно. — Томилина, улучив момент, ловко положила всем добавки. Гич сидел с невозмутимым видом, и в разговоре не участвовал, но внимательно слушал каждое слово.
— А разве Вы, товарищ Томилина, верите в чудеса? — улыбнулся Владимир. — Вы же человек науки.
— Инженер, — уточнила Светлана Валентиновна. — Как же не верить, сынок. Наука и есть истинное чудо.
— Что верно, то верно, — сказала Аня. — Чудеса, они всякие бывают. И не самые хорошие в том числе.
— И мы как раз про такие, — подхватил Владимир. — Расскажите поподробнее.
— А чего рассказывать. Я в поликлинику шла, переходила улицу, вижу – человек сидит на тротуаре. Я подошла проверить, а он вдруг напрыгнул на меня и начал душить, потом ножом ткнул – и бежать. Поднимаюсь – а надо мной гражданин стоит, вроде и знакомое у него лицо, а вроде как, и нет. Так стариков-то частенько память подводит. Он мне и говорит: ещё раз сунешься, мол, и ты не жилец. И исчез. Я подумала, померещилось мне, а когда из больницы выписали, нашла на пороге тот самый нож, и ещё сойку мёртвую. Вроде как, предупреждение. А странно оно вот, что: у того напавшего глаза были необычные. Будто бы светились, что ли. Но это, скорее всего, воображение у меня просто с перепугу разыгралось. А больше-то ничего и не было, только сплю что-то плохо. Доктор сказал, от нервов это у меня.
— Светились? — внимательно переспросил Владимир. — Как у кошки в темноте?
— Ну, не совсем. Холодное такое свечение, белое. Ну да мало ли, что с перепугу померещиться может.
— А зрачки Вы успели разглядеть? Обычные, или, может, вертикальные?
— Нет. Просто глаза светились, как лампочки.
— Вряд ли это просто воображение, — заметил Владимир. — Учитывая, что мы в больнице сегодня  видели. Тем более, чтобы человек, прошедший войну, испугался вдруг простого ножа. Слишком маловероятно. Минутку. — Он достал папку и, пролистав до нужной страницы, показал фотографию: — Этот нож?
Томилина кивнула.
— Он самый.
Нож был необычный, старинный, обсидиановый с резной рукоятью из кости.
— Точно не заводской. Значит, остаётся проверить, у кого он был куплен, если был. Гич, что скажешь?
— Ритуальный, — ответил индеец. — Как у ацтеков.
— И где такие берут? – уточнил Владимир.
— Они передаются обычно. Из поколения в поколение, а уж в глубине веков концов не сыскать, очень уж древние.
Слушая разговор, Аня в который раз ощутила себя бесполезной. Все что-то решают, вспоминают детали, ведут диалог, а она, вроде как, не при делах – только молча бегает за Селивановым, эдаким балластом. Но ведь она на самом деле не такая! Ведь только сегодня утром она кинулась на стройку, чтобы спасти от собаки хромого кота, а потом с котом за пазухой от этой самой собаки улепётывала по пересечённой местности. И не трусила! А как увидела Владимира – словно язык проглотила…
Аня в который раз искоса поглядела на командира. Наверное, он уже решил мысленно, что она – бесполезная мямля, только не говорит. И как теперь ему доказывать, что он ошибся?..
Одно дело какой человек на службе, и совершенно другое – какой он в личной жизни. По самому Дэннеру – вечно ехидному, улыбающемуся, бесперебойно сыплющему остротами – тоже никто бы не  догадался, через что ему пришлось пройти. Люди частенько на поверку оказываются совсем другими, чем видятся со стороны.
— Если вы мне этот нож раздобудете, я смогу что-нибудь выяснить, — сказал Гич. – Но мне нужен сам нож, а не фотография.
— Если приедешь в отдел, — кивнул Владимир.
Они ещё поболтали некоторое время; Томилина оказалась авиаконструктором, и Владимиру было, что с ней обсудить. А ещё оказалось, что они оба любят научную фантастику. Когда вышли, на улице уже совсем стемнело, да и пора было ехать на встречу с Октябриной.
Она сидела на скамейке у памятника и читала какую-то книгу. Вид у доктора был бледный, но решительный.
— Ну, вот и мы, — приветствовал Селиванов, улыбнувшись с неожиданной для него теплотой. — Что читаешь?
— Ремарк. — Октябрина заложила страницу пальцем и поднялась, осторожно переждав приступ головокружения. — Давайте пройдёмся.
— Давайте! — согласилась Аня, исподволь изучая её из-за плеча Владимира. У доктора было приятное, бледное лицо с неизменной печатью хронической усталости, слегка отёкшее от систематического недосыпа, пушистая коса в пояс и умные серые глаза. Но притом неуловимо сквозило в ней что-то необычное, привлекательное. Что именно – Ане пока что понять не удавалось, но Октябрина ей почему-то нравилась. И, судя по ласковой улыбке товарища Селиванова, совершенно ему несвойственной, быстро промелькнувшей на суровом лице и неожиданно сделавшей его пронзительно-красивым, Аня такая была не одна.
