Феноменология химеры. Глава 26

Глава 26. Ксеноморфологические статусы. Феноменология зла как невозможность любить. Энергематическая автохтонность как признак благих творений. Условия возникновения паразитарных форм. Феноменология квазитринитарности. Виды экстремальности. Теневые экстремальные компенсации зверя нагуаля. Дионисийские оправдания индульгирования. Химеризация химеры.

Но всё это происходит в эйдетическом контексте нормы, в естественной природе субстанциональности, где квазигибридный насильственный синтез логоса невозможен. Любая форма колонизации является насилием. В случае региональной аннексии ксеноморф, в силу законов времени, способен непосредственно участвовать в создании и удержании своей кормовой базы страданий, но подменить собой институциональность химеры он не может. Зло в своей стерильной форме суицидально: оно может сохраняться в своеобразном анабиозе, функционально сопоставимом с положением монад в «блаженности сна», но тут, конечно, ни о какой блаженности речи идти не может. Оно сохраняется, но не за счёт несуществующих в нём автохтонных аспектов (или, говоря иначе, энергемной независимой автогенерации), потому что индуцирование единственно возможного и естественно доступного для него чувства ненависти, которое способен эксплицировать симбионт, самоуничтожает сам источник, вне донора обращая этот мотив отрицания на себя. Хранит его «легион», поддерживая в форме стерильного знакового указания на его природу неактуализированного. Подобная неактуализация перманентной возможности избрания оставляет подобный знаковый сигул в состоянии внесубъектной нейтральности экзистенциального анабиоза, где он натурально спит вплоть до своего возможного запроса. Если подобный запрос создаёт юридический прецедент, то есть оформляется, сохраняясь определяемое техническим регламентом время, он тем самым статистически подтверждает себя как устойчивый мотив, который нашёл зверь антитотема, претворяя его в беса, извлекая его из хаоса уже как сигул возможного.
В своей автохтонности ксеноморф существует в трёх ипостасях. Он может существовать, либо исходно оставаясь в колониальном положении фрагмента, в нём же вынужденным образом пребывая (это ситуация, где окормление происходит по минимуму за счёт распределения в колониальном организме всего аннексированного «общака»), либо номинально «отпочковавшись» от основной массы, он проявляет себя в активной паразитарной фазе своей фиктивной автохтонности питания. Последним возможным вариантом является положение безвозвратного изгнания из своего «вьючного», когда ксеноморф теряет своё симбиотическое положение и отправляется в свой персональный ад, то есть к номинальному отторжению от колониальных «пайков», к одиночеству, потому что принцип колониального выживания «легиона» исключает поддержку неудачников, то есть тех, от которых произошло излечение. Иными словами, те, кто был правильно диагностирован и отчуждён от своих пищевых цепочек, коллективному бестиарию больше не нужны: они не способны доставлять «гаввах» в общий пищевой колониальный паттерн, поэтому, будучи изгнанными из своего окормляющего «тракта», они уже никогда не возвращаются в свою «материнскую» колонию, отправляясь в изоляцию персонального ада своей истинной природы. Как объекты, безальтернативно оставшиеся исключительно в своём собственном распоряжении, то есть в топологии выбора единственно доступных им чувств, - их путь лежит в состояние бесконечной ненависти к самим себе и, естественно, ко всему иному, особенно к тому, что явилось причиной потери паразитом еды. Здесь вполне уместно снова вспомнить вопрос старца Зосимы о том: «Что есть ад? — Страдание о том, что нельзя уже более любить» [24]. Здесь, у Ф.М. Достоевского, понятие невозможности можно истолковывать как неспособность. Если самим писателем невозможность трактуется как аспект происшедшего выбора - то есть как то, что обладает свободой избрания гипотетической альтернативы, - то неспособность в этом контексте означает медленную, но при этом необратимую психопатологическую рецессию «вьючного» к легиону.
