Феноменология химеры. Глава 30

Глава 30. Феноменология виртуальности. Приглашение лярвы. Ловушка элементарности. Бегство Фауста. Феноменология механической химеры в аспекте её квазиперсонификативности. Ипостасность и маскарадность. Квазиперсонификативность паразитарной химеры как причина фундаментального диссоциативного генезиса, лежащего в своей явной и скрытой форме в основе всех клинических медицинских проблем психологии и психиатрии. Понятия метаморфоза и претворения в едином контексте антропогенных эсхатологических чаяний. 

Свобода в ситуации поэзиса всегда аутентична и однозначна, она носит подлинный характер реальности, потому что реальное — это однозначно подлинное, то есть то, что ни в коем случае не способно стать иным. Свобода в субъективных аспектах времени всегда виртуальна, то есть она так же подлинна, но её аутентичность не является однозначностью; она сама по себе виртуальна и поэтому носит фиктивный характер. Таким образом, во времени свобода является аутентичной, подлинной, однозначной фикцией - она истинным образом виртуальна. Образы виртуальности спекулятивны, а значит, могут обладать взаимоисключающими конъюнктурными значениями. Именно виртуальность свободы определяет её субъектную топологию как то, что реализуется в химерическом алгоритме суггестии скучания. Пустынь подсознания является местом, где свобода разворачивает свою абсолютную интеллигентную пространственность места. Что, в свою очередь, означает расширение феноменологии её виртуальных значений; иначе говоря, её гарантий предоставления экзистенцией всех возможностей понятийной смысловой избирательности - от элементарной понятийной мотивации индульгирования до максимальных смысловых операционных возможностей, ресурсного обеспечения первого эйдетического горизонта бинарного разума. По сути, «сумеречная» суггестия пустыни скучания, где само скучание как состояние и есть скрытый методологический аспект обеспечения этого доступа к интеллигентным основаниям экзистенции, то есть к субипостасному «шву» Софии, к её инжиниринговой нейтральности, в свою очередь, обеспечивающей абсолютный смысловой максимум технического доступа ко всему реестру знаковых указаний на любые смыслы. Это является смыслом самих смыслов, смыслом виртуальности самой экзистенции как механизма, предоставляющего полный спектр услуг, где никакое сознание никогда не будет находиться в положении недостаточности данных, в ситуации, когда его запросы смогут превысить предоставляемые значения и любую экзистенциальную конъюнктуру. Именно свобода является смыслом бытия – того, что в конечном итоге должно её, эту форму свободы, преодолеть как фикции. Сама эта фиктивность в контексте возможностей своей химерической метаморфологии определяет уязвимости и риски обладания свободой как виртуальным феноменом, способным реализовывать стратегию вервольфа, перевёртыша, что в конечном итоге всегда приводит к патологизации сознания, к скрытой или явной форме диссоциативного расстройства, в основе которого лежит одно и то же - смена ключевого нагуаля и превращение сфинкса в сочленённо - механическое чудовище, осуществляющее антропофагическую стратегию ксеноморфа. Для сознания, как паразитарного носителя, это естественным образом формирует логику суицидального бытия. Именно неизбежная виртуальность свободы определяет диссоциативные риски сознания как того, что легко способно создать искусственный гибрид чудовищной химеры без различения виртуальности её ликов. Свобода теряет свой смысл в двух случаях: либо когда она уже используется как носитель фиктивной личности, то есть находится в ситуации принуждения к присутствию квазисубъективного паразита или в положении его добровольного приглашения, либо в противоположной фазе преодоления экзистенции, в технически, протокольным образом неисповедимом претворении антропогенной эйдетической химеры в свете Фавора. Здесь необходимо понимание инжиниринговой разницы между механизмом, определяемым канонически соборно как претворение самой процессуальной логики, стоящей за столь же классическим, но при этом носящим более светский характер термином метаморфоза. Дефинирование этих понятий необходимо потому, что они определяют один и тот же процесс, одну и ту же эсхатологическую логику спасения, но презентуемую в своих различных хронологических фазах. Метаморфизм определяет положение сознания в цензурирующих константах времени, в ситуации эйдетической гибридизации химеры своего сознания, а претворение - это итоговый аспект метаморфизации, который означает собой возникновение однозначной, технически необратимой трансмодуляции самой химерической обратимости сфинкса нагуаля, как уже преодолённой именно осуществлённым процессуальным актом спасения именем самого себя и других в единственно возможном континууме самого спасения, то есть во времени. Других, уже никогда не смогущих стать иными, метафизически ксеноморфными по отношению к самому спасённому.
