Лис в Тёмном лесу

#прода
+18

I
Дождь в Запретном лесу звучит иначе.
Над Хогвартсом капли стучат по черепице — звонко, размеренно, будто сотня домовых эльфов одновременно бьёт серебряными ложечками по хрустальным бокалам. Но в Запретном лесу дождь безмолвен. Его поглощают многослойные кроны, и вниз проливаются лишь редкие, тяжёлые капли, что с глухим стуком падают на гнилую листву — так, словно что-то живое ворочается под землёй.
Ньют Саламандер сидел на корточках за поваленным буком и считал своё дыхание.
Раз. Вдох. Эти твари не двигались.
Два. Выдох. Но он чувствовал их запах.
Они пахли жжёным пером и прокисшим сладким вином, а под этим лежало нечто более древнее — рептильный смрад, холоднокровный, почти металлический. Он знал этот запах. В четырнадцать лет, под заброшенным храмом Гекаты в Греции, он видел нечто подобное. Окаменелость детёныша василиска, заключённая в янтарь, чешуя сохранилась идеально, каждая пластина — как наконечник отравленной стрелы.
Но то, что он видел сейчас, не было окаменелостью.
Ньют, юный на вид не по годам, медленно поднял руку и тыльной стороной перчатки стёр капли дождя с бровей. У, не по годам обшарпанных, перчаток не было пальцев — его пальцам нужна была голая кожа, чтобы чувствовать температуру, текстуру, пульс. Этому он научился за годы экспедиций: животное не расскажет, кто оно. Ты должен сам потрогать.
Его пальцы слегка дрожали в холодном воздухе. Не только от холода.
Три.
Он встал.

