Феноменология химеры. Глава 31

Глава 31. Принципы ксеноморфологического окормления. Паразитарный симбиотизм как диссоциативность. Феноменология фиктивности. Иллюзия и фикция. Страх и ужас как химерические лики пустыни скучания. Понятие «вагонетки ужаса».

Будущее — это трофей, олицетворяющий для паразита то, чего он исходно был лишён. Для выживания вирусу необходима энергия времени, энергия будущего, а взамен он дарит паттерну сознания местную форму анестезии, фиктивную иллюзию стабильности, которая, на поверку, оказывается фрустрационной, смысловым образом проскальзывающей мимо эйдоса, непроработанной формой упущенного прошлого. Здесь понятие фиктивной иллюзии не является тавтологическим выражением, потому что её не надо путать с иллюзией фиктивности, которая, в случае своей иллюзорной аутентичности, определяет фикцию так же подлинным образом как именно фикцию. Фикция вообще никакого отношения к иллюзиям не имеет, и именно путаница в этих понятиях привела гнозис к его исторической аберрации. Паттерн сознания на уровне своей субъектности начинает воспринимать своё будущее в вирусном контексте, как бесконечно длящееся настоящее. Но на самом деле, это настоящее, повторимся, оказывается инфинитезимальным прошлым, бесконечным ушедшим, всегда уходящим, которое необходимо было отпустить единственно возможным для него способом, поняв его смысл. Этот ментальный «подменыш» отправляется из своей камеры фрустрационного обскурантизма, можно сказать, с перепрошитой квазигибридом программой работы интуитивной сферы, в интеллект, в хранилище, где синдром крошки Цахеса закрепляется и используется как квазиэмоциональная «линза», фильтрующая любые ментальные цепочки сигнатур в своём, необходимом для химеры оценочном контексте. Это автоматически приводит к созданию «новых нормальностей», ментальных связей, формирующихся уже под жёстким контролем химеры. Интеллект паттерна обзаводится модернизированными вариантами поисковых маркеров и ярлычков опознания, и, главное, сохраняет так необходимый субъектности феномен новизны, конечно, иллюзорной.
Во всегда условно «нормальном», то есть документально синхронизированном состоянии сознания, фрустрация является показателем объективации тупика, из которого необходимо искать выход. Это второй горизонт бинарности фрустраций, отложенный, как ему исторически и положено, в своё прошлое, где это прошлое и должно оставаться на эмоциональном уровне своих аттестаций. Но под воздействием гибридной анестезии, регион воспринимает автоматическое, самоподпитывающееся кольцо эмоций, его петлевую структуру, как благо, ведь фрустрация избавляет его от экстремальной практики выбора в условиях интуитивной неопределённости пустыни скучания, создающей прецедент подлинной трагедии пресечения связей с экзистенцией, по сути, с бытием как таковым, и как следствие происходит отсечение от драмы переживания необходимости самого ментального выбора. Экстремальность, яркий драматизм интеллектуальных игр, блеск рефлексии, сама завораживающая интрига бытия, подменяется сценарием, где прописана бессознательная тоска полулатентного свойства по поэзису как смыслу красоты бытия. Это, по сути, хроническое депрессивное состояние фрустрации, угнетения интеллекта, загнанное в более не коннектированную суггестию. С другой стороны, чтобы не допустить пассивности паттерна, возникновения в его сознании суицидальной формы протеста от самой «вьючной» формы сознания, отчаяния, гибрид имплантирует в подсознание паттерна ницшеанскую идею его сверхчеловеческой природы, дарующую ему хроническую радость. Интересно, что это «вьючное», продавая душу, тем не менее, не является фаустовским человеком, потому что доктор Фауст бежал как раз от того, что является заветным идеалом исходно усреднённого сознания реципиента. Фауст бежал от власти и славы, от престижа и известности, он вообще бежал от самой институциональности социума со всеми полагающимися там ему как профессору выгодами и преференциями. По сути, В. Гёте описал миф позднего Ренессанса с его катастрофическими разочарованиями в поиске вселенского мага, Квисац – Хедераха,[39] Царя – Спасителя. Последняя идея была долго вынашиваема, пестуема и, в конечном итоге, стала причиной безвременного сошествия в могилу великого русского «итальянца», художника А.А. Иванова.