Квазигибрид всегда пытается найти пути своего окормления, ищет ключ для подсоса, ищет инфернальную пуповину к структуре паттерна, и здесь надо напомнить, уточнить, что вход возможен только на уровне ментальных программ. Физически геном паттерна защищён мощнейшими механизмами эволюции. Но ментальная сфера рефлексии паттерна, в отличие от соматики, обладает гораздо большей вариативностью.
Поэтому гибрид использует это качество подвижности для прокачки в сознание паттерна своих концепций. Уровень концептуальной сложности подбирается строго индивидуально. Это потом, если процесс вживления ментального имплантата пройдёт нормально, паттерн постепенно будет приведён к состоянию интеллектуальной и личностной унификации, к стиранию. Возможности гибрида по взлому ментального генома паттерна очень разнообразны. Здесь надо отдать должное миллионам лет существования гибридных химер. Работают они изощрённо. Прежде всего, любой ксеноморф должен позаботиться об анестезии, блокировке киллерных ментальных моделей, заложенных в основу системы безопасности бинарного логоса. Киллерные для гибрида модули — это, прежде всего, то, что определяется как традиционные ценности. Эти структуры покоятся на национальных традициях каждого народа. На их основу, в норме, нанизываются менее масштабные, но не менее значимые аспекты морали семейного и личностного типа.
Взлом начинается с внедрения ментального вируса манихейского типа. Сначала гибридная химера должна создать предпосылки для внедрения интернациональной инфекции. Это может быть любая концепция универсальных, якобы «всечеловеческих» ценностей, принципиально игнорирующая национальное своеобразие, традиции бытового и семейного уклада жизни. Сейчас данный штамм прикрыт понятием «либерализма». Мы даже не будем пытаться расшифровывать его геном - настолько очевиден его разрушительный смысл: имеющий глаза да увидит. Эта модель снимает ментальный фильтр ума, то есть способность паттерна сознания к этическому различению и следованию поведенческим парадигмам своего рода. Эта программа работает на уровне рефлексии и питается из интеллектуального массива данных. Интеллектуальный массив по своей технической природе внеэтичен: он является номинальным реестром, экстенсивным набором концептуальных и локальных данных, создающих предпосылки для осуществления основной комбинаторной функции рассудка, являющегося конструктором понятий. Рассудок создаёт обновления композиционных решений того, что было создано до него и, главное, вне него. По своей сути он является просто хранилищем данных и концепций. Но в итоге именно на этом абстрактном уровне запускается программа, которая должна стать убийцей охранных «киллерных» систем рассудка. Она должна снять защиту с паттерна регионального сознания на уровне идеалов его суперэтнической идентификации, потом, уменьшая масштаб ментальной сетки, квазихимера доходит до профанации родовых императивов и обесценивания самой институциональности семьи. Квазигибрид движется по пентаде разума, конечно, никогда не доходя до её ипостасных значений. То, что для эйдоса является его ипостасным присутствием, для инферно является маской, потому что паразитарное присутствие не нуждается в таком институте, как ипостась. Напротив, неблаго технически отрицает любое своё ипостасирование как то, что так или иначе всё равно будет представлять его истинную хищническую паразитарную природу антропофага. Паразитарная стратегия может быть определена как альтернативная ипостасированию маскарадность. Ипостасирование не меняет сущность представленного в себе, будучи терапевтическим, адаптивным способом своей явленности как презентации своей сущности, что для паразитарной колонии, для «легиона», было бы пищевой катастрофой. Общеизвестно, что дело доходит уже даже не до уничтожения семьи как институционального идеала, а до перепрограммирования основополагающих гендерных стандартов. В итоге гибридная химера заменяет маргинальному сознанию всё. Любой маргинал мечтает получить то, что сам не в состоянии определить в своей жизни, - смысловые границы. Поэтому он инстинктивно будет испытывать благодарность к тому, что их за него создаст. И квазихимера их создаёт: она даёт правила поведения, устав, создаёт поведенческий профиль для тех, кто сам это сделать не способен. Здесь лежат корни, онтологические основания, истинная причина власти любого инфернального авторитета. Тем, кто сам, в силу ограниченных возможностей, не способен разобраться в своём бытии, он создаёт псевдосемью, институционально заменяя инфантильному сознанию отца, заменяя собой мать. Квазигибрид играет ту же роль, что и определённая категория отцов, стараясь занять предельно авторитарную позицию, определяющую для ребёнка всё, снимающую с него ответственность за свой выбор. Цена всегда одна и та же — это потеря Богом данной свободы. Целью любой социальной суггестии является создание модели фиктивной паттернализации, формирующей образ псевдоопеки со стороны синтетического ментального конструкта, т.