Апостериорная область представлений симбионта может включать в себя его ангажированную у «вьючного» историчность в виде онтологии паразитирования, что обогащает его отрицательную комплиментарность экстенсивно, но уже никогда и ничего не сможет изменить в его квазибытии. Паразитарная природа определяется искусственным механическим соединением в инфернальной химере метафизических аспектов самого колониального единичного множества и физических адаптивных компонентов носителя. Зло исходно метафизично относительно всеобщности, включающей в себя и его самого как, в свою очередь, метафизическое относительно себя. Колониальная единичность, по сути, является единственностью, не имеющей альтернатив. Поэтому внутреннее колониальное тождество, единая топология колониального организма, определяет его как единственный существующий подобный вид индульгированной сущности. Не существует двух разных принципов паразитарности, и здесь не надо путать принципы, логику и типологию реализации этой логики. Существует множество шаблонов, формирующих единую паразитарную типологию, но все они объединяются одним единственным паразитарным основанием, одним системообразующим принципом, презентующим универсалию кардинального отсутствия у паразитов собственных, то есть имманентных энергематических источников. Иными словами, злом является всё то, что не способно автохтонно генерировать свой силовой потенциал из себя самого. Всё, что не способно к самостоятельному автономному бытию, является либо не способным к выживанию спекулятивно, то есть временно (например, по ограничению своего номинала длительности, что технически является преодолеваемым аспектом), либо оно обречено на летальную энтропию. Но то, что номинально не ограничено «видимыми» границами времени, иначе говоря, своего возраста, - как, например, вирусы, и не подвержено, как они же, доступным для отслеживания законам энтропии времени, и в то же время никогда не способно к самостоятельному бытию, неизбежно становится паразитом. Для имитации своего бытия в аспекте жизни паразитарный гибрид необходимым для себя образом должен демонстрировать своё участие в полноценной структуре пентады разума. Идеи, требующие индульгированной формы своего оправдания, должны иметь формальное логическое основание. Очевидный абсурд не должен смущать «вьючное», и симбионт заботится о том, чтобы логические формальности при развитии шизоидного основания были соблюдены. «Легион» копирует принцип триипостасности, формируя клиническую картину, где существует квазиотцовская ипостась самого Аримана, где обязательно должна ипостасно существовать квазимать - она же первая жена Адама, Лилит в качестве образа ипостасной ненависти, суицидального тотального отрицания. В персидской мифологии это демон Аза (анти – эйдос), превращающий в камень, умертвляющий всё [30]. Здесь можно воспользоваться античными аналогиями в виде Медузы – Горгоны. Для бытия во времени, где расположена кормовая база «легиона» и, соответственно, сама колония, попав в субстанциальную топологию времени и под его законы конечности, как в невозвратную для себя ловушку, ксеноморф использует метафизику алогического поля Диониса. Внесение паразитарных тенденций в мир природы позволяет «легиону» создавать физических носителей во времени; здесь речь идёт о вирусах и тому подобном реестре видов. Физические носители, подпавшие под колониальное влияние, создают соматическую основу проникновения в оформляющий их регион с помощью ментальных гностических паразитов влияния. Одна алогичность приводит к заселению другой, создавая для себя ключевую форму ментального приглашения, без которого паразит не может войти в «дом». Бинарная квазихимерическая система доступа работает для создания витальной основы своего бытия как бытия квазилогического. В этом принудительном парадоксе состоит патогенность гибрида, основанная на страсти к бытию, которая никогда не оставляла Аримана, несмотря на одновременную шизоидную ненависть к самому принципу бытия как бытия смыслового. Проблема зла заключается в том, что вне экзистенции оно существовать не может, что разделяет, но при этом ни разу не сближает его положение с благими творениями. Поэтому квазиотец безумен: его сознание расщеплено отрицанием необходимости им же генетически унаследованного стремления к утверждению бытия. По причине наличия этой неразрешимой дихотомии колониальный разум, в силу собственного свободного выбора, вынужден пребывать в глубочайшем шизофреническом расстройстве, механически сочетая в себе, в принципе, несочетаемое. Однако беспричинная милость Господа такова, что Он позволяет Своему отпавшему творению через его временный статус сохранять связь с экзистенцией, используя принцип имманентной свободы выбора как выбора экзистентного, то есть всегда и безальтернативно смыслового. «Легиону» позволено пребывать в ложной иллюзии (напомним, что есть и истинные иллюзии) осмысленности своего квазибытия, полагая его единственно правильным, а значит - единственно возможным. Это положение глубоко индульгированного сознания, сознания, поменявшего свой генезис, свой имманентный эйдетический код, то есть совесть, на стремление к власти, на страсть к власти как единственному техническому обеспечению эффективных режимов своего окормления. Именно об этом, и только об этом виде страсти к доминированию, писал, сам того не ведая, Ф. Ницше [31]. Он прекрасно описал логику бытия паразита, инфернальную основу его тотальной страсти к бесконечному окормлению с помощью власти, правда, не учитывая при этом тот непреложный факт, что время, ограничивая всё, что в нём расположено, всё, что ему принадлежит, неизбежно ограничивает и сроки самого окормления, включая в свои регламенты пищевую доступность любых ресурсов.