II
Свет в бильярдном волшебном баре «Чёрный лес» был зелёным.
Не тот тёмный, подводный зелёный из гостиной Слизерина, а болезненный, фосфорический изумруд, что сочился из стеклянных шаров под потолком и делал каждое лицо похожим на лицо утопленника. Ньют втянул половину лица в высокий воротник, оставив только глаза. Лисья опушка царапала подбородок, было щекотно.
Он пришёл сюда не нарочно.
Если идти от Косого переулка на север до самого конца, миновать галерею, увешанную высохшими трупами сов, и спуститься по лестнице без дна — окажешься здесь. На вывеске написано «Лес» — без «Чёрного», но все знают, как это место называется. Это прибежище оборотней, вампиров и тех, кто между ними. Настоящие отчаянные сюда не ходят. Они идут южнее. Сюда приходят лишь те, кто не хочет, чтобы их видели.
Ньюту нужны были сведения. То, что в Запретном лесу, не появилось само. Кто-то их выращивал. Кто-то ими торговал. А бар «Чёрный лес» — самое быстрое место, где бродят слухи.
Он нашёл столик у стены и заказал огневиски — не пить, просто держать в руках. Пальцы скользили по стеклу, чувствуя тепло. Его лисья безрукавка промокла от дождя, ворсинки слиплись и прилипли к ключицам. Воротник стоял высоко, почти закрывая половину лица. Но уши не спрячешь.
Его уши торчали из волос — острые, покрытые тонким пухом, отливающим красноватым в зелёном свете.
Он знал, как выглядит. Лис, пытающийся притвориться человеком в костюме лиса (полупризнаки оборотня, что с ним всегда). В лисьей шкуре из секонд-хенда, но рисунок меха не тот, скелет не тот, запах не тот.
Он ждал человека по имени Гримс. Говорили, тот знает все тёмные сделки в Запретном лесу.
Гримс не пришёл.
Пришли трое других.
Ньют уловил их запах слишком поздно. Под пивным и потным духом лежал густой, мускусный звериный смрад. Настоящие волки. Они подошли сзади, сапоги скрипели по влажному деревянному полу. Один — самый высокий, с плечами шириной в дверь, — схватил двумя пальцами пушистый кончик уха Ньюта.
Он застыл.
— Глянь-ка. — Голос волка скрежетал, как наждак по железу. — Лис. Надел шкуру. Думает, мы не разберём?
Двое других засмеялись. Низко, из глубины грудной клетки.
— Я не…
— От тебя пахнет Запретным лесом. — Высокий волк наклонился, дыхание ударило в шею Ньюта. Тот уловил то, что застряло у него между зубов: гниющее мясо, алкоголь и нечто более глубокое, дикое желание. — И ещё чем-то. Тебе не следовало там быть.
Пальцы его под столом медленно потянулись к палочке. Но мозг уже работал на полной скорости. Волчий нюх не ошибается. От него действительно пахло Запретным лесом — запахом тех тварей. Пылью кристаллов. Холодом змеи.
— Та партия. — Вдруг заговорил низкий волк. Его глаза были мутно-жёлтыми, как застарелый желток. — Он что, тот самый…
Высокий волк резко схватил Ньюта за горло.
— Это ты?
Шум в баре не стих. Никто не обернулся. Здесь схватить за горло — так же обычно, как налить выпивку.
Ньют не сопротивлялся. Сопротивление сделало бы его маскарад ещё более жалкой шуткой. Он лишь поднял глаза, давая высокому волку увидеть свои. Чёрная кайма вокруг радужки, увеличенные, лисьи зрачки.
— Я не знаю ни о какой партии. — Голос его был ровным. — Я собираю знания для книг...
— Книг. — Низкий волк фыркнул. — Ты эти штуки называешь пособиями?
— Я не понимаю, о чём вы.
Высокий волк отпустил горло. Но тут же его кулак обрушился на скулу Ньюта.
Мир накренился.
Потом — стол. Спина его врезалась в край столешницы, огневиски разлился по полу, жидкость в зелёном свете выглядела как застывшая кровь. Высокий волк оседлал его, и когда второй кулак пошёл вниз, Ньют наконец нащупал палочку.
Но не вытащил.
Потому что почувствовал другое.
Под полом, сквозь слои камня и земли, что-то двигалось. Холодное. Изогнутое. Как перерезанная вена, что извивается в судорогах. Те кристаллы — чёрные кристаллы, разбросанные по Запретному лесу, — отзывались на что-то.
Высокий волк всё бил его. Ньют чувствовал вкус собственной крови, ржавчину и алкоголь.
Но дрожала его рука по другой причине.
Кристаллы вибрировали. Мелко, равномерно, как пульс.
Кто-то ускорял их созревание.
Саламандр принял решение между вторым и третьим ударом. Он не стал колдовать. Он выпустил палочку и свободной рукой схватил высокого волка за запястье. Его пальцы — голые, покрытые старыми шрамами — прижались к грубой коже оборотня.
Он почувствовал его пульс. Быстрый. Слишком быстрый. Частота сердца на ранней стадии обращения.
— Вы в последнее время не чувствовали… — Голос Ньюта пробивался сквозь распухшие губы, — …будто что-то ползёт у вас в голове?
Высокий волк замер.
Зелёный свет в баре мигнул.

III

Трое волков убежали. Очень быстро.
Ньют лежал среди опрокинутых столов, вытирая кровь с уголка рта рукавом. Его лисья безрукавка была разорвана, пух торчал наружу. Уши обвисли, мокрые.
Он поднялся. Подобрал палочку.
Кристаллы всё ещё вибрировали.
Он должен вернуться в Запретный лес. Сейчас.