Ранее рассматривалось, как химера формирует идеал паттерна сознания. Паттерн сознания «вьючного» оказывается в заключении, в плену элементарного идеала (если быть совсем точным – самой его элементарности). Но главное в том, что оккупированный регион оказывается в плену своих идеалов, потому что симбионт гарантирует ему их достижение ещё в этой жизни. В этом суть фаустовских страданий, суть любой идеи возможности интенсифицированного принудительным образом спасения: доктор решил, что может найти истину без собственных усилий (главное, извне) и в течение одной стандартной продолжительности жизни. Поэтому, в итоге, даже не условная спекулятивная норма осязательной, тактильной усреднённости императивов, а элементарная простота смыслового содержания идеалов по их полному осуществлению оказывается захлопнутой ловушкой. Потому что исчерпывание элементарных смыслов приводит к возникновению страсти к их удержанию и консервации. Другими словами, трюизмы императивов исчерпывания представлений реальной гибридной модели собственного подсознания приводят к стагнации, а значит, к автоматической дегенерации самих представлений.
Сознанию, находящемуся под поисковым давлением симбионта, а это значит, что каждому антропогенному сознанию приходится фатальным образом соединять два шаблона: шаблон реального договора и продавливаемый, навязываемый стандарт имплантата. Если эти паттерны начинают быть тождественными по своей массе, потому что ни подобными, ни тем более идентичными они вообще быть не могут, то сознание отправляет себя в пустынь скучания, где сама феноменология скуки как принуждения к беспредметной монотонности бытия создаёт такое метафизическое давление, как это делает атмосфера при своём прорыве обратно в каверну вакуума. Эти шаблоны не могут создать единый конвертор, не могут преобразовывать друг друга по причине очевидной и принципиальной взаимной чужеродности, а по сути - антагонистического взаимоисключения. Поэтому принцип искусственной, синтетической гибридизации является своего рода инжиниринговым шедевром квазихимерической механики, соединяющей и длящей во временности то, что субстанционально несоединимо. Эту технологию можно определить как поддержку шизоидных протоколов сознания. Как известно, шизофрения в её известной клинической картине не является диссоциативным расстройством личности, но, на самом деле, в основе любой психопатологии лежит латентная фаза именно диссоциативной пролонгации. Потому что в любой клинической картине сознания любые тяжелейшие негативные последствия патологии вызываются симбионтом, паразитирующим именно на этих конкретных патологиях, как на своего рода «онкологии», раке сознания. Вся психопатологическая диагностика должна быть построена на принципе понимания квазиперсонифицированного, псевдосубъективного образа – маски, как результата квазиперсонификативного инжиниринга, обеспечивающего работу механизма внедрения в сознание. Эта фиктивная форма субъективизации совершенно не обязательно должна афишировать своё псевдоличностное диссоциативное присутствие. Для паразитарного окормления эмоциональными пищевыми ресурсами сознания паразиту вовсе не обязательно выдавать себя за ещё одну личность. Очень часто ксеноморфу как раз выгодно непонимание персоналом его метафизической природы, создающее идеальные условия полной латентности, сокрытости его присутствия, его маскирующейся под обычные социально легитимизированные анамнезы, обеспечивающие режимы безопасного для него способа лечения, и, чаще всего, особенно в тяжёлых случаях, в силу профессионально мотивированного общественного суггестивного договора, выражающего себя вполне официально в качестве общественного сознательного, профанирующего саму природу паразитарной генетики. Понимание каузальной квазиперсонификационности колониального генезиса психиатрических, да и элементарных психологических поведенческих проблем, утраченное со времён средневековья, прекрасно знавшего истинную природу безумия как последствий, наступивших вследствие воздействия бесов, оборачивается трагическим невежеством жрецов от медицины и соответствующими последствиями для одержимых. Хотят этого психиатрия и психология, или не желают, признают они квазиперсонификативность как аспект рассматривания феноменологией, признают ли они, либо отрицают саму феноменологию как дисциплину, обладающую научной логикой, — всё это во всём своём совокупном