Время может оставаться инфинитезимальным только для тех, кто научился бытийствовать в пустыне своего скучания, то есть в монотонной субъектности времени, минуя или контролируя своё сохраняющееся положение в его субъективности. Область Диониса является царством информационных возможностей зверя, то есть топологией, где царит синтаксис чувств и их выраженных операционных характерологий, звериного этоса инстинктов. Поэтому симбионт объявляет именно инстинкты аспектом оправдания логоса и разума. Право на инстинкт — это проявление разумности. Но инстинктивная деятельность сама по себе может быть любой, в том числе носить совершенно неэтический (в рассудочном контексте понимания этики) характер: она не оправдывается нормами морали и не нуждается в них, впрочем, как и вся природа в её дионисийском целом. Понятие свободы подменяется свободой исключительно одного из ликов химеры, а именно образа зверя, причём эта подмена осуществляется в трактовке, полностью исключающей его геральдически идеальные, остающиеся с Эдема нетронутыми мифологические свойства. Исповедуя концепцию воли, игнорирующую наличие иконологии зверя, «легион» определяет свою свободу как свободу проявления воли к власти, как якобы имманентного видового инстинкта, исключая антропогенное равновесие химеры сознания и присущие ей эйдетические свойства, подавляя антропогенные правила меры, то есть этики.
Это ситуация, где этика заменяется понятием морали - понятия, максимально опущенного до произвольной конъюнктуры возможностей своего истолковывания. Мораль является понятием, способным конвертировать в себя смыслы этики в качестве исходных видовых парадигм, заменяемых на глубоко персонифицированные подходы любых, самых крайних форм субъективизации своих моральных принципов как принципов, исходно подверженных любым индульгированным, персонализированным и тем самым самооправданным поведенческим мотивам. Симбионт осуществляет подмену синтаксического переживания этичности понятием моральности, тем самым создавая квазилегитимную мотивацию оправдания своих действий по дезавуированию этики и её носителей - в первую очередь поэтов и пророков. Мораль является синтаксисом суггестии любого социального подсознания, тем идеальным инструментом уничтожения этики, который всегда используется суггестивной инквизицией неписаного договора о границах истины. Само понимание истины как нуждающейся в моральных ограничениях, при условии полного игнорирования этичности, остающейся в маргиналиях отчуждения, является легитимизацией инквизиционной практики сектантской логики поклонников усреднённых смысловых значений. Мораль определяется как конституирование истины по возможностям, где само условие бытия сугубо по наличным средствам исключает бытие вне интеллектуальных образовательных топологий. Что раскрывает смысл коллективной суггестии во всей глубине её этоса, во всей свойственной ей страсти к гарантиям интеллектуального комфорта. Здесь вообще необходимо отметить возможности аберрации, связанной с искусственным, селекционным обособлением интеллектуальности как контента, способного заменить собой интеллигентность как основу экзистенциальных рисков отчаяния от пребывания в пустыне своего скучания. Апеллирование исключительно к интеллекту определяет самую изощрённую ксеноморфологическую стратегию остановки субъективного развития через создание самого беспощадного аспекта паразитирования на знаниях, полученных путями экзистенциальных рисков.   
