И оба правы

Иван Николаевич и Николай Иванович не просто соседствовали по дачным участкам. Они представляли две разные, но одинаково тупиковые ветви эволюции пенсионеров двадцать первого века.

Иван Николаевич был человеком дела. Он беспрерывно токарил. Круглые сутки из его сарая доносились рабочие звуки производственного процесса: глухой гул станка и сочный русский мат. С утра до вечера он вытачивал из дерева тарелки, миски и некую монументальную хрень, совершенно неприменимую в быту.

Зато имеющую претензии на высокое искусство. Так думало токарное сообщество. Судя по всему, Иван Николаевич искренне верил, что в день Страшного суда Господь зачтёт ему кубатуру произведённой тары.

Николай Иванович занимал диаметрально противоположную позицию. Он не делал ни хрена. Начиная с мая, он садился в парусиновый шезлонг и смотрел на увядающий щавель. Или на зелёные листочки. Или на что-то ещё, столь же малоподвижное. Время от времени он доставал блокнот и заносил туда мысли, которые считал глубокими. При ближайшем рассмотрении мысли оказывались цитатами из Лао-цзы или рецептами настойки на смородиновом листе.

Иван Николаевич, чьи ладони давно покрылись мозолями, не выдерживал:
— Бездарно ведь живёшь, Коля! — кричал он через забор, густо пахнущий олифой. — Всё сидишь, всё конспектируешь чего-то. А жизнь, между прочим, проходит мимо. Причём на приличной скорости.
Николай Иванович вздыхал. Кивал. Соглашался:

— Ты прав, Ваня. Проходит. Но есть нюанс. Она проходит не мимо. Она проходит сквозь меня.
— Философ, твою мать, — привычно сплёвывал Иван Николаевич в заросли крапивы. — Ты бы хоть скворечник сколотил, мыслитель хренов. Вот я делаю миски. Их можно потрогать. Из них, в конце концов, можно жрать суп. Это — жизнь. А твоё сидение на ровной жопе — это тьфу, не философия, а долгий поход в туалет.

Самое смешное, что правы были оба. Жизнь одинаково не нуждалась ни в деревянных мисках Ивана Николаевича, ни в экзистенциальных озарениях Николая Ивановича. Жизни было глубоко похрен на этих пенсионеров. И на других тоже. Жизнь была там, глубоко в телевизоре, где строились атомоходы, где тысячи молодых людей куда-то стремились, озаряя пространство взорами надежды.

Пройдёт время, и эти тысячи или сотни тысяч молодых людей тоже станут пенсионерами. И тоже будут точить дерево. Наблюдать за природой. Переругиваться через забор.
А жизнь снова будет резвиться в телевизоре, строя атомоходы или озаряя вселенную взорами надежды лучшей жизни.