е. самой гибридной химеры, повторимся, стремящейся заменить собой семью любому своему реципиенту. Образ семьи снимает защиту, он создаёт идеальные условия для создания мотивации своего пищевого жертвоприношения.  Любая квазигибридная программа паразитарна по самой своей природе. Она использует разрыв единого дионисийского поля нагуаля для создания своего плацдарма. Она модификационным образом наследует двойственность природы, естественную химеричность Диониса, его способность к трансформации, к переходам из метафизического к синхронизированному аспекту своего физического бытия, осуществляющемуся при сохранении условий своего гомеостаза, своей целостности, свойственной любой эйдетической химере. Это поле «легион» использует, наоборот, для разрыва мифологенного шаблона нагуаля, на блокирование его компонентов, которые, по сути, становятся изолятами.
С одной стороны, паразит уничтожает иммунную систему суперэтноса. На расовом, этническом уровне — это процесс космополитизации через прививание номинальной общечеловечности, то есть уничтожения истоков национальной эстетики, хранящей иконологию самой красоты. С другой стороны, химера стремится восстановить утраченные связи через подмену поруганной ею культуры, духовного синтеза, своим вариантом синтеза, имплантатом идеологических «стяжек». Гибридная химера создаёт иллюзию синтеза, единства на основе собственного толкования моральных парадигм. Чаще всего это гибридное, механическое соединение идеалов, абсолютно чуждых корневым, расовым императивам. Это иные культуры, точнее, версии их деградированной национальной парадигмы. Патогенная химера везде плодит собственные механические подобия. Основа её выживания, основной принцип её бытия — это принцип безальтернативной тавтологии на уровне механического клиширования самой себя, поначалу безотносительно масштаба этого клиширования. Это развитие формального количественного аспекта своей структуры, предельная унификация и единообразие всего, что входит в её сферу влияния. Видовое творческое разнообразие воспринимается паразитом, его «киллерной» защитной системой как свобода, а свобода как форма эйдетической красоты, как интеллигентный поэзис, квазихимерой уничтожается на корню. Масштабная сетка процессов работы этого гилетического «факса» времени, для самой квазихимеры не имеет никакого значения. На первых порах масштаб оккупируемого региона не играет самостоятельной роли, хотя очевидно, что при интеграции химеры в «ткань» ментальной структуры паттерна сознания паразит предпочитает «перспективные» для себя возможности субъектной топологии. Удар приходится по возможностям причастности рассудка к исходной пентаде разума. Это происходит через модификацию рассудочного механизма апробирования смысловой симметрии. Но, естественно, это внедрение становится возможным только при условии соблюдения режима анонимности своего присутствия, при правильной, то есть незаметной работе механизмов «почкования», засевания симбионтом аннексируемой им территории, потому что он всеми силами будет стремиться к тотальному контролю сознания, а это невозможно без корреляции всего фонематического массива региональных данных. По сути — это процесс ксеноморфологического «переписывания» фонематической программы памяти региона, приводящий к запуску развития «кисты». При его игнорировании или попущении он, как и положено метастазам, масштабируется, растёт, выстраивается автоматически, в силу механической логики формирования самого импланта этого типа. Сознание должно выбирать на уровне имманентно присущей ему интеллектуальной свободы. Рефлексия отделяет то, что паттерн сознания считает своим, от того, что ему чуждо. Квазихимере гибридного типа чужд