Тематическое поле нагуаля, хранителя химеры, существует для выживания в условиях
предельного давления экзистенции, крайней экстремальности, например, в ситуации повседневного хронического раздражения как естественной реакции сознания на его бытие во времени. Это можно определить как ситуацию жизни, точнее, ситуацию истолковывания бытия как жизни. Просвет между переживанием жизни и бытием определяет динамику самого пространства давления. Это просвет теневого «прочерка», потому что между бытием, не нуждающимся в оправдании, и жизнью как состоянием пребывания в определённом смысловом понятии логоса, расположен коммуникативный межсубстанциональный аспект химерической медиации. Основная функция химеры заключается в том, чтобы постоянно конвертировать свою межсубъектную автохтонную теневую субстанциональность в её метасубъектную форму и обратно. Это положение максимума истончения субъективной текстуры времени, пограничная область, где регион может зайти на территорию Диониса, используя свой инстинктивный потенциал для выживания. Химера антропогенного сознания в протоколе своей нормы способна к определённым, временно ограниченным смещениям в сторону Пана, определяя для себя причину это состояния суггестивной необходимостью в интенсификации бессознательного своего зверя. Инстинктивность является неизбежным следствием того рваного, иррационального ритма бытия, который навязан субъектности как имманентное условие существования, прежде всего её собственной хаосийской природы, пусть и ограниченной фонематически. Существует несколько видов экстремальности бытия, её традиционные локальные ситуативные формы спекулятивности, включающие в себя весь спектр событийных рисков, провоцирующих мгновенные инстинктивные реакции зверя нагуаля в условиях возникшего цейтнота. Это могут быть длительные событийные петли, такие как, например, хронические болезни или войны, но в любом случае они технически конечны, и сознание это знает. И есть инфинитезимальная экстремальность наличия смысловых вызовов экзистенции, где пустынь скучания является квинтэссенцией положения принуждения к выбору своей поведенческой стратегии в пустыне свидетельствования себя экзистенцией. Естественно, что эти две формы экстремальности расположены в ситуации химеры постоянного коррелирования ликов, где образ зверя технически константен и способен только на экстенсивные, количественные формы расширения своих возможностей экстремальной компенсации, а антропогенный лик сенситивен, то есть обучаем. В количественном разнообразии находится сам смысл экстремальной спекулятивности как таковой. Но основа скучания расположена в истинном горизонте непрерывных имманентных рисков экстремальности самого химерического принципа организации антропогенного сознания, где происходит постоянное апеллирование к зверю в его ситуации охоты в хаосе. Именно в этом регионе зверь, в случае необходимости, способен на условное мгновение расширить свой ареал обитания, удерживая тем самым антропогенную меру бытия во времени с помощью расширения специализации своих геральдических акциденций. В этой теневой компенсации вопросы морали, если не отменяются, то очень сильно модифицируются характерологией зверя. Вся, к примеру, египетская архаика образов богов определялась эстетически точным соответствием образу нагуаля, потому что канонически это искусство создавало абсолютно химерическую иконологию богов, постоянно сопровождавшихся своим тотемом. То есть боги Египта, если следовать визуальной логике их изображений, располагались в техническом максимуме своей безопасности на границе, позволявшей мгновенно сместиться в свой звериный аспект полностью, избежав тем самым любых каузальных последствий времени и как такового самого времени. Но, возвращаясь в антропогенный контекст, необходимо понимать, что нахождение на территории Афины не уничтожает человеческую природу паттерна сознания, а только временно трансформирует её до состояния компромисса, то есть химеры. Здесь, следуя логике мифов, прослеживается разница между божественными и антропогенными протоколами химеры: египетские и, соответственно, античные боги не нуждаются в трансформации и, соответственно, в подлинной химеризации своей блаженной природы; они не трансформируются, а полностью метаморфизируются в неё в случае необходимости наличия исключительно своей мотивации подобных превращений. Антропогенное сознание, естественно, не способно в условиях времени к подобной кардинальности, но, тем не менее, в условиях определённой меры давления экзистенции инстинктивная природа зверя может актуализироваться, превышая обычные иконологические режимы своей ролевой актуализации. Это смещение происходит в метафизической пустыне скучания, в ситуации, где осуществляется суггестивный выбор подсознания..
