Детерминация, V

Всюду кровь.
Стекает по дрожащим рукам, стынет липкими лужами на полу, алой моросью покрывает стены.
«Если тебе хоть немного жаль свою жену – ты не станешь направлять ракеты.»
«Иди к чёрту, Марков. Я знаю, что ты врёшь.»
«Не веришь, значит. Тем хуже для неё. Кстати, поздравляю, у тебя девочка.»
«Сказано тебе: иди к чёрту. Я на сделки с фашистами не иду.»

Кровь впитывается в бетон, подползает к ногам. И кажется, будто она жжёт огнём, болью обжигает руки.

— В смысле?.. — зависла Октябрина, не договорила и вскинула руку: — Туда! Смотрите, там что-то есть!
— Ой… товарищ Борнштейн, куда?..  — встрепенулась Аня.
— Да вон, — Владимир прищурился, вглядываясь в темноту, — впереди.
И невольно ускорил шаг.
Это оказались три арки. Они странно торчали посреди дороги, инородным элементом среди пейзажа. Левая – низкая, выполненная из замшелого кирпича – тянула могильным холодом и сладковато-пыльным запахом тлена. За ней застыла тьма, древняя, как сама вселенная, молчаливая, гнетущая. Та, что справа, пестрела узорами по тёплому деревянному полотну, и за ней зеленели деревья и перекликались птицы. А вот среднюю даже аркой было сложно назвать – просто сооружение из бетонных блоков, эдакий урбанистический дольмен, покрытый слоем дорожной взвеси, исчёрканный хулиганскими надписями, над которыми, тем не менее, ещё висели яркие плакаты политпросвета. За ней виднелись дома, и тянуло бензином, пылью, тинистым запахом городской реки. Владимир почему-то шагнул именно к ней.
— И куда теперь? — спросила Октябрина. — В могилу рановато, в сказку – наоборот, поздно. Значит, в город?
— Зачем же в могилу, — встряхнулась притихшая было Аня. — Ещё повоюем!
— Вот и я так думаю, — согласился Владимир. — Ещё повоюем. Да к тому же, лес я, конечно, люблю, но город мне как-то привычнее. Все согласны?
— Я да. — Октябрина подумала немного. — Я городской житель.
— Мне тоже привычнее город, — поддержала Аня.
— Значит, идём. — И Владимир взял их за руки. Вместе шагнули в арку.
С той стороны был серый пасмурный день, моросил дождь. Трое стояли на пустой улице, а вокруг глядели слепыми чёрными провалами пыльных окон брошенные дома. И никого не было.
— Что-то кошмар какой-то совсем не кошмарный, — озвучил всеобщую мысль Владимир. — Не то, чтобы мне это не нравилось, но, знаете, как-то настораживает.
— Это пока, — уточнила Аня, с любопытством озираясь по сторонам.
— Ну, да, — вздрогнула Октябрина.
— На всякий случай, не приближайтесь к домам, — предупредил Владимир и чертыхнулся: улица прекрасно простреливалась. Но, вроде, никто в них не стрелял. Пройдя немного вперёд, они увидели кафе, такое же заброшенное, как и всё здесь. Витрины уцелели, а вот дверь была приоткрыта, и висела на одной петле. Изнутри доносилась тихая музыка, вроде, джаз.
— Это пока всё тихо, — снова уточнила Аня, уловившая настрой командира. — Мы же не знаем, чего ждать от этого места.
— Да, будем начеку, — согласился Дэннер. Он щёлкнул предохранителем.
Октябрина осторожно заглянула внутрь, но за дверью никого не было. Валялись перевёрнутые столы, битая посуда. Музыка звучала из хриплого репродуктора над стойкой раздачи.
— Никого нет.
Владимир отцепился от рукояти.
И зря: сверху бесшумно спикировало животное, похожее на летучую собаку, только вместо зубастой собачьей мордочки у него был длинный тонкий хоботок, как у комара. Зверь камнем упал на плечо Владимира и молниеносно вонзил хобот в артерию. В глазах стремительно потемнело, Дэннер отцепил кровососа, швырнул об асфальт и размозжил ему голову сапогом. Ещё три зверя повисли на Октябрине, два атаковали Аню. А со всех сторон – из-под карнизов и крыш, из крон мёртвых деревьев – взмывали всё новые кровососы, целая стая. И вся стая радостно кинулась к новой добыче.