синтез, поэтому она создаёт не трансформеров, в пищевом аспекте ничего для неё не дающих, а метаморфов, готовых к употреблению. Но только подобный метаморфизм проходит на уровне чудовищного, по сути, механического сочетания чужеродных друг другу концепций и компонентов. Квазигибрид, на самом деле, использует изначальную дискретную природу логоса, её развитие, экспликацию на уровне формирования рефлексии, которая, в свою очередь, способна в своём поиске комбинировать любые ментальные компоненты на первичном механическом уровне. Искусство комбинаторики — это подлинное призвание рефлексии, но это естественное состояние производящей логики симбионт превращает в свой любимый эстетический стиль стимпанка. В условной норме эта поисковая деятельность рефлексии, её интеллектуальный запрос — вещь абсолютно естественная. Но так как любой поиск, по сути, является формой охоты, то, как и на любой охоте, возможны аберративные случайности. Поэтому для определения того, что найдено, и существует механизм отсылки по ипостасям пентады, реверсивная рефлексия, механизм которой, насколько это было возможно, уже рассматривался ранее. Квазигибрид позволяет региональному паттерну, его интеллектуальному функционалу, найти то, что ему, гибриду, нужно. Это манихейская концепция принципиальной индифферентности к проблемам морали. Квазихимера делает шахматный ход: она не отрицает те механизмы, которые паттерн на суггестивном уровне бессознательного считает охранными, она просто игнорирует их без попыток опровержения. Постепенно сознание привыкает к особому виду анестезии, который можно определить как нравственный комфорт. Что такое «хорошо», что такое «плохо», решает за субъектность паразит. Как частный случай, далеко не исчерпывающий всё живописное многообразие данного феномена, можно вспомнить то, что в определённых кругах называется партийной дисциплиной. Совесть, эмоциональная рефлексия и идеальная мотивация, в этой ситуации умирают. Ментальные модели индифферентности, равнодушия, пассивного или, напротив, активного отчуждения от всего, что вызывает чувство эмпатии, создают свою привычку к определённой специфической форме стабильности, иными словами, привычку к равнодушию. Они программируют интеллект и рассудок, делая их инструментами селективного отбора понятий, навязанных химерой. Одновременно формируется новый идеал манихейского типа, где понятия блага и неблага становятся просто идеологическими инструментами манипулирования. Этот процесс происходит незаметно, без драм и эксцессов на поверхностном уровне сознания паттерна. Предлагая эмоционально комфортный квазивыбор, гибрид формирует у регионального паттерна потребность в закреплении этого рефлекса лояльности себе на уровне эмоционального подкрепления. Паттерн сознания оказывается в ситуации наркотической зависимости от своей потребности в любой ценой гарантированном будущем. Это состояние можно определить как зависимость от своей психологической склонности к постоянному ментальному подтверждению «успешности», повторению комфортного эмоционального стандарта бытия. Но механизмы анестезии не могут останавливаться только на ментальном уровне. Рефлексия слишком изменчива, чтобы гибрид мог опираться только на неё, здесь требуется более фундаментальный подход. И гибрид его демонстрирует: он модифицирует самый главный механизм адаптации, сохранности гомеостаза, целостности паттерна. Он вторгается в святая святых - в реверсивный процесс кодификации ментальных понятий на уровне интуиции и массива чувств. Можно сказать, что эти два процесса идут одновременно. То есть, одновременно с ключевым воздействием на интеллект паттерна, химера блокирует его реверсивные способности, создавая самоподпитывающуюся, автохтонную ментальную систему, которая работает в замкнутом, автоматическом цикле. Блокирование определённых ментальных синапсов в понятийной карте фравахара рождает у захваченного паттерна хроническое чувство ненависти по отношению ко всему, что не является патогенным гибридом. Это негативное переживание, смешиваясь с ужасом бессознательного понимания собственной катастрофы, становится основой мотивации паттерна. Сам паттерн воспринимает ненависть как проявление своей лояльности, любви. С момента вербовки паттерн сознания сам начинает создавать условия попадания как можно большего числа других паттернов в ловушку химеры. Его