Синтет в этом контексте является тем, что в европейском Средневековье описывали как плод тайных исследований, как лабораторный гомункулус, говоря иначе - как искусственный ксеноморф. Эта квазигибридная сущность захватывает дополнительные территории нагуаля, компенсаторные маргиналии, переформатируя их программу потенциального резервирования времени, то есть используя их конвенциональную уникальность и химерические возможности в своих целях. В данном случае лярва оправдывает свою аннексию тем, что подобный механизм имманентен химере и уже используется для эйдетических компенсаторных аспектов создания временного резерва выживания. Однако суть паразитарной подмены заключается в том, что эйдетические химеры (если исключить необозримые по длительности эсхатологические перспективы) не являются конечными метаморфами: они оставляют антропогенные стандарты этики в неприкосновенности, а симбионт, напротив, проявляет себя в качестве раковой опухоли, как, по своим конечным целям, именно метаморф, убивающий саму институциональность химеры. Поэтому в силу своей синтетической природы бес стремится к суицидальности как себя самого, так и своего носителя. Это стремление к суициду и само суицидальное состояние воспринимаются самим паразитом и его носителем как процесс жизни. Под прикрытием маски нагуаля симбионт начинает формировать свой континуум. Он делает это через создание инстинктивной программы утверждения тотального отрицания. В экзистенции, учитывая природные факторы биологического бытия зверя, конгломерат чувств может хранить в своём реестре возможностей совершенно разные компоненты, необходимые для выживания.
Просто ненависть, и тем более запредельные формы ненависти, не являются субъектными акциденциями природного зверя. Его наиболее близкие к ненависти чувства можно рассматривать как злобу в форме агрессии, направленной на выживание. Это невинное чувство, которое, повторимся, не существует в качестве жестокой осознанной злобы, продуманного садизма и психопатологического отчуждения. Многое из того, что для эйдетического логоса пентады разума неприемлемо, на уровне дионисийских чувств
(хотя это выражение является уже тавтологичным) остаётся вне морали, в природной сфере Пана, и существует вполне легитимно, так как эти вещи могут помочь выжить. Таким образом, природный зверь существует в парадоксе отсутствия морали, но при этом бытийствует в своём специализированном видовом этосе, в конвенциональных парадигмах своей имманентной характерологии, то есть в допущении свободы проявления своих акциденций. Очевидно, что подобные акциденции терпимы в их естественной среде, но в антропогенном этическом контексте они абсолютно внеиконологичны и не могут стать основанием или каким – либо оправданием для антропогенного лика химеры сознания, хотя ксеноморф именно эти осквернённые Ариманом свойства зверя возводит на свой геральдический трон. Подобная смысловая апологетика определённых качеств зверя, расположенного в его естественном ареале обитания, является основой утверждения всей индульгирующей мотивации антропогенного самооправдания. Понятно, что феноменологически подобная практика не выдерживает никакой критики; правда, она в ней и не нуждается.
Захватывая эйдос в заложники, гибридный синтет использует структуру социума для прорастания своей системы. Проводником синтетической стратегии является суггестивная система страсти к усреднённым значениям экзистенции, к бытию по средствам (то есть посредственному бытию). Латентная инквизиционная система коллективной подсознательной регуляции потокового антиисихиального сознания отрицает институциональность поэзиса в его «здесь» и «сейчас» как невыносимый для себя образ, несовместимый со своим существованием, то есть как невозможный для себя и недопустимый для других. Инквизиционная суггестия как коллективное подсознание готова мириться с умершими пророками; более того, она будет стремиться к их адаптированной под свои задачи канонизации, но ни в коем случае она не будет смиряться с живыми поэтами, с самим присутствием в них жизни. Здесь достаточно канонических примеров А.С.Пушкина, М.Ю. Лермонтова, В.С.Высоцкого и, из последних, отправленного в изгнание И.А. Бродского. Вынужденное свидетельствование инквизиционным подсознанием синхронизированного с ним, то есть живого, присутствия пророка для суггестии этой топологии непереносимо. Подсознание этого типа всегда адаптирует под свои цели интеллектуальный, иначе говоря, ставший после смерти пророка чисто историческим, аспект самих прорицаний, выдавая его за то, что было изначально имманентным ему самому, тем самым конвертируя смыслы бытия поэта, его онтологию, под свой синтаксис.