целом не отменяет тот очевидный факт, что любые средства воздействия, в том числе чисто медикаментозного свойства, являются актами экзорцизма. И то, что эта практика никуда не делась, а просто всё по тому же инквизиционному суггестивному договору о правовой легитимизации исключительно усреднённых смысловых значений, отрицается, ничего не меняет в дисциплинарной сущности медицины как определяющей свои специализированные методы экзорцизма, изгнания бесов, своим основным и, по сути, единственно значимым целеполаганием. И чем раньше произойдёт терминологический и синтаксический ренессанс средневекового медицинского мышления, тем больше смысла, с учётом определённого химического и общеметодологического «прогресса» будет в подходах к пониманию положения одержимых, тем, естественно, больше может быть конечный эффект необходимого излечивания, а не спекулятивного лечения, как это наблюдается в данном положении медицинского синтаксиса. Поэтому, исходя из логики существования механической химеры, понятие диссоциативности можно вводить как универсальный термин, определяющий феноменологию, лежащую в основе любой психопатологии, разделяя само диссоциативное расстройство на его явную и неявную, латентную фазы. Повторимся, этот паттерн всегда и безальтернативно лежит в онтологии любого психопатологического, а нередко и элементарного проблематизма поведенческой и эмоциональной сферы социально адаптированной клиентуры, нуждающейся, пока только, в диагностически правильном, то есть, в, по сути, профилактически своевременном психологическом анамнезе. Рассматривая любую проблему сознания, психики, речь принципиально должна идти о диссоциативной логике любого заболевания, пусть даже оно кажется легко коррелируемым одними вербальными или медикаментозными средствами.
Для своего выживания квазигибрид должен создать свой вариант нейтрального шва антисофийных ликов, той «ничьей» земли, где создаются мифы неизбежности, воплощаемые образы страданий вне эйдетической химеры. Квазихимера постоянно поддерживает шизоидную модель суггестивной сферы, формирующую идеальную для неё мотивацию сознания. Иначе говоря, симбионт создаёт контролируемую суггестивную дихотомию. Естественный механизм пролонгации скучания всегда, при любом масштабировании ситуации. разворачивается в самой суггестии, в её сосредоточении, в месте гибридного разума нагуаля, происходит скрытое понимание своего истинного поэзиса. Именно поэзис как имманентное свойство обладания самой возможностью понимания смысла как логически оправданной красоты создаёт симбиотический оксюморон понимания паразитарной логики индульгирования как самого себя. И это оказывается аналогичным гибридным синтаксическим программам самой природы сфинкса, который видит всегда, безотносительно этоса содержания, видит поэзис как красоту избираемого.
Сфинкс нагуаля не является аспектом высшей различающей функции ума, он является избираемым трансцендентным механизмом конвертации экзистенции хаоса в ту же самую экзистенцию логоса. Таким образом, его задача – создать техническую, соответствующую своим видовым акциденциям возможность понятийного соединения в истину, то есть в то, что таковой почитается конкретным регионом сознания. Выбор в пустыне скучания определяется ситуацией разрыва гибридного предмета мышления и региона. В момент выбора скучания неспособный ничем компенсироваться паттерн бессмысленности отменяет все индульгенции, она снимает любые оправдания. Адвокатура в любой своей оправдывающей форме умирает институционально, оставляя сознание наедине с экзистенцией в её истинном образе смысловой исихии. Это свидетельствование экзистенцией региона можно определить как локальный Фрашегирд, как Страшный Суд, где сознание модификационным образом судится. На самом деле, судимо оно самим собой. Это самосуд, где оправдание единственно возможно только в процессе осознания. Создание прецедента анонимности определяет саму анонимность как потерю своего химерического чувства поэзиса. Это опустошение, воспринимаемое как богооставленность, хотя на самом деле, всё происходит наоборот, это оставление Господа, как того, Кто создал дар свободы в форме имманентного переживания красоты поэзиса. Симбионт заменяет имманентный аспект синтаксиса сфинкса нагуаля на индульгирующий логос, «стирая» сознание из возможностей продуктивного страдания в топологии его свидетельствования экзистенцией. При