Выстрел

Как-то внутренне напрягаешься, дисциплинируешься, видя такое количество вездесущих неподкупных полицейских и всевозможных охранников.

Нас, обычный Университет, тоже охраняет взвод, хотя убежать никто и не планировал. Все при полной амуниции: в касках, в бронежилетах, в масках. С оружием. Готовы отразить любое (конечно же, заранее спланированное) вооружённое нападение на нас и на наш, государственной важности объект.

Впрочем, к ним уже все привыкли, никто их и не замечает. Даже самые пугливые студентки. А вот меня постоянно подмывает проверить их реакцию, их боевую готовность. Не ряженые ли? Не камуфляж ли всё это? Вроде, например, наших казаков с их есаулами, сотниками и прочей клоунадой.

Вот, представьте. Иду я как бы мимо них, даже глядя не на них, а демонстративно только перед собой. Потом, поравнявшись, вдруг делаю неожиданный резкий выпад в их сторону, мгновенно выхватываю из-за пазухи маузер и направляю в их сторону!

Мужики отговаривают: «Не-е, Коль, не стоит! Ведь прихлопнут, как пить дать, прихлопнут тут же, на месте!..»



Скорее всего – так. Ведь они же не сразу сообразят, что это была обычная шутка, что маузер – из хлебного мякиша и просто покрашен под воронье крыло… И всё равно подмывало проверить! А вдруг растеряются? Или промахнутся?..

И точно! Растерялись! Когда я поравнялся и сделал выпад, оба, и тот, кто в бронежилете, и тот, кто рангом помельче, сразу мгновенно присели и спрятались за столом. Потом оттуда стали вести беспорядочный огонь – веером во все стороны, но понизу. Одна срикошетила и угодила мне в ляжку. Я взвыл и присел. Они сразу же выскочили, со скособоченными от ярости рожами, и тут же всего меня изрешетили! Живого места не осталось!

Что тут началось! Все забегали, завыла сирена, народ вывалил наружу. Меня уложили на спину и, как принято, целиком, и прежде всего, физиономию, накрыли какой-то грязной вонючей рогожкой. Вонь и грязь были мне, конечно, уже как бы до лампочки, но всё же… «Что такое? Что случилось?» – «Да вот, человека убили…» – «Как убили?! Кого?!» – «Какого-то, говорят, русского…».

Ну, потом, как обычно: перевозка… морг… Но самое обидное началось после. По протоколу положено опознание. Но буквально все из ближайшего окружения, кто меня хорошо знал, близкие знакомые категорически отказались! Тоже мне, друзья! Побрезговали! Послали почти в приказном порядке, просто кого-то из начальства, по административной линии.

Вошёл он бледный, белее меня, укокошенного, дрожащий, в мою сторону, негодяй, даже и не взглянул, просто подмахнул какую-то бумаженцию. Домой пришёл – залпом хлобыстнул стакан водки!

Дальше, естественно, следствие… Наших очень жаль, особенно женщин: каждую ведь тоже вызывали к следователю, всё выпытывали: «Не замечали ли чего странного за ним раньше? Почему не замечали? Как можно такое не заметить?» И вплоть до «не были ли вы с ним в близких отношениях?» Ну это-то причём здесь!

Следствие тянулось долго, тело всё это время хранили у себя, родственникам не отдавали…


Нет, всё было не так! Мои родственники такого не пережили бы!

На самом деле, охранники никуда не спрятались, а тут же, как две пантеры, одним прыжком оказались возле меня и прижали какими-то рогатинами к земле. Я взвыл от боли, стал кричать, что я пошутил, что больше так не буду, но они по-нашему – ни гу-гу, знай жмут! И тут же, словно из-под земли, туча полицейских, на пяти машинах! И каждый пытается в меня крепко вцепиться: мол, это я, я задержал опасного террориста! Каждый тащит меня в свою машину, чуть на куски ни разорвали!

Сначала бросили в общий грязный «обезьянник», потом – первая предварительная беседа с оперативником. Он орёт, как оглашенный, руками машет, тарахтит по-своему, а я ничего не понимаю, глазами хлопаю! Стали искать переводчика. Тут подоспел и Следователь, солидный такой, толстый, спокойный, обстоятельный! По всему видно: все они убеждены, что поймали очень важную птицу!

Начал он издалека: что мне известно про каких-то уйгуров? Как я к ним отношусь? Вопросы с оттенком: славные, мол, ребята, не правда ли? Льют, мол, на них всякую всячину… И дальше: а бывал ли я и когда именно в некоторых их районах? И вот так каждый день вокруг да около по нескольку часов. Потом, вдруг, сильно посерьёзнев, неожиданно:

– Откуда у вас маузер?
Я аж опешил:
– Так он же просто так, игрушечный!

Но Следователь как бы и не расслышал, жмёт своё:
– Давно имеете при себе оружие?

Ответил я, неожиданно для себя, невероятно глупо, усугубив своё положение:
– Да нет, всего дня три тому назад сделал…

Следователь, как бритвой, полоснул меня глазами-щёлками:
– Всего три дня! И успел употребить! Как ваш Чехов сказал: «Если ружьё есть, оно должно выстрелить!» – Блеснул он эрудицией.

Мне стало неловко, я заёрзал:
– Да нет, Чехов не совсем так сказал… А я, вообще-то, ни в кого и не стрелял…

Это совсем рассердило Следователя. Он нажал кнопку, появился служка в военной форме, молча выслушал краткий приказ, скрылся. Следователь зло сверлил меня взглядом, а когда в дверь постучали, крикнул, как я понял, что-то вроде: «Введите свидетеля!» и торжествующе взглянул на меня.

Вошёл тот самый охранник, сразу набросился на меня: «Это он, он, я его сразу узнал! Это он в меня стрелял!» Это было понятно и без знания местного языка. Следователь ухмыльнулся:
– Ну, что теперь скажете?

…Суд прошёл, как во сне, ничего я не понял и ничего не помню! Только, когда читали Приговор, переводчик успел шепнуть: «Вся отшень, отшень плоха».

Всё время казалось, что всё это: и суд, и Приговор, и Особая тюрьма – какой-то нелепый розыгрыш, что, в конце концов, всё завершится быстро и легко, с улыбками, со смехом, с похлопыванием по плечу, мол, это шутка была такая… Что всё образуется…

Я довольно долго томился в Особой тюрьме. И вот, наконец, однажды рано утром вдруг раздался лязг замков, я радостный проснулся. В камеру ввалилось человек пять, я бодро поднялся: всё, спектакль, наконец, закончен. И даже не насторожило, что лица у них у всех были суровы, протокольны. Отнёс это к их восточному менталитету. Мне что-то долго зачитывали по-тамошнему, потом подтолкнули куда-то идти. Когда вышли во двор, пахнуло утренним ароматом, прохладой. Ослепило яркое утреннее солнце. Кругом – свежесть, двор чисто подметён, весело чирикает птичка. Какой-то тупик, какая-то кирпичная стена: дальше идти некуда. Причём здесь стена? Сильно постаревшая, изъеденная по сравнению с остальными новенькими кирпичными кладками: вся в щербинках, как в оспинках…

…Чёрт бы побрал эту бессонницу! Ничего не помогает! Уже два часа, а вставать в шесть!