— Все внутрь, — скомандовал Владимир, на ходу отрывая «собаку» от бедра, где Аня со всего маху врезала ей по голове. Октябрина в свою очередь отбилась при помощи ножа.
— Всё, товарищ командир, безопа…  — Аня хотела было уже доложить, что опасность миновала, как вдруг увидела, что небо буквально становится чёрным от всё новых полчищ летающих кровососов. — …а может и нет! Ох, огнемёт бы нам!
— Да ты чего! — удивился товарищ командир. Он захлопнул за всеми дверь и проверил окна на наличие щелей. Октябрина плюхнулась на ближайший стул и закурила.
— Ну, вот и начинается, — констатировала она. Хищники облепили окна, и сделалось темно. Владимир забаррикадировал дверь столом и поставил на него фонарь. Он слабо вспыхивал звёздочкой, огоньками отражаясь в глазах.
— И часто тут такое?
— Тут – не знаю, — отозвалась Октябрина, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. — Я дальше того города не ходила, а в этом я тоже впервые.
— М-да, нехорошие дела. Как выходить будем? Придётся их перебить, они ж не выпустят.
— Всех не перебьёшь, — заметила Октябрина. Владимир задумчиво поглядел на окно.
— Они ведь перепончатокрылые, — сказал он. — Ориентируются при помощи эхолокации. Значит, можно их или отвлечь, или травмировать громким звуком, и они улетят.
— Например… — Октябрина вскинула взгляд на хрипящий репродуктор, из которого по-прежнему доносился джаз. — Эврика!
— У меня голос высокий! — мячиком подскочила Аня. — Я в приюте в хоре первое сопрано пела!
— Тогда осталось подключить микрофон, — заметила Октябрина и принялась исследовать подсобное помещение. Микрофон запылился и зарос паутиной, но включился.
— А нам что делать? — поинтересовался Дэннер, который сидел на полу и скручивал разорванные кабели. — Как аргонавтам, уши воском залить?
— Ну, мы же его наружу высунем, — сказала Октябрина. — Главное, чтобы стёкла не вынесло.
— А может, я и без микрофона справлюсь? — сказала Аня, наблюдая, как Владимир колдует с проводами.
— Не справишься, — заверил Дэннер, — потому что наша задача – направить звук, а не просто орать в художественном порядке.
Он помог Октябрине просунуть репродуктор в щель. Кабеля хватало, но впритык. В щель тут же попытались протиснуться несколько «собак», но их Владимир успокоил ножами. Октябрина выдвинула ящик под баром.
— Смотрите, свечи.
В ящике, в самом деле, лежали несколько белых хозяйственных свечей. Дэннер на всякий случай сунул их в сумку – кто знает, когда пригодится свет.
— Так. По моей команде. — И он закрыл доктору уши ладонями. — Давай. Исполни им Варшавянку.
— Есть, товарищ командир! — прямо-таки заискрилась Аня. Казалось, вся её хрупкая фигурка излучает золотистый радостный свет – она, наконец-то, почувствовала себя полезной. — Вы только скажите, когда начинать!
Аня подошла к микрофону, набрала воздуха в грудь и оглянулась на командира в ожидании знака, и как только его получила – запела.

Вихри враждебные веют над нами,
Тёмные силы нас злобно гнетут!
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас ещё судьбы безвестные ждут!

Кровососы заметались, врезаясь в окружающие предметы и друг в друга. Хрустальный девичий голос взлетел, подхваченный ветром, многократно усиленный репродуктором, динамик жалобно заскулил от децибел, а Владимиру показалось, будто у него и в самом деле вот-вот лопнут барабанные перепонки.