задача - всеми силами создавать невыносимые условия бытия для тех, кто определяется химерой как противник или потенциальный союзник, реципиент. Такие тяжёлые условия жизни, как нищета, крайняя форма бедности, отсутствие перспектив нормальной работы, образования, творческой самореализации, провоцируют невежество и страх будущего. А страх — это регион питания гибридной химеры. Как альтернативу тому, что она создаёт сама, химера предлагает защиту от этого страха, то есть, по сути, она предлагает абсурд, защиту от себя самой, что в перспективе фатально заменяет страх на ужас. Но ужас — не самое худшее; на самом деле давление экзистенциального, запредельного страха — это шанс соскочить с гибридной иглы. Но это, в лучшем случае, осознаётся позже, в худшем, сможет осуществиться только в печи. Говоря просто, идеал гибрида — это он сам.
Но, если приглядеться внимательнее, это оказывается не всегда так. Гибрид полностью лишён рассудка, зеркала, он полностью лишён рефлексии, способности обращаться к собственным корням, потому что их у него нет и быть не может. Любой аналитический подход выявляет подмену, использование чужеродных идеалов, парадигм, слегка подкрашенных дегенеративной трактовкой мифа национального патриотизма, в которой, по сути, нет и не может быть никаких расовых и национальных корней.
Антропогенное сознание обречено на выбор. Выбор, как мы предварительно выяснили, происходит на уровне первичного рефлексивного запроса, поиска в интеллектуальном массиве данных. Но всё обстоит не так линейно, существуют глубинные предпосылки поиска, предварительно обусловленная «вилка», варианты возможностей. Здесь, прежде всего, речь идёт о генетике паттерна сознания, о расовых стандартах унаследованного персонализированного образа любви, или говоря иначе, об объективации поэзиса, об отдельной огромной теме предпочтения той или иной культуры как системы образов, и о глубоко индивидуальных склонностях, носящих совершенно иррациональный характер, и здесь речь идёт уже о самом сакральном горизонте, об «имаго». Эти стандарты, при всей их субъективной уникальности, укоренены в родовых фравахарах второго слоя бинарной системы логоса. Они уходят своими корнями в массив бессознательного, в суггестию имперсонального конгломерата чувств, то есть в хаос. Если брать предельный уровень формирования сознания паттерна во всей его сложности, то, опять же, нам придётся вспомнить про феномен конвенциальности, как тотального, первичного и изначального уровня шельта монады, так и его событийной и фактологической развёртки во времени метемпсихоза. Поэтому, даже в, казалось бы, самом поверхностном аспекте рефлексивного поиска, задействуется целая иерархическая пирамида смыслов, эйдосов, то есть вся пентада.
Гибридная химера атакует буферные зоны структуры пентады, но действовать она может только на границах сфер. Принцип выживания любого вируса заключается в том, чтобы найти шов, стык, раздвоение. Сама рефлексия работает по своему базовому алгоритму многовариантности поиска. Вариативная дихотомия может быть определена как истинная природа рефлексии. Здесь паттерн подвергается массированной атаке концептуального свойства. Уровень сложности ментальных ошибок не имеет значения: химера тонко чувствует уровень развития интеллекта конкретного паттерна сознания и возможности рефлексии, обусловленные его генетическим опытом. На уровне усреднённого, заурядного сознания маргинала квазигибрид использует примитивные программы имплантации идеала «успешности». В большинстве случаев этого уровня вполне достаточно, так как паттерн сознания далеко не всегда может противопоставить этому давлению контраргументы и оказать серьёзное сопротивление подобным «ценностям», которые, на самом деле, он может искренне разделять. По сути, уже на первичном уровне происходит либо столкновение идеалов, либо возникает их резонанс. На более высоких уровнях развития интеллекта химера работает как обольститель концептуального свойства, как генератор «сверхценных» идей, обычно научного профиля, для очередного доктора Фауста. Здесь регион ловится на тайну, либо сугубо персонального свойства, либо на тайны, открываемые только «элитарному» кругу. Это уже зависит от неврологии и психосоматики конкретного субъекта сознания. И здесь мы касаемся важнейшей мотивационной сферы пентады, феноменологии самого понятия идеала.