IV

Ночью Запретный лес — живой труп.
Днём Запретный лес мрачен, насторожен, как старик, не любящий гостей. Но ночью — особенно в дождь — Запретный лес дышит. Корни тянутся под землёй, лозы ползут в темноте, и в древней почве, пропитанной магией столетий, всё бодрствует.
Ньют прошёл под тенью Гремучей ивы, свернул на тропу, которую видел только он. Сапоги увязали в грязи, при каждом шаге раздавался чавкающий звук. Его лисьи уши вращались, ловя каждый звук, которого не должно быть.
Он нашёл первый шар.
Тот застрял между корнями дуба — чёрный, размером с кулак, гладкий, как отполированный обсидиан. Но стоило пальцам юноши коснуться его, как он треснул.
Нет, не треснул. Сбросил оболочку. Как яичная скорлупа, раскрылся пополам.
То, что выползло оттуда, заставило желудок Ньюта сжаться.
Оно было длиной с его ладонь, но уже стояло. Четыре ноги, тонкие, как сухие ветки, поддерживали непропорциональное тело. Кожа серо-белая, полупрозрачная, сквозь неё виднелись синеватые вены, пульсирующие. Голова — если это можно назвать головой — была похожа на сплюснутую змеиную морду, два глаза по бокам, без век, чёрные зрачки уставились прямо на Ньюта.
Оно дышало.
А потом открыло рот.
Зубы. Слишком много. Рядами, рядами, от глубины пасти к краям, как смесь акулы и крокодила, но хаотичнее, беспорядочнее. Челюсть при раскрытии издала щелчок смещённых костей, а затем оно издало звук.
Не рычание. Не визг.
Слово.
Ньют не понял его. Но что-то в этом звуке заставило волоски на его затылке встать дыбом. Оно пришло откуда-то очень древнего. Настолько древнего, что языка ещё не существовало.
Он вытащил палочку и направил на тварь. Заклинание уже было на кончике языка — «Экспульсо» — но он не произнёс его.
Потому что второй шар тоже треснул.
Потом третий.
Четвёртый.
Маг медленно отступал, считая. Разбросанные по лесу кристаллы — те осколки, что он отметил чарами — каждый трескался. Каждый выпускал.
Он сбился на семнадцатом.
Семнадцать. Уже вылупилось семнадцать. И ещё больше.
Твари ползали между корнями дуба, влажные серо-белые тела оставляли на мхе липкие следы. Они не нападали. Они смотрели на него.
Семнадцать пар чёрных глаз без век.
Ньют развернулся и побежал.
Во время бега он услышал за спиной звук. Семнадцать детёнышей одновременно издали то слово. Стройно, ритмично, как призыв.
Он наступил в пустоту, перебегая через болото. Левая нога ушла в грязь, колено ударилось о скрытый под водой корень. Острая боль пронзила голень. Он упал, лицом в гнилую листву и воду.
И тогда он услышал другой звук.
Не детёнышей. Крупнее. Глубже. На другом берегу болота, в темноте, что-то двигалось. Его вес заставлял землю дрожать, каждый шаг — будто гора переступала с ноги на ногу.
Ньют поднял голову.
Он увидел глаза.
Не детёнышей. Взрослые. Как две горящие ямы, оранжевые и чёрные прожилки клубились внутри, каждая линия двигалась, как живая лава.
Существо не вышло из темноты полностью. Оно было слишком большим. Или намеренно пряталось.
Пальцы Ньюта нащупали в грязи камень. Он сжал его. Он не знал, что может сделать. Палочка была при нём, но правая рука дрожала — та самая дрожь, что осталась после волчьих кулаков.
Глаза смотрели на него.
Потом моргнули.
Когда они открылись вновь, все детёныши в лесу замолчали. Дождь прекратился. Ветер стих. Мир будто поставили на паузу.
Голос донёсся оттуда.
Ньют не понял. Но он знал, что это. Он знал, что та змея — то существо, то, что называлось «Змеем», — говорит.
Оно спрашивало: ты пришёл меня кормить или освобождать?