Но мы подымем гордо и смело
Знамя борьбы за рабочее дело,
Знамя великой борьбы всех народов
За лучший мир, за святую свободу!

Где-то снаружи с тонким стеклянным звоном лопнул фонарь.

На бой кровавый,
Святой и правый,
Марш, марш вперёд,
Рабочий народ!

Ветхое здание вдруг вздохнуло, словно некий большой зверь пробуждался от многолетнего сна. Жалобно заскрипели двери, захлопали окна, дом содрогнулся от пола до потолка, натужно треща деревянной арматурой, как тогда, в квартире. Владимир с Октябриной, не удержавшись, полетели на пол, и комиссар только успел сгруппироваться, подхватывая доктора, чтобы не ушиблась. Сам он больно приложился спиной и рёбрами, и задохнулся от удара. Двери хлопали, оконные стёкла разлетались вдребезги в вихре осколков, по полу струилась вода из лопнувших труб, а «собаки» снаружи посыпались на тусклый битый асфальт как яблоки под порывом ветра. Они вздрагивали, трепетали кожистыми крыльями, жалобно скулили и замирали.
Дэннер инстинктивно закрыл Октябрину собой, как при взрыве, и вдруг – обрушилась тишина. Абсолютная, плотная, звенящая. Краем глаза Владимир видел, что Аня продолжает петь, но не слышал ни единого звука. Ну, превосходно, мелькнула мысль, слух пропал. Однако когда Октябрина зашевелилась, всё же услышал шуршание одежды по паркету, хотя и не был уверен, что сам его не выдумал.
— Ну, всё, закончили упражнения! — сказал он Ане – свой собственный голос слышался вполне отчётливо. С последними нотами дом замер, и казалось, будто он тоже силится прийти в себя. Они выбежали наружу, спотыкаясь о чёрные тельца «собак», усеявшие улицу сплошным ковром. Некоторые ещё дёргались, подчиняясь остаточным рефлексам.
— Получилось! — радостно объявила Октябрина и кинулась обнимать сперва Аню, потом и Владимира. Последний, отчего-то смутившись, отстранился. — Ну, командир, куда нам дальше?
— Дальше?.. — призадумался Дэннер, но тут увидал тень.
Она стояла напротив через улицу, на фоне серой сырой набережной и будто бы глядела на них слегка светящимися тускло-белыми лампочками глаз. Чёрный силуэт, будто кто-то вырезал дырку в городской перспективе в форме человеческого силуэта. Некоторое время они смотрели друг на друга, потом тень, ссутулившись, побрела дальше, не касаясь асфальта. Её словно тянуло ветром, и она плыла над улицей, опустив голову.
— А это ещё что за напасть? — прищурилась Аня. — То кровососы, то тени... И никогда не знаешь, откуда прилетит.
— Ещё бы, — охотно согласилась Октябрина и прибавила с большим знанием дела: — Это всё психологическая атака. Как гестаповцы делали.
— Ну, я пока что особо ничего страшного не вижу, — обнадёжил женскую часть коллектива Владимир. — Чего это сразу гестаповцы. А ты говоришь, кошмары.
— Слушай, — вскинула бровь Октябрина, — товарищ командир, если тебя не пугают монстры и стаи кровососов, то я уж и не знаю что для тебя кошмар.
— Не надо нам моих кошмаров. — Владимир вздрогнул. — Лучше уж кровососы. О, смотрите, свет.
На том берегу, в зыбком туманном мареве плыли многоэтажки, и в одном из окон, правда, горел свет.
— Ну что, снова через окно? — хихикнула Аня, намекая на эпичную встречу в кабинете Калинина.
Владимир засмеялся.
— На десятый этаж?.. Что угодно, только не лестница. А кроме шуток, лифт, поди, всё равно не работает. — Он обернулся к Октябрине: — Что-нибудь чувствуешь?
Она замерла, прищурившись на окно, словно задумавшись.
— Печаль. Силу… опасности, вроде, нет.
— Ну, тогда проверим?
Никто не возражал, и Владимир первым направился через мост.