Лабораторный гибрид, гомункулус, всегда пытается найти пути своего окормления. Он занят единственным делом - ищет асимметричный эмоциональный ключ для понятийного подсоса. Он осуществляет стратегию поиска уязвимостей и делает это с помощью пепельно – серого, мглистого, волглого «хоботка», постоянно находящегося в режиме поисковых флюксий. Этот феномен можно определить как инфернальную пуповину для потенциального «прободения» защитных механизмов региональной субъектности. Иначе этот щуп можно определить как полый, ротовой, трубчатый инструмент плацентарного подключения к структуре паттерна сознания, разрушающего себя изнутри, то есть, по сути, всегда приглашающего вампира переступить порог своего дома, в полном соответствии со средневековыми канонами создания своей доступности для инферно, ведь, как известно, иначе, без приглашения, суть договора с дьяволом, упырь зайти не сможет. И здесь надо напомнить, что вход возможен только на уровне ментальных программ. Физически геном паттерна защищён мощнейшими механизмами эволюции. Но ментальная сфера рефлексии рассудка, его атрибуция раздражения в фазе своей раздражимости, актуализированная определённым, а нередко и вовсе неопределённым, нераспознанным стимулом (здесь речь идёт о тестовых аспектах эмоциональности), в отличие от соматики, обладает гораздо большей вариативностью, зависимой от дискретной структуры самого рассудка.
Поэтому гибрид использует это качество подвижности для «прокачки» в сознание паттерна сознания своих концепций. Уровень концептуальной сложности окормляющего ментального импланта подбирается строго индивидуально. Это потом, если процесс вживления «якоря» пройдёт нормально, паттерн сознания «вьючного» в области своих представлений будет постепенно приведён к состоянию упрощения, то есть к интеллектуальной и личностной унификации, к полному, в итоге, стиранию. Возможности гибрида по взлому ментального генома сознания очень разнообразны. Здесь надо отдать должное миллионам лет существования самих синтетических химер. Работают они изощрённо. Прежде всего, любой ксеноморф должен позаботиться об анестезии своего присутствия, о блокировке киллерных ментальных моделей, заложенных в основу системы безопасности бинарного логоса. Киллерные модули — это, прежде всего, то, что называется традиционными ценностями. Эти структуры покоятся на национальных традициях каждого народа, каждого этноса. На них, как на свою основу, в норме, «нанизываются» менее масштабные, но не менее значимые аспекты морали семейного и личностного типа. Киллерная модель ментальной безопасности имеет пирамидальную структуру, что функционально вполне оправдано. На вершине находятся трансмифы величайших религий мира. Мифологемная семантика идентична региональной топологии, так как любой субъектный регион, прежде всего, является региональным воплощением своего мифа. Границы субъектности определяются терминалом мифа предназначения. Это подвижные, скользящие величины, чьё смысловое операционное протяжение имеет полную корреляцию с ёмкостными характеристиками представлений. Вся пирамида в своей основе защищает и, одновременно, опирается на своего подопечного, на генетический код, хранящий антропогенный шаблон самого вида, не позволяя появлению и запуску процессов мутаций типологического шельта.