V

Подвал Хагрида пах мокрой собакой и забродившей тыквой.
Ньют свернулся в углу на раскладной кровати, укрытый двумя самыми тёплыми одеялами, какие Хагрид смог найти. Его куртка висела на деревянном ящике рядом, лисья опушка слабо светилась в темноте.
Великан сидел напротив на табурете, упёршись руками в колени. От его размеров подвал казался ещё меньше.
— Ты должен кому-нибудь рассказать. — Голос Хагрида был низким, не таким громким, как обычно.
— Кому?
— Дамблдору.
— У Дамблдора много забот.
Хагрид замолчал. Он знал, что Ньют прав. Он также знал, что Дамблдор выслушает. Но Ньют не пойдёт.
— Те шары. — Голос Саламандера донёсся из-под одеял, приглушённый, патронус в виде милой и чуть смешной огромной полупризрачной ...саламандры :) исцелял хозяина. — Ты говорил, они с чёрного рынка.
Хагрид кивнул.
— Кто продаёт?
— Я не знаю имён. — Хагрид помолчал. — Но покупатели… вампиры. Группа вампиров. Они собирают…
— Чёрную кровь. — Ньют закончил за него. — Я знаю. Те детёныши помогают им добывать кровь. Не нужно кусать. Прямая экстракция. Чище. И… эффективнее.
Выражение лица Хагрида изменилось.
— Откуда ты…
— Я видел похожее в цирке. — Ньют закрыл глаза. — В Восточной Европе. Модифицированный вид змей, выделяющий парализующий яд. Их использовали для сбора крови. Но то не было живым. Это был экспонат. Кто-то нашёл способ выращивать.
Его пальцы сжались под одеялом.
— То существо — Змей — откладывает Темной магией яйца в кристаллы. Как рак-отшельник. Кристалл — это скорлупа, защита, и…
Он запнулся.
— И выключатель.
Хагрид встал, подошёл к маленькому окошку подвала. Дождь прекратился. Край Запретного леса в лунном свете был похож на ряд чёрных зубов.
— Что ты собираешься делать?
Ньют не ответил. Он уже спал. Или притворялся, что спит.
Хагрид смотрел на его спину, на просвет в разорванной лисьей безрукавке, на покрытую старыми шрамами кожу.
Он вспомнил слова, сказанные Дамблдором много лет назад. О Ньюте Саламандере. «Этот мальчик, — сказал тогда Дамблдор, — живёт в чужой коже. Потому что его собственная слишком тонка.»
Тогда Хагрид не понял.
Теперь, кажется, начал понимать.

VI

Днём Ньют спал в самом дальнем углу подвала, у стены, сложенной из тыкв. Когда Хагрид уходил за едой, он запирал дверь — не чтобы кто-то не вошёл, а чтобы Ньют не вышел.
Но Саламандер проснулся в сумерках.
Он не вышел. Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, разложив блокнот на коленях. Страницы были испещрены набросками осколков кристаллов, каждый помечен мельчайшим почерком — положение, угол, направление, в котором они раскрылись.
Он считал.
Если каждый кристалл соответствует одному детёнышу, то в лесу осталось ещё сорок-пятьдесят осколков. Если сам Змей ещё там — а Ньют был уверен, что там, — зачем ему эти детёныши?
Ответ очевиден.
Они зачищают территорию.
Те детеныши его обличий пожирали плоть других существ в Запретном лесу. Те серо-белые следы у болота вели к кроличьим норам, птичьим гнёздам и даже к границам территории кентавров. Змей морил голодом собственное потомство. Нет, он тренировал их.
Тренировал есть живое. А когда они станут достаточно большими —
Ньют отложил перо.
Он подумал о Хогвартсе.
До Хэллоуина оставалось три дня.

VII

В ту ночь Ньюту приснился Хогвартс.
Не нынешний. Его собственный.
Он стоял у входа в Большой зал, шестнадцатилетний, мантия в шерсти нюхлера и грязи от куста-душителя. В зале были украшения ко Хэллоуину, парящие тыквы и визжащие летучие мыши, первокурсники жались друг к другу, глаза круглые.
Он увидел своё тогдашнее место. Стол Хаффлпаффа, ближе к камину. Пенелопа сидела рядом, смеялась над чем-то. Он не помнил, над чем. Помнил только, что при смехе на переносице у неё появлялась морщинка.
Потом картинка изменилась.
Он на опушке Запретного леса. Его девушка позади. То существо — он забыл название, слишком много лет прошло — вышло из тени, невидимое тело тёрлось о воздух с тихим шипением. Он позвал его. Оно пришло. А потом —
Ньют проснулся.
В подвале было темно. На лице — засохшие следы слёз.
Он не вытер их. Повернулся на другой бок, уткнулся лицом в старую подушку Хагрида, вдыхая запах мокрой соломы и собачьей шерсти. Хогвартс наверху. Хогвартс на том холме, ярко освещённый, дети едят тыквенный пирог, первокурсники восхищаются парящими свечами.
У него нет права подняться туда.
Его уши торчали из-под края подушки — острые, пушистые. Пальцы в темноте сжимались, шрамы на костяшках на ощупь как кора.
Он думал: если то существо выйдет из Запретного леса, куда оно пойдёт первым?
Ответ уже был во сне. Хогвартс. Хэллоуин. Первокурсники.
Потому что страх — лучшее удобрение.