Всё-таки пришлось лезть через окно: дверь подъезда оказалась не только наглухо закрыта, но и успела наполовину зарасти землёй. Понадобилась бы лопата, чтобы её откопать. Через пустую квартиру они вышли на лестницу. Лифты в здании  отсутствовали.
По пыльной обшарпанной лестнице поднялись на десятый этаж. Квартира оказалась не заперта. Здесь было всё так же удручающе-пыльно, но немного обжито; лежали книги и личные вещи. На кухне горел обтрёпанный рыжий абажур. За столом сидел в инвалидной коляске худощавый пожилой человек с редеющими седыми волосами.
— Добро пожаловать, — сказал он, ничуть не удивившись гостям в пустом городе.
— Здравствуйте, — вежливо отозвалась Аня и нерешительно уточнила: — А вы… а вы кто?
— Тень, — улыбнулся человек. — Почти. Здесь не бывает других обитателей.
Октябрина разглядывала его.
— Вы здесь один?
— Ну, как же один. Здесь полно народу. Вот, вы пришли.
— Мы больше никого не встретили, — сказал Владимир.
— Вы уверены?
— Теперь уже не очень.
— Кусачие летучие мыши считаются?
— Нет. Только люди. Или те, кто ими когда-то был. Некоторые переходят, но большинство остаются здесь.
Октябрина села на табуретку, ей было неудобно разговаривать, глядя сверху вниз.
— А Вы почему не перешли?
— А как? — он кивнул на парализованные ноги. — По лестнице мне не спуститься. Зато я могу направлять таких, как вы. Тем и занимаюсь.
— И давно?
— Здесь нет времени.
Аня, наконец, задала вопрос, давно волновавший всех:
— «Здесь» – это где? Что это за место?
— Это переход. — Человек пожал плечами. Даже под объёмным тёплым кардиганом они казались острыми из-за болезненной худобы. — Большинство боятся переходить, и остаются здесь. Если перейдёте – попадёте в кошмар. Но лучше уж столкнуться со своими страхами, чем остаться в безвременье и стать тенью. — И он поднял сухую руку на свет. Сквозь неё едва заметно просвечивала комната. — Вот и моё время уходит. Я был хирургом, спасал людей. Теперь здесь их спасаю. По мере возможности. Во всяком случае, я хочу в это верить.
Владимир внимательно слушал каждое слово.
— Ты тоже прошёл свой перекрёсток. То есть, там, в реальном мире, ты жив.
— Весьма условно. Скорее всего, я в коме, или что-то вроде этого.
— А что происходит с телом, когда становишься тенью?
— Откуда мне знать. Умираешь, наверное.
— Что-то тенью становиться неохота, — заметила Аня. — В кошмар, так в кошмар.
— Я за кошмар, — сказала Октябрина. — А ты, товарищ командир?
— Тоже. А может… — Владимир изучающе оглядел пожилого доктора. — А может, ты с нами?
Но он только покачал головой.
— Мне уж поздно. Но спасибо.
Октябрина завозилась – ей не хотелось вот так вот бросать человека в пустом городе. Но он только улыбнулся и махнул рукой:
— Не беспокойтесь за меня. Всё равно кто-то должен показывать путь. А у меня таких, как вы, знаете, сколько… Кто-то должен им помогать. Может, свидимся ещё.
— Может, — вздохнул Владимир. — Ладно. И где искать этот переход?
— Вы его узнаете.
— А так ли уж поздно? — не сдавалась Аня. — Вы не больно-то и похожи на тень.
— Ну, это пока.
— А как Вас зовут? – спросила Октябрина. — Я в больнице работаю, вдруг, найду.
— Водовозов, Вячеслав. Но вряд ли у вас что-то получится.
— Может, получится. — Октябрина упрямо тряхнула головой.
— Получится. А для уверенности – пойдёмте с нами, — почти жалобно попросила Аня, после чего повернулась к Октябрине: — А вдруг он не в той больнице?
— А вы же можете пробить по своим каналам, — предложила Октябрина ей и комиссару. — А я по своим.