отказе от участия в эйдетической основе экзистенции, сознание «вьючного» становится в положение свидетельствуемого, но уже не экзистенцией, а симбионтом. В этой ситуации разум, говорящий через интуицию, через коллективное бессознательное, оказывается блокирован, но не настолько, чтобы не внушать паттерну сознания вытесняемый на периферию региона экзистенциальный ужас. Всё то, что не было пережито в скучании, никуда не девается, оно создаёт фрустрирующие, вытесняемые шизоидные «проскальзывания», оставаясь, как раковые каверны, в качестве массива ксеносубстанционального окормления. Паразит кормится не только массовым ужасом, творимым любым генеральным «вьючным» или частными страданиями своих жертв; он рассматривает любой тип своих реципиентных носителей как свой трофей. В природе хищники не сентиментальны, но, когда речь идёт о метафизических хищниках, они используют синдром эмоциональной эмоциональности для прикрытия своей аннексии и введения своего донора в состояние хронического бесчувствия. Ксеноморф «видит» своего носителя его же собственными, но им же модифицированными глазами, как часть пищевого ареала или в качестве завершённого объекта питания; он кормится, в том числе, и его фрустрационными патологиями, расщепляя его сознание вплоть до завершённого состояния куклы. Эта инфернальная престидижитация является естественной симбиотической стратегией выживания через аннексию того, на что паразит изначально, будучи онтологически внесубъектным, вне сущностным, не имел права, а не имел он прав на субъектную топологию, на историчность своей исходно суррогатной памяти. Таким образом, симбиотическая «личинка» обретает нечто для себя беспрецедентное – документальный протокол истории болезни своего носителя, она становится искомой исторической формой памяти самого симбионта. Симбионт стремится принять на себя антропоморфную идентичность, полностью завладевая всей операционной свободой «вьючного». Это не страх, потому что страх сознание испытывает только перед химерой, перед возможностями ужаса скучания, то есть перед бытием вне поэзиса. Но страх перед – это не страх внутри. Страх внутри пустыни невозможен по причине того, что сам страх феноменологически всё-таки доступен рефлексии; собственно, это и определяется как мужество; он может и, по сути, должен быть откалиброван понятийным образом. Утраченный смысл должен быть восстановлен во всей своей поэтической сущности эйдоса, а значит - в поэзисе своей субстанциональной симметрии. Если страх не справляется, а, как правило, он не справляется по причине своего профанического отсутствия, то в игру входит скучание. Сама феноменология ужаса не позволяет производить никакие коррелирующие дефиниции сознания. Ужас феноменологически пролонгируется зверем нагуаля как проводником хаоса; страх, в свою очередь, является чисто антропогенной акциденцией сознания, потому что содержит в себе потенциал определения меры самого себя, дисциплинарно контролируемой экстремальной рефлексией. Истинный ужас богооставленности, который переживается паттерном снова и снова, — это ужас потери поэзиса, это неописуемое скучание по его красоте. Причём, наведённая иллюзия такова, что сознание видит эту трагедию не в плане истинного оставления им самим Творца, а, наоборот, ему видится, что Творец «изблевал» антропогенный регион из уст своих. По сути, паттерн находится в состоянии хронического прессинга в силу необходимости поддерживать баланс страха и ужаса. Квазихимера создаёт постоянные предпосылки обрушения этого баланса, потому что этот механизм позволяет ей подпитываться энергией паттерна сознания; этот зазор, проскальзывание, является идеальным местом расположения органа ротовой коннектации хищника со своей жертвой, иначе говоря – это место «подсоса» химеры. Но есть то, что паразит не переносит, — это контролируемый страх, который обычно называется мужеством. В положении частного страдания возможны риски того, что естественные для антропогенного вида мужество и самопожертвование - все эти парадигмы могут замениться на истероидную агрессивность. В случае генерализованных «вьючных» палачей (то есть в ситуации достижения нагуалем инфернально «придонного» видового горизонта) квазихимера устанавливает для них постоянный и уже не рефлексируемый ими режим шизоидно одержимого сознания, имитирующего пассионарность и свободную волю в виде волюнтаризма и тайных перверсий. 