VIII

На следующий день пришла Гермиона.
Ньют не должен был бодрствовать днём. Но его тело сбилось. Он проснулся в сумерках и увидел за окошком подвала свет.
На опушке Запретного леса двигалось пятно света. Не Люмос — слишком тёплый. Жёлтый, оранжевый и розовый, как стайка маленьких ярких зверей.
Он поднялся, схватил куртку, не надел. Толкнул дверь подвала — Хагрид забыл запереть — и вышел в сумрак.
Огни двигались. У них была форма. Пушистые, вытянутые тела, хвосты метёлкой, маленькие круглые уши, глаза — тёмные бусины. Они были похожи на лис. Но не настоящих. Их мех светился изнутри, мягким золотым светом.
Стайка детских, наивных, почти жестоких созданий прыгала у опушки, гоняясь за пушистыми хвостами друг друга.
Ньют узнал их. Светолисы. Молодые. Безобидные. Они были совершенно не такими, как те твари. Они были чистыми.
Он сделал шаг вперёд.
И почуял её.
Не запах лисы. Человеческий. Чернила. Пергамент. И очень слабый, нежный аромат, как от белых роз, нагретых солнцем.
Он поднял голову.
Гермиона, когда-то - Грейнджер, стояла среди светолисов.
На ней было тёмно-красное пальто, волосы растрепались от ветра, несколько прядей прилипли к щекам. В руке — раскрытый блокнот, но когда светолисы потёрлись о её ноги, она опустила голову и улыбнулась.
Ньют знал эту улыбку. Он видел её. Давно, в Хогвартсе, на чьём-то лице - так ему казалось (он отчётливо, как со стороны, провожал свой рассудок).
Его тело двинулось раньше, чем разум.
Светолисы разбежались, как золотая вода, рассечённая камнем. Его жена подняла глаза.
Она увидела его.

IX

Ньют не помнил, когда приблизился. Знал только, что теперь он близко. Достаточно близко, чтобы разглядеть золотую пыльцу светолисов на её ресницах, достаточно, чтобы сосчитать маленькую родинку на мочке уха.
Гермиона не отступила.
Она смотрела на него. Её глаза — карие, тёплые — изучали его лицо. Уши. Глаза. Пальцы, покрытые шерстью.
— Ты… — Голос её был тихим. — Ньют... Объясни, что происходит?., почему Хагрид говорит, что ты не можешь вернуться?
Ньют кивнул. Голос застрял в горле.
Светолисы кружили у их ног. Золотой свет в сумерках сплетался в сеть.
И тогда он почувствовал.
Не светолисов. Другое. Поднимающееся из глубины Запретного леса. Холодное. Изогнутое. Как змея, пробующая воздух языком. Кристаллы — он чувствовал их даже здесь, даже сквозь камень и землю подвала Хагрида — вибрировали.
Но на этот раз иначе.
На этот раз — горячо.
Жар поднимался от основания позвоночника, как зажжённый фитиль. Кожа стягивалась, костяшки пальцев белели. Уши — его лисьи уши — горели.
Гермиона смотрела на него. Её губы слегка приоткрыты. Она пахла белыми розами, старыми книгами и камнем после дождя. Её шея — от ворота пальто до мочки уха — была цвета слоновой кости, в золотом свете светолисов отдавала теплом.
Рука Ньюта поднялась.
Он не знал, что хочет сделать. Коснуться. Схватить. Притянуть. Пальцы дрожали в воздухе, старые шрамы на кончиках будто горели.
Девушка не двигалась. Она ждала.
Он увидел себя в её глазах. Лисьи уши. Чёрная кайма вокруг глаз. Слишком острые клыки, прикусившие нижнюю губу. Нечто, одетое в чужую лисью шкуру, не принадлежащее ни одному месту.
И тогда он поцеловал её.