Они неспеша двинулись по бульвару. Октябрина смотрела прямо перед собой, зябко сунув руки в карманы пальто и напряжённо размышляя о чём-то. Наконец, заговорила, осторожно подбирая слова:
— Думаю, я могу вам пригодиться. Теперь у вас есть доброволец в качестве опытного образца, можете использовать меня, как считаете нужным. Только поймайте этих преступников.
Дэннер порывисто обернулся.
— Так ты тоже?..
Она оглянулась, будто проверяя, не подслушивают ли их, но вокруг никого подозрительного не было. Навстречу двигался пожилой мужчина, он читал на ходу газету, щурясь сквозь очки, пролетела шумная молодёжная компания. Октябрина будто бы сканировала прохожих взглядом.
— Сегодня утром. Но надо действовать осторожно, чтобы никто не пострадал.
— Положим, преступник может и пострадать слегка, — предупредил Селиванов. — При задержании.
— Я про мирных граждан, — улыбнулась Октябрина. Улыбка вышла невесёлая, какая-то напряжённая.
— Как насчёт программы защиты свидетелей? — напомнил Владимир. — Твоих детей мы спрячем, не волнуйся. Что? Ты же не думаешь, что я не запросил твоё досье?
— Не думаю, — кивнула доктор. — Но что-то как-то быстро.
— Да мы, вообще, шустрые.
— Поймаем негодяя, — оптимистично заверила Аня, которой хотелось как-то поддержать Октябрину, и шутливо прибавила: — А если что, у товарища Селиванова наверняка есть с собой взрывчатка. На экстренный случай.
— Боюсь, товарищ лейтенант, взрывчатка нам тут не поможет, — вздохнул Владимир, и вдруг совершенно недипломатично взял Октябрину за руку, сжав её холодные пальцы. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Спасибо тебе. От всего сердца – спасибо.
Доктор кивнула, всё ещё напряжённо глядя куда-то вниз, напоминая собою застывшее каменное изваяние. Рука у неё чуть подрагивала, но несильно, сдержанно.
— Мы с тобой, — тихо, но ясно повторил Дэннер. — Они им ничего не сделают. У тебя есть ещё кто-нибудь? Друзья, родственники? Кто-нибудь, кому нужна наша защита?
Она, наконец, подняла взгляд и чуть улыбнулась уголками губ.
— Какие друзья у врача неотложки. Родственников тоже нет, мать погибла у меня, а отца и мужа ещё до войны убили.
— А как это случилось? — спросила Аня и смело ухватила доктора за вторую руку. Рука была ледяная и какая-то хрупкая, даже в сравнении с тонкими девичьими пальцами. — И где?
Октябрина помедлила, тщательно подбирая слова.
— В больнице, где же ещё. Я уснула на дежурстве. И… это довольно необычно. Ты будто путешествуешь по странным мирам, но при этом спишь. Вы читали Лавкрафта? — внезапно спросила она.
— В больнице?.. — обернулся Дэннер. — Читали, а при чём тут Лавкрафт?
— Просто по описанию похоже.
— А где гарантия, что это не просто сны?
— Да вот. — Октябрина оттянула ворот платья, открывая свежие раны. Они были неглубокие, рваные, как будто от чьих-то длинных когтей. — Во сне на меня напали, а наяву остались следы. Так же, как и у других.
Владимир оглядел раны, даже пальцем потрогал – вполне настоящие.
— Но я не смогу ничего сказать вам, потому что сегодня исчезла моя старшая дочь. Вначале мы должны её найти.
— Как исчезла? — брякнула Аня, невольно останавливаясь.
— Внезапно, — вздохнула Октябрина. — И в неизвестном направлении.
— И даже записки не оставила?
— Я была на работе, — сказала Октябрина. — Она просто исчезла.
— Может, гуляет где-нибудь? — предположил Владимир. — Подросткам это свойственно.
— Ага, гуляет, без обуви. В марте. — Октябрина вздохнула. — Нет, для неё это нетипично. Она очень ответственная. Да и дверь была закрыта изнутри, не через окно же она вылезла с пятого этажа.
— Мы можем осмотреть квартиру?
— Конечно. Пожалуйста.
Дома эти – небольшие, пятиэтажные, из серого кирпича – когда-то строились для рабочих с ближайшей фабрики, имели усиленные коммуникации, просторные изолированные комнаты и высокие потолки. Сейчас коммуналки расселили, открыли новые станции метро, а рядом выросли новые кварталы, но сталинские домики-пятиэтажки остались. Октябрине досталась угловая квартира на последнем этаже, рядом с парком. Дальше, ввиду обилия грунтовых вод, застройка не представлялась возможной, и двускатные терракотовые крыши утопали в деревьях, сейчас голых и занесённых снегом.