В этом контексте внутренняя дисциплина, духовная аскеза, христианское смирение сменяется фатальной угодливой покорностью. Чувство сострадания, склонность к эмпатии умирают, и на их месте рождается сентиментальность, всегда прикрывавшая своей маской равнодушие. Эйдетическая химера заставляет паттерн сознания делать для него самого нечто невозможное, контролировать не страх, а свой ужас, поэтому в «бусидо» ужас контролируется с помощью другого ужаса. Ограничение тотального ужаса его спекулятивным аспектом создаёт границы приоритетности самого ужасного. Создание границ приоритетного ужаса и удерживание этих границ вплоть до исчерпывания их смыслов (а терминалы при этом сохраняют свой внутриграничный смысл даже в ситуации потери сознанием поэзиса), определяется как смысл дисциплинарной практики «бусидо». Спекулятивные страхи вытесняются скучанием как тем, что обладает приоритетной автаркией ужаса, вызываемым собственным положением вне поэзиса, то есть суггестивным скучанием по красоте потерянной свободы. Существует качественная разница в топологии суггестии ужасного. Когда сознание имеет дело с эйдетически избранной онтологией ужаса, оно может опираться на скрытое в пустоте присутствие экзистенции, но не просто экзистенции, потому что на неё опирается индульгирующим образом и симбионт, а на интеллигентный аспект экзистенции. Интеллигентная экзистенция не создаёт детерминированной формы давления, она не принуждает к выбору себя, как это всегда делает и будет делать инферно. Сама институциональность пустыни скучания формировалась таким образом, потому что она должна гарантировать отсутствие внешних искажений, исключая возможность какого - либо аберративного внушения, влияния или давления. Выбор сознания осуществляется в стерильных инжиниринговых условиях, исходя исключительно из аутентичной, то есть подлинной, суммации всего предметного содержания своего поэзиса. Этот процесс можно истолковывать как производство синтаксического «сечения» нити сознания сфинкса нагуаля. Протокол субстанционального сопровождения условной процессуальности выбора определяет отношение акта свидетельствования сознания со стороны экзистенции как остающегося абсолютно дистанцированным от самого свидетельствующего аспекта, то есть как производящегося в ситуации абсолютного невмешательства. В состоянии скучания для вмещаемого антропогенного сознания экзистенция становится абстрактным фактором, но эта односторонняя форма абстрактности не затрагивает самого учёта экзистенцией всей метафизики происходящего в суггестии. Скучание как состояние ужаса не имеет операционного отношения к самому протоколу свидетельствования, а вызывается исключительно казуальностью самой ситуации размещения в пустыне. В ситуации избирания инферно у сознания появляется «всадник», и так как ужас перед своим избранным хозяином имеет визуальные доказательства его присутствия, он переживается предметным и конкретным образом. Эта наглядность присутствия колонии создаёт парадокс в виде естественной мотивации бегства от неё, но бегство оказывается уже перехваченным симбионтом. Это бегство не к Фавору, а к анестезии, к беспамятству, а «из беспамятства в печь», как сказал поэт [40].
Феноменология того, что истолковывается как страх Божий, для «вьючного» представляется тем, что либо не существует, либо истолковываются как то, что будет иметь последствия ещё нескоро. При ситуации отложенного выбора, то есть, по сути, при манихейском выборе, происходит перекрёстное опыление ментальности антропогенного сознания. В состоянии относительного покоя, при отсутствии внятия давлению механического присутствия симбионта, «вьючный» регион может испытывать страх Божий как следствие загнанного во фрустрацию ужаса перед хозяином, но как только колонизированный регион вновь принуждается к особым формам внимательности, то есть паттерн сознания попадает под привычный для себя прессинг, происходит мгновенная переадресация тестовой эмоциональной программы. Здесь эмоции находят уже не имена собственные, а хозяйственные номерные номиналы симбиотического регистра. Правда, мифология обладает таким свойством как наречение бесов именами личными, но на самом деле это не более чем специфическое антропоморфизирование всего, что присуще человеческому сознанию имманентно. Ужас начинает создавать шизоидное разделение сознания на синхронизированную дихотомию своего переживания одновременно и по отношению к эйдосу, и по отношению к инферно. На самом деле, подобная ситуация является «кубическим сантиметром шанса» сознания, как это упоминалось у К. Кастанеды [20].