X

Поцелуй был неправильным.
Не потому, что не должен был случиться. А потому, что был слишком хорош - один за другим, долгий, горячий, до дрожи. Настолько хорош, что Ньют понял: правильным он быть не может.
Губы Гермионы были мягкими. Пальцы коснулись ее шеи — сквозь рубашку, его сердце колотилось так, будто хотело вырваться.
Руки Ньюта дрожали.
Он хотел её. Несмутное, далёкое, едва контролируемое рассудком желание. Конкретное. Он хотел прижать её к ближайшему дереву, распахнуть пальто, уткнуться лицом в её талию, вдыхать кожу. Хотел вцепиться зубами в её плечо. Хотел.
Кристаллы вспыхнули.
Ньют почувствовал. В глубине Запретного леса те чёрные штуки загорались одна за другой, как фонари. Тень Змея разбухала в этом свете, как чернила в воде.
Он кормил его.
Каждое желание. Каждая фантазия. Каждая раскалённая, конкретная картина с Гермионой — всё утекало по невидимому каналу к кристаллам. Его желание было ключом. Его желание было фитилём.
Гермиона целовала его в ответ - и он не мог не желать, чтоб это не прекращалось и одновременно - про себя молить её прекратить. Её пальцы запутались в волосах на затылке, коснулись основания лисьих ушей. Он издал звук, не похожий на человеческий. В нём было слишком много этого дурмана. Слишком мало человека.
И тогда он почувствовал кровь.
Не её. Свою. Клыки прокусили нижнюю губу, кровь потекла в поцелуй.
Гермиона отстранилась. На её губах была его кровь. В глазах — растерянность, но не страх.
— Ньют…
Она произнесла его имя. 
Пальцы разжались. Он отступил на шаг. На два.
Свет кристаллов стал ярче. Он чувствовал, как Змей смеётся. Древним, безъязыким, чистым смехом.
— Тебе надо уйти. — Голос Ньюта как наждак. Уши прижались к черепу. — Сейчас же.
— Что…
— Уходи.
Он отступал. Нога наступила на светолиса, зверёк издал тонкий жалобный писк. Золотые создания брызнули в стороны.
Гермиона смотрела на него. Её рука всё ещё была протянута в воздухе. На её губах — его кровь, в сумерках чёрная.
Ньют развернулся.

XI

Он бежал.
Сквозь ветви Гремучей ивы — на этот раз она его не ударила, он был слишком близко, она спала — сквозь мшистые корни и гнилые стволы. Сапоги скользили у болота, колено ударилось о камень, куртку сорвало терновником, он разорвал её.
Он бежал к огням.
Кристаллы больше не были чёрными. Они были оранжевыми, светящимися изнутри, как глаза, зарытые в землю. Вылупившиеся детёныши ползали вокруг них, провожая его чёрными глазами без век.
Ньют считал. Семнадцать. Девятнадцать. Двадцать три.
Они ждали его.
Змей был глубже. Он чувствовал его очертания. Огромные, свёрнутые, ждущие.
Он вышел к болоту.
Змей, - или, вернее, его Тень, его проекция в этом мире, - был там.

XII

Когда он поднялся из воды, Ньют впервые увидел его целиком.
Не василиск. Василиск толстый, неуклюжий, его можно убить криком петуха. Это — нет. Оно древнее. Его тело было полупрозрачным, как расплавленный янтарь, внутри текли чёрные жилы. Каждая жила пульсировала, неся тот самый свет кристаллов. Его голова была не головой. Гроздью. Как коралл, сросшийся со змеёй, из одного центра расходились десятки меньших голов с зубами. Каждая двигалась, каждая смотрела в свою сторону.
Но голос был один.
Этот голос звучал в мозгу Ньюта, не в ушах.
_Ты вернулся. -
Ньют сжал палочку.
"Ты привёл мне то, что нужно."
Ньют понял, о чём он.
Гермиона. В ней старая кровь. Кровь войны. Кровь страха. Она будет вкусной.
— Тронешь её, — голос Ньюта в собственных ушах звучал смешно. Слишком тихо. Слишком тонко, — я тебя убью.
Тень Змея засмеялась. Десятки голов одновременно издали этот звук. Ньюту показалось, что череп раскалывается.
"Ты не можешь меня убить. Ты даже себя убить не можешь."
Его тело пришло в движение. Детёныши заползали на его края, как усоногие на кита. Они вливались. Один за другим. Каждый детёныш, растворяясь в теле Змея, заставлял чёрные жилы вспыхивать ярче.
Он воссоединялся.
Ньют поднял палочку.
— Экспульсо.
Заклинание ударило в его шкуру и отскочило. Как камень от воды.
Ещё.
Ньют попробовал. Огонь. Рассечение. Окаменение. Изгнание. Каждое заклинание скользило по полупрозрачному телу, оставляя мгновенную рябь, и исчезало.
Змей приближался.
Спина его врезалась в дерево. Ноги скользили на краю болота. Отступать было некуда.
Гроздь голов склонилась. Ближайшая голова, длиной всего с руку Ньюта, зависла перед ним. Она открыла пасть. Ньют увидел зубы. Ровные, как иглы в шкатулке для украшений.
Дай мне посмотреть на тебя.
Эта голова коснулась его лба.