— Ну, тогда нужны более подробные данные, — заметил Владимир. — Фамилия распространённая у него.
— И имя тоже… может, ещё что-то можете сказать?
— А что сказать? — Водовозов пожал плечами и отъехал к противоположной стене, где принялся копаться в тумбочке. — Меня уже, считай, нету. А, вот ещё что: есть и пить в мире духов нельзя.
— Это понятно, — сказала Октябрина.
— Не все знают.
— Вам помочь?
— Не стоит. А, вот она. Нашёл. — В руках он держал алую атласную ленту. — Это вам, пригодится.
Владимир перехватил ленточку.
— Для чего?
— А я почём знаю. Когда пригодится, тогда и поймёте.
— А если не поймём, значит, не пригодится?
— Весьма вероятно.
Аня вздохнула. Посмотрела на Дэннера, потом на Октябрину.
— Ну что, пошли?
И они пошли.
Спустились обратно по бесконечной лестнице, где печально желтели древние окурки, вылезли через окно на темнеющую улицу. Здесь не было ни солнца, ни звёзд, и ровное, стылое небо не светилось, и не меняло цвет. Такое же серое, как и весь город, будто на экране старого телевизора.
Октябрина остановилась и невольно оглянулась на единственное светящееся окно. Владимир положил ей руку на плечо.
— Он справится. До нашего появления же справлялся как-то.
— Я знаю. — Она вздохнула. — Но всё равно…
— Он принял решение, — напомнил Дэннер. — К тому же, мы лезем в кошмар, помнишь? Не тащить же его с собой туда.
— Ну, да, — согласилась Октябрина, — лезть-то мы лезем. А вот где он – этот самый переход?
Аня беспокойно оглядела собственную руку на свет – ей всё ещё казалось, что она становится тенью и выцветает, как Водовозов. Но рука, по счастью, оставалась вполне материальной. Она оглянулась на Владимира, но тот уже с минуту пялился куда-то на середину утопающего в тумане моста.
— Товарищ командир?.. — Аня подошла и встала с ним бок о бок, проследив за его взглядом.
— Вы чего это? — Октябрина подошла с другой стороны.
— Это может быть он? — вместо ответа спросил Селиванов. — Переход?
Он первым шагнул на мост. Мост был целым, только уж очень пыльным; серый бетон крошился и шелестел под ногами. На середине моста в воздухе завис непроницаемо-чёрный круг, как будто колодец. Он висел неподвижно, такой же безучастный и словно бы мёртвый, как и всё здесь. Как будто кто-то вырезал кусок чёрной бумаги и подвесил над мостом. Аня обежала круг, но сзади ничего не увидела: по ту сторону он исчезал.
— Может, и переход, — Октябрина подняла камешек и осторожно подбросила в центр круга. Камешек исчез. — А может, и ловушка.
— Больше на второе похоже, — заметила Аня. — Откуда нам знать, что это именно переход.
— Ну… — рискнул Владимир. — Всё, что нам известно из мифологии о реках и ручьях, так это то, что они всегда являются границей между мирами. Смородина, Стикс, ну и так далее. Схожая мифологема прослеживается у всех народов мира: река – это некий переход, а с мостами связано множество поверий. То под ними живут тролли, то на них вешают замки новобрачные, то с ними связаны обряды погребения, а в христианской мифологии младенец Моисей переправляется именно по реке, причём, подозреваю, что символически – он, вообще, утонул, или его крокодилы съели. Таким образом, он как бы «перерождается» в пророка. Исходя из вышеперечисленного, можно предположить…
— Ясно, — прервала лекцию Октябрина, и вдруг – махнула рукой. — Ой, да и к чёрту. Не вечно же тут бродить, меня тошнит уже от этой серости.
И она взяла товарищей за руки.
— Двум смертям не бывать! — засмеялся Дэннер и – шагнул в чёрный круг.