Паритет субстанционально несовместимых альтернатив, субъектности и асубъектности, создаёт повод и причину размещающего разрешения этого конфликта в размежевающей нейтральности пустоты скучания. И здесь, конечно, всё зависит от истинных приоритетов конкретного региона. Выбор делается извне, то есть чисто технически, но, несмотря на обособленность самого места суггестии, само предметное основание выбора полностью имплицитно по своей природе. Пустынь делает разрыв в непрерывности субстанциональной топологии присутствия, где оно заканчивается, прежде всего, для самого себя. Но решение всегда основано на всей совокупной фонематической онтологии памяти, при существовании, конечно, областей свободы даже в случае полного симбиотического контроля всей имплицитности. Фактор случайности паразит не может предусмотреть, он не контролирует случайное, так как система колониального сознания полностью детерминирована и исключает любой фактор свободы для своих субструктур. Случайное для «легиона» исходит только от его антагонистов, из эйдоса, а чувство страха провоцируется самой химерой, так как страх не является помехой ужасу, и в подобных практиках он является «пуповиной» откачки энергии в колонию. Пустынная корреляция ужасов происходит через триггер, то есть через приведение сознания к однозначности. Смысл логики подобной квазиконвертации состоит в том, чтобы эти эмоциональные элементы сочетались по общему алгоритму химеры, то есть чисто механически, потому что никакого субстанционального интерферирования имён, присущих этим континуумам, произойти не может. В этом равновесии причина того, что перевернуть сознание в манихейском контексте не сложно - оно и так располагается в ситуации крайнего неравновесия. С одной стороны, «вокруг», хотя на самом деле внутри избирающего в пустыне, простирается эйдетическая пустынь неопределённых императивов, говоря иначе, инфинитезимальность топологии исихиальных возможностей со всеми сопутствующими болевыми рисками неопределённости поэзиса экзистенции скучания, с другой, - располагается привлекательная осязаемость, то есть определённость элементарных императивов инферно с его наглядной сенситивной доступностью и тактильной фактурностью. Определённая типология выбора является силовым противостоянием, напоминающим перетягивание каната, то есть, по сути, гибридной нити синтаксиса нагуаля. Это всегда принудительный искусственный контакт перекрёстного типа, где со стороны симбионта создаётся провокативный фактор давления, лишённый любого смысла, кроме для себя индульгирующего типа, иными словами, за исключением смысла инфернального окормления паразитарной структуры, которая питается этим искусственным конфликтом, точнее самой его искусственностью. Антропогенная природа неизбежно воспринимается и при определённых условиях аберративности сознания, может стать кормовой базой квазихимеры. Игры на создании предпосылок иррациональности страха и ужаса держат защитную систему сознание приоткрытой для окормления. Поэтому оккупированный регион, находясь под постоянным симбиотическим давлением, должен найти свою пищевую цепочку для восполнения энергетических потерь. Он болевым образом принуждается либо к использованию только своих ресурсов, то есть к замыканию симбионта исключительно на себе, что является единственным «нормальным» протоколом избавления от его присутствия, либо он начинает стремиться получать постоянную энергетическую компенсацию извне. Для этого аннексированное сознание должно вовлечь в круг страдания как можно больше других региональных паттернов. И оно их находит, делая карьеру, создавая пищевую цепочку из своих подчинённых, своих близких и не своих дальних, без разбора, потому что в состоянии симбиотического управления разницы между своими и чужими уже не существует. Существо под тотальным ксеноморфологическим контролем, по сути, уже Цахес [23], оно принадлежит к антропогенному виду только номинально, по техническим протоколам, то есть юридически. При любом своём положении, квазихимера остаётся на самом верху пищевой цепи, а паттерн «вьючного» вынуждается всеми силами карабкаться «наверх», для улучшения своей кормовой базы. Здесь начинает работать принцип домино, цепочка падений начинает создавать пищевую цепь питания химеры. Ницшеанская воля к власти, обеспечивающая максимальную