Хагрид ворвался на болото с розовым зонтом в руке.
Это был не обычный зонт. Это была его палочка. Спрятанная под розовым куполом, как проклятая трость. Его шаги сотрясали землю. Дыхание — как у раненого дракона.
— Ньют!
Гроздь голов Тени повернулась к лесничему. Ньют увидел, как маленькие зубастые головы принюхиваются. Пробуют на вкус.Простодушный бородач, маленький великан. Голос Змея в мозгу Ньюта звучал с новой, голодной интонацией. "Старая кровь. Очень старая. Он многое видел."
— Не подходи! — Голос Ньюта сорвался.
Хагрид не послушал. Он никогда не слушал.
Кончик зонта вспыхнул. Серебряный свет — лучшее заклинание, какое Хагрид умел, украденное у Дамблдора — ударило в бок Змея.
На этот раз не отскочило.
Тело Змея задрожало. Серебряный свет просочился сквозь полупрозрачную янтарную кожу, как чернила сквозь бумагу. Призрачный силуэт одного детёныша затрепетал в свете и рассыпался.
Змей издал звук — не звук, ощущение. Что-то в костях Ньюта закричало.
_Неплохо. _Сказал Змей. Но недостаточно.
Его гроздь голов повернулась к Хагриду. Все головы. Десятки глаз без век.
Ньют двинулся.
Он не использовал палочку. Он бросил её. Он рванулся между телом монстра и великаном, заслонив собой этот взгляд своим телом — лисьим, полукровным, покрытым старыми шрамами.
Голова Фантома ударила его в грудь.
Он не отлетел. Он увяз. Тело ч3дища было желеобразным, тёплым, как нагретая смола. Он утопал в нём, чувствуя, как маленькие зубастые головы грызут его кожу. Не больно. Щекотно. Щекотно, как сотни игл под кожей.
Он был внутри создания. Он чувствовал его сердцебиение. Огромное, медленное, неровное, с треском кристаллов и визгом детёнышей.
Его пальцы — прежде чем он успел подумать — сжались внутри тела твари. Он схватил жилу. Чёрную. Пульсирующую.
Он дёрнул.

XV

Порождение не умерло.
Но ему стало больно.
Эта боль через руку Ньюта разошлась по всему его телу. Позвоночник выгнулся. Уши кровоточили. Зрение стало красным и чёрным, как картина, залитая скипидаром.
Тело Тени сжималось. Грызущие головы отступали. Змей отходил. В глубину болота. Забирая Ньюта с собой.
Хагрид кричал. Но голос шёл откуда-то очень далеко.
Пальцы Ньюта всё ещё сжимали жилу. Другая рука шарила внутри тела Змея. Он искал. Что? Он сам не знал. Где.
И тогда рука наткнулась на что-то.
Твёрдое. Холодное. Гладкое. Кристалл. В самом центре Змея. Все жилы расходились от этого ядра. Как от чёрного сердца.
Ньют улыбнулся. На зубах была кровь.
Пальцы сомкнулись на ядре.
Тело Змея бешено сжалось. Головы били его по спине, по плечам, по затылку. Он чувствовал, как трескается череп. Но он держал ядро. Не отпускал.