Дверь открыл худенький большеглазый мальчик лет шести с перемазанным акварелью носом, и тут же, сходу, предложил гостям чаю с печеньем. Сам унёсся ставить чайник.
— Вот, — Октябрина кивнула на дальнюю дверь, — смотрите.
Комната оказалась типичным обиталищем девочки-подростка. Узкая девичья кровать с мягкими игрушками, гардероб, секретер, разбросанные повсюду книжки, пианино и большой аквариум с рыбками. На кровати, среди игрушек, умостился большой пегий кот, при виде вошедших лениво приоткрывший жёлтые глаза. Владимир осмотрел помещение, но ничего подозрительного не обнаружил, не считая едва уловимого запаха серы. Провёл рукой по школьному платью, небрежно свисающему со спинки стула.
— Ничего не вижу. А давно у вас серой пахнет?
Октябрина согнала кота и поправила одеяло.
— Да обычно нет.
— Странно, не находите? — Аня, присев на корточки, осторожно почесала кота за ухом.
— Хотя, подождите, — припомнила Октябрина. — Недавно на заводе авария была, запах стоял несколько суток. Может, остаточное.
Владимир промолчал. Такой же запах отчётливо появился в палате, когда погибла библиотекарша.
— А вот и зацепка, — сказал Селиванов, извлекая из-под подушки потрёпанную тетрадь. — Можно взять?
— Конечно, — кивнула Октябрина, которая стояла, сжавшись и кусая губы, обхватив себя за плечи, и чуть не плакала, но держалась. — Берите всё, что нужно.
Впрочем, ничего подозрительного они так и не обнаружили. Кем бы ни был таинственный коммивояжёр, следы он заметал безупречно. Однако под шкафом внезапно обнаружилась лакированная женская туфелька агрессивной чёрно-красной расцветки с высоченным каблуком a la «наши стилисты с травматологами в доле». Размер сорок. От неё-то и исходил едва уловимый серный запах.
— Это что за Золушка тут пробегала? — осведомился Владимир.
— Это точно улика! — обрадовалась Октябрина. — У нас никто такую обувь не носит. Сможете определить, кому она принадлежит?
— Гич сможет, — кивнул Дэннер и аккуратно упаковал предмет обуви в полиэтиленовый пакет, сделав пометку.
Октябрина кивнула, помедлив.
— Тогда собирайтесь, — резюмировал Дэннер. — Поехали.
— А как же… А рыбки? – Октябрина покосилась на снующих за стеклом красивых золотистых вуалехвосток. Они сновали под самой поверхностью воды, открывая рты, и казалось, будто они тоже беспокоятся. Владимир задумчиво постучал пальцем по стеклу, привлекая рыбок.
— М-да, животных жалко. Ладно, придумаем что-нибудь, сейчас люди важнее.
— А их я к себе возьму, — вызвалась Аня. — Никто ведь не против?
Никто был не против, и рыбки были выловлены в трёхлитровую банку для перевозки, а кот в итоге втиснут в сумку Владимира. Мальчик собирался недолго, только подхватил школьный портфель и сунул в карманы курточки две деревянные машинки. Селиванов долго с кем-то говорил по телефону и в итоге отправились на конспиративную квартиру, которая оказалась рядом с кварталом оборотней. На окраине, ближе к промышленной зоне, стояли фабричные двухэтажки, в одной из которых  на втором этаже жил Гич, а квартира напротив пустовала. Здесь была ванна с душем, газовая плита, кровать, пианино и очень много книжек. Не было только телефона, ну, оно и понятно.
— Здесь давно уже никого нет. — Владимир включил подачу электричества в щитке и открутил вентили на стояках. Трубы тихонько загудели, а лампа под скромным персиковым абажуром с готовностью высветила пыль. Дэннер подождал, пока из крана стечёт ржавчина, и поставил чайник. Кот унёсся осваивать новые владения, и теперь шуршал прошлогодними фантиками где-то под столом.
— Наши сотрудники приедут через полчаса, — сообщил Владимир и, наклонившись, вытянул один фантик. — Удивительно. В этом доме отродясь не водилось конфет. Откуда он тут взялся?
Октябрина устало опустилась на стул.
— Наверно, предыдущие жильцы оставили? — безучастно, чисто из вежливости предположила она, однако Владимира, кажется, целиком занимал линялый пыльный фантик.
— Они точно не могли, а больше никто не заходил.
— Я поищу ещё что-нибудь подозрительное,  — сказала тогда Аня, которая очень старалась быть полезной.
Пока она этим занималась, Октябрина решила выйти покурить на балкон, и тут странности продолжились.