интенсивность окормления через истечение крови, через гаввах, является самым точным определением симбиотической мотивации антропогенного сознания. Сознание иной природы, иных идеалов, отрицающих эйдетические принципы гибридизации химеры сознания, само антропогенное присутствие, оставшееся верным первичному договору с Творцом, воспринимается квазигибридным паттерном как иной вид, как не люди. И это для мутанта вполне логично и оправдано. Сентиментальность, особенно слезливая сентиментальность, на самом деле всегда является реакцией по своему поводу. Сентиментальность можно определить как адаптивную реакцию квазихимеры. Симбионт нередко использует такой феномен как слезливую форму выражения своей сентиментальности. Это, вполне искренне переживаемое чувство, сопровождает определённый тип генерализированного «вьючного» (там существует своя типология) при выражении любви электората, что является имитацией слёзного дара сострадания и со радования миру святыми. Слёзный дар — это выражение великой благодати праведника, которым он делится с миром, определяя его таким образом как апофатическую форму поэзиса, как спасительную красоту. Реакции сентиментальной слезливости провоцируются симбионтом исключительно для адаптации, но не только: паразит проводит профилактические работы с аннексированной топологией, создавая постоянный фантомный образ сохранной антропогенности у того, кто остаётся человеком чисто технически, по своим стёртым соматическим протоколам. Сентиментальность — это не чувство, а эмоция, потому что она направлена фиктивно, то есть не на демонстрируемый объект квазипереживаний, хотя само «вьючное» именно так себе и представляет. Этот паттерн направлен исключительно центробежным образом, то есть на себя, на сам психопатологический регион генерализированного «вьючного». Это его способ растрогаться от своей генеральной роли. Поэтому сентиментальность является формой истероидной эмоциональной аффектации при включении симбионтом рефлексии как реакции на самого себя. Иначе говоря, — это форма самовосхище;ния от переживания чувства восторга от себя, точнее, от того факта, что «вьючное» вдруг обнаружило в себе способность вообще что - то чувствовать. Факт подачи симбионтом модифицированной им эмоции, по сути, всегда действует на психопата ошеломляющим образом. Эта избыточная эмоциональность потрясает «вьючное» до такой степени, что оно уже не способно понять интенциональную направленность своей эмоции, как тестирующей свой собственный адрес, причём тестирующей его аутопатогенным образом, в ксеноморфологическом мотивационном модусе завершённой тавтологии. Мимикрия под антропогенные чувства необходима симбионту для того, чтобы выглядеть «ритуальным» образом легитимно, чтобы «вьючное» сохранило основные паттерны необходимых реакций. Квазихимера провокативным образом заставляет паттерн сознания делать для него самого нечто почти невозможное - контролировать свой ужас с помощью другого ужаса. Истероидность, как ещё одно известное выразительное средство, служит паразиту для имитации эмоциональной аффективности переживаний, для демонстрации способности к неравнодушию, к сильным чувствам. Так как ужас перед своим истинным хозяином имеет визуальные доказательства в виде «бича» боли, он предметен и конкретен, а страх Божий - это для антропогенного сознания вопрос метафизической гипотетичности, эта та вероятность, которая либо исчезающе мала, либо сомнительна, а если и признаётся, то как то, что будет, свершится ещё нескоро, и, вообще, шёпот симбионта навевает анестезийную концепцию такого успокоительного чувства, что там вообще никого нет. Он должен получать постоянную энергетическую компенсацию. Для этого регион должен создать, по удачному выражению на одной из лекций П.