XVI

Свет.
Серебряный. Холодный. Как лунный свет, просеянный сквозь кроны, но плотнее. Тяжелее.
Ньют не знал, что это. Он знал только, что тело проэкции Змея растворяется. Снаружи внутрь. Полупрозрачная кожа отслаивалась, как жжёная бумага. Маленькие головы падали, извивались в грязи, обращались в дым.
Он падал.
Вернее, его выпускали.
Тело творения распадалось вокруг него, желеобразная масса превращалась в жидкость, жидкость — в пар, пар пожирался серебряным светом. Он упал в грязь. Спина болела. Рёбра хрустели.
Он поднял голову.
На краю болота стоял старик.
Белые волосы по бокам от высокого и общирного лба. Белый свет струился от его трости. Его глаза — светлые, как камни, промытые водой много раз, — в серебряном свете были почти прозрачными, чуть кошачьим чем-то.
Ньют узнал его.
Сенека.

XVII

— Ты всегда появляешься в самый подходящий момент, папа. — Голос Ньюта сорвался.
Сенека не ответил. Его губы двигались, беззвучные заклинания формировались в воздухе. Серебряный свет тёк из его трости, как ртуть из расплавленных часов, просачивался в болотную грязь, в ещё извивающиеся осколки, в землю Запретного леса.
Кристаллы трескались.
Не вылупление новой Тени. Обратное. Те чёрные осколки, разбросанные по всему лесу, один за другим рассыпались в пыль. Пыль поднималась, как чёрный снег, но вверх. К луне.
Тело чудища кричало.
Не безъязыкий крик. Настоящий, из какой-то глубины, как металл, который разрывают. Ньют чувствовал, как оно сжимается. Куда-то уходит. Не вниз. Не в глубину.
На запад.
Глубже в Запретный лес. Туда, куда даже кентавры не осмеливаются ходить.
Сенека продолжал читать заклинание. Его лицо в лунном свете было пепельно-серым, морщины — как трещины в коре. Его трость трескалась. Серебряный свет сочился из трещин.
— Хватит. — Сказал Ньют.
Отчим взглянул на него. В этом взгляде было слишком много. Усталость. Ярость. И что-то ещё, чему Саламандер не мог дать имени.
Он опустил трость.
Серебряный свет погас.
Змея не стало физически. Пока что. Кристаллов не стало. Запретный лес был тих, как чистый пергамент.
Но Ньют знал, что он не умер.
Он чувствовал. На западе. Далеко. Но он там. Как семя, зарытое очень глубоко в землю, ждущее.

XVIII

Сенека помог приёмном сыну встать.
Руки старика дрожали. Ньют заметил. Руки Сенеки никогда не дрожали. В молодости они были твёрдыми, настолько, что он мог вырезать буквы на рисовом зёрнышке. Теперь они дрожали.
— Ты должен рассказать МакГонагалл. — Сказал Сенека.
— А ты не рассказал?
Он не ответил.
Они стояли на краю болота. Хагрид бежал издалека, зонт всё ещё поднят, розовый купол в грязи. 
Он повернулся.
Запад. Глубже в Запретный лес. Туда.

Эпилог

Сенека стоял на краю болота, глядя, как силуэт Ньюта поглощается тенями деревьев.
Его светлые глаза в лунном свете были почти пустыми.
Он помнил, как много лет назад вытащил того тощего, остроухого мальчика в люльке из дождя Косого переулка. Помнил, как пальцы мальчика сжимали его мантию, слишком крепко, костяшки белели.
На западе Запретного леса, там, куда не достаёт лунный свет, что-то двигалось. Слабо. Мало. Как семя, перевернувшееся в земле.
Потом затихло.
Часы Хогвартса пробили один раз. Первый удар кануна Хэллоуина.
Первокурсники в замке проснулись. Они почуяли запах тыквенного пирога, услышали хлопанье крыльев летучих мышей о потолок.
Они не знали, что в Запретном лесу.
Они не знали, что тень Змея, сжавшаяся на западе в самой глубокой тьме, использует те последние несколько кристаллов, что не выжжены серебряным светом, и ждёт.
Ждёт щели. Ждёт ночи. Ждёт слишком тонкую кожу, надетую слишком толстой шкурой, чтобы в каком-то месте, которое он считает безопасным, она лопнула.
Сенека воткнул трость в грязь.
Его светлые глаза смотрели на запад.
— Я знаю. — Наконец сказал он.
Но сказал слишком тихо. Так тихо, что услышали только лягушки на болоте и то существо на западе, в темноте.