Взлом защиты начинается с внедрения ментального вируса манихейского типа. Сначала гибридная химера должна создать предпосылки загрузки верифицированной смысловой инфекции. Это может быть любая концепция универсальных, «общечеловеческих» ценностей, принципиально игнорирующая национальное своеобразие, традиции бытового, семейного уклада жизни паттерна. Эта модель снимает ментальный фильтр, способность паттерна сознания к различению и следованию этическим парадигмам своего рода. Эта программа работает на уровне рефлексивного категоризирования и питается из интеллектуального массива данных рассудка. Маргинальное сознание мечтает получить то, что само оно не в состоянии определить в своей жизни, то есть смысловые границы. Поэтому оно инстинктивно будет испытывать благодарность к тому, что ему их за него создаст.
Аверс рефлексии переносит в интеллект паттерна уже модифицированную вирусную информацию, где понятия остаются, но их эмоциональная трактовка, основа - подменена. Интересно, что конгломерат чувств химера затронуть не может, это слишком глубокий и защищённый от неё уровень, но синаптический коллапс опознания понятий, снос системы их этической калибровки, маскируется эмоциональным сопровождением и переживанием правильности и правомерности происходящего. Вторичный эмоциональный реверс к массиву чувств, уже на уровне патологизации первичного реверса эмоций, воспринимается сознанием как одобрение со стороны базового феномена. Регион будет реверсифицировать свои эмоции до тех пор, пока химера не скажет: «достаточно», но этого она не скажет никогда. Мы видим бесконечный челночный процесс формирования у сознания квазичувственного конгломерата, имплантата, уже на уровне имитации первичного массива чувств. Это приводит к формированию у сознания псевдоэмоционального кокона такой плотности, что паттерн начинает воспринимать его как буквальный аналог своей чувственной сферы. Эмоции — это самая уязвимая часть пентады, они закольцовываются на уровне создания тавтологической структуры, обладающей, как и сама химера, абсолютным единообразием. Эмоции обращаются к привычным для них тестовым программам, но перенаправляются уже не к интуитивному конгломерату, а к имплантату, не замечая подмены. Этот процесс гибридной мимикрии на уровне интуиции не может вызвать ментальный конфликт. В силу того, что здесь задействованы не рефлексия и интеллект, а интуиция, точнее, качества её функциональных возможностей эмоциональной кодификации свёрнутых в массиве чувств ответов, сокрытых сигнатур из бессознательного. Неизбежный конфликт между истинным массивом чувств и их суррогатной моделью вызывает феномен, который называется фрустрацией. Феномен фрустрации состоит в том, что паттерн сознания обречён на автоматическое повторение эмоционального цикла без возможности выхода из него. Это рождает в его подсознании состояние бинарного шока. Первый аспект, которого проявляет себя как безусловное понимание на суггестивном уровне ловушки, второй уровень — пассивность и нежелание покидать квазигибридный топос, исходя из появления наркотической зависимости от гипнабельной повторяемости этих циклов, от привычки получать подтверждение их ожидаемой желанной предсказуемости. Фрустрационная дихотомия создаёт две топологии, где роль зверя нагуаля выполняет симбионт. Второй горизонт определяет сохранность критического разума, его способность проявлять свободу акщения; первый горизонт определяется полным сосредоточением на самой фрустрации. Это ситуация автоматического пролонгирования ситуативного эмоционального сценария, где сами эмоции продолжают свою тестовую работу, отправляя внимание по адресу субъектного расположения самого фрустрированного региона. Подобная топология фрустрации может определяться как историческая реконструкция. С помощью подобной исторической реконструкции симбионт гарантирует паттерну сознания его сохранение в условиях «вьючного». Само завьючивание происходит через этот тип реконструкции. Хроническое состояние этого фрустрационного комплекса, а по сути, эмоциональной петли собственного остановленного времени региона, замещает сугубое происходящее настоящее, заступающее из будущего времени. Таким образом, меняя прошлое в его фиктивном значении фрустрированного настоящего, на подлинное настоящее, которое оказывается таким образом не проживаемым, то есть не прожитым, и не актуализированным в просвете своей подлинности, это факсимильное настоящее в качестве энергии окормления переходит к симбионту и дальше по всей иерархической пищевой цепочке колонии. Потому что именно будущее в аспекте настоящего, заступающего в своё аутентичное настоящее, является самой лакомой добычей синтетической химеры.