П. Глоба, прочитанных им в Петербурге в 90 – е, «вагонетку ужаса»; он должен вовлечь в круг страдания всё больше и больше других сознаний. И он их находит, делая карьеру, создавая пищевую цепочку из своих подчинённых, своих близких и не своих дальних, без разбора. При любом раскладе квазихимера остаётся на самом верху пищевой цепи, а инфицированный регион вынуждается всеми силами карабкаться «наверх», для улучшения своей кормовой базы; это в симбиотическом синтаксисе это определяется успешностью. Начинает работать принцип падающего домино, цепочка падений начинает создавать пищевую цепь питания химеры. Гибридный паттерн сознания со своей расколотой, глубоко диссоциативной природой испытывает не только постоянный латентный ужас, он не только охотится на других, по логике химеры, он должен быть стимулирован и поощрён социальными благами, карьерой и тому подобными прелестями. Но самый сильный наркотик, стимул для любого раба, слуги, — это желание стать господином, это стремление к власти. Воля к власти помогает гибридному паттерну воспринимать свою видовую трансформацию, свою дегенерацию и, как следствие, упрощение своей внутренней структуры как норму, причём эталонную норму, как идеал. Сознание иной природы, иных идеалов, отрицающих химеру, антропогенное присутствие, оставшиеся верными первичному договору, воспринимается гибридным паттерном как иной вид, как не люди. И это для мутанта вполне логично и оправдано. Условно «нормальный» субъектный регион вызывает у гибридной модификации сознания ненависть, потому что ненависть вызывается не тем, что отрицается, нередко сознание вынуждено отрицать свои возможности как неэтичные, или технически невозможные, или просто как не имеющие для него смысла, и при этом о ненависти как таковой речь может вообще не идти. Ненависть вызывается для себя невозможным, но желанным. Так чувства хозяина «легиона» определяются тем, что он лишён эсхатологии. Его хозяин смертен, и поэтому смертен сам «легион». Ариман не может предоставить своим креатурам возможность бесконечного окормления. Это естественный механизм психической компенсации, вытеснения и проецирования, переноса ненависти к самому себе на других, механизм рефлексии вовне. Экстраполяция ненависти помогает квазигибридному паттерну, во-первых, блокировать, хотя бы временно, свои собственные суицидальные переживания, во-вторых, оправдать эмоционально негативную структуру коммуникаций с другими. Система распознавания «свой» – «чужой» переходит с чисто ментального уровня на предметный план реальных контактов. Но в задачу этих текстов не входит рассматривание возможных сценариев и сюжетов, отражающих фатальные личностные психологические последствия для сознания его договора с квазихимерой. Здесь рассматривается анатомия возможных связей, коммуникативная система паттерна сознания и его химеры нагуаля, проводника в хаос, связь антропогенного лика с его же метемпсихическим основанием в иконологии зверя, в её условно нормальной и патогенной ипостаси. К слову, данная монография, впрочем, как и любая другая, независимо от автора и от своей «толщины», от своих ёмкостных характеристик, всегда будет предварительной аналитикой. Это конкретное логическое исследование сможет раскрыть, если вообще сможет, лишь немногие аспекты того, к чему антропогенный регион сможет прийти, и, главное, каким образом он вообще, что – то сможет сделать. Эта тема, в частности, и о человеческих рисках, о том, как и, главное, через что осуществляется механизм захвата психоэмоциональной природы видового паттерна человека, его сознания, как работают паразитарные механизмы гибридного типа.
«Вагонетка ужаса» — это аттракцион, где участники уже ничем не могут управлять, потому что подобная ситуация является управляемой извне. Клиенты «аттракциона» оказываются в развлекательном контексте своей суицидальности, и, если брать исторический контекст, то это определение трагического фатума, где движение только нарастает по экспоненте, и за каждым поворотом вагона игрок встречает всё более и более ужасные вещи. Это понятная ситуация, где участник не может остановить свою вагонетку, он может только либо молчать от ужаса, либо от него же кричать. Нечто подобное происходит при развитии химер квазигибридного типа, как только эти ужасы для реципиента уже перестают восприниматься виртуальными. Договор Фауста с квазихимерой — это всегда добровольно инициированный акт. В любой своей форме это приглашение. Сон разума действительно порождает чудовищ. Ф. Гойя это прекрасно понимал, видя и фиксируя в своих «Капричос» все ужасы французской и инквизиционной оккупации своей Испании. Любая подобная аннексия, по самой своей сути, является проявлением инфернальной химеры. Это всегда, в той или иной мере, двоевластие. Говоря иначе, — это процесс приведения личности к диссоциативному состоянию расщепления единого региона её сознания.