Квазигибридная химера неразумна в классическом смысле этого слова: она использует разум как хранилище своих базовых ценностей, фиктивных понятий, в качестве возможностей осуществления своих прав на то, чтобы стать плодом антропогенной свободы, то есть для собственного существования. Но она создаёт свой параллельный квазиразум на основе логоса второй, воплощённой стороны рассудка. Здесь необходимо остановиться на понятии разума как инертного хранилища архетипов ума и, прежде всего, как реестра, вынесенного в постсофиологическом каноне исповедимости самой топологии морали, то есть в экзистенциальную свободу истолковывания. Понятие интуиции и чувств глубоко чуждо паразиту, как и понятия интеллигенции и рассудка. Это понятия антропогенного синтаксиса. Синтет может использовать любые компоненты пентады воплощённого уровня только через своих реципиентов, через сознание маргинальных паттернов, заимствуя у них их модифицированную разумность. В данном контексте понятие симбиотичности является аспектом химерической маргинальности, то есть это квазихимера, лишённая этики и пролонгируемая исключительно моралью наездника, загоняющего своего «вьючного» до второй смерти.
Любое рефлексивное сознание имеет, гарантированную экзистенцией и самой смысловой институциональностью, свободу заключения сделки с дьяволом и, как следствие, сопутствующие этой свободе возможности воплощения в своей жизни мистерии доктора Фауста. Захватывая человеческую хварну, превращая её в свой трофей, лярва перепрограммирует её для своих задач. Синтетическая гибридная химера определяет себя как химерическую химеру, что звучит как минимум тавтологично и, следовательно, алогично. Но подобное иррациональное недоумение будет существовать, пока игнорируется антропогенный смысл самой химерической медиации с хаосом как хранителем субъектной топологии смысловых понятийных сущностей. Здесь необходимо вспомнить, что сама феноменология понятийности появляется исключительно как реакция интеллигенции на фатальное присутствие времени, на его неотменимую необходимость. Есть огромная трансцендентная разница между положением образов в рамках самого интеллигентного представления - образов, самодостаточных в такой степени, что они не нуждаются ни в экзистенции, ни в хаосе. Их софиологическая целостность гарантирована изначальным договором об идамических именах как первоформах. Но технические видовые таксоны, пронаименованные маркеры стихиальной причастности, никаких гарантий и страховок не имеют; они оставлены на собственное усмотрение, если следовать великому дару интеллигенции, выражающемуся в наличии трансценденций, смыслового бытия, бытия в неотменимом смысле, в глубоко специализированной видовым образом антропогенной логике свободы смысловой рассудочной истолковываемости. Поэтому «просто» химера создаёт челночную пролонгацию сознания к хаосу и обратно, создавая самовозобновляемый силовой прецедент постоянного смыслового обновления как формы понятийного становления во времени. Понятие можно рассматривать как технологический максимум возможной смысловой функции, иначе говоря — это максимум смысловой операционной формы, доступной антропогенному сознанию в субъективности времени, потому что, кроме антропогенного вида, ни один другой вид понятиями просто не пользуется. Здесь сама институциональность понятийности определяется экзистенцией как свойственное ей самоограничение своих функций относительно своих же сущностей. Это жертвоприношение интеллигенцией своих сущностно возникающих представлений в своей же собственной экзистенциальной генерации; иначе говоря, это жертвоприношение ею своей природы для времени, а значит, для того, что неизбежным правовым образом цензурирует логическое оформление антропогенного мышления. Таким образом, сама понятийная институциональность как топос, ограниченный сущностно антропогенной сферой рассудка, может быть определена как добровольное, то есть самопринудительное, ограничение интеллигенцией своих абсолютных онтологий. Это ситуация, где самоограничение связано с синтаксической понятийной оформленностью.
Химеризация химеры означает отмену химерической эйдетической природы, что неизбежно ведёт к пресечению синастрии обменных энергетических источников.
Как пограничный метафизический паразит, способный существовать на грани сфер химерического влияния, симбионт не может оставаться в своём имманентном паразитарном аспекте, то есть в чисто энергемном качестве, потому что это уже не его энергема: он является частью аннексии бытия колониальным организмом саркомы. Он исходно, то есть онтологически, не самостоятелен, хотя и является аспектом интеллигентного представления. Его квазибытие только потенциально с точки зрения экзистенциальной топологии смысла. Это экзистенциальная фикция, существующая как внесубъектный гипотетический паттерн осуществления права на самого себя. То есть это не сущность, не то, что вообще когда - либо способно стать или быть сущностью. Это то, что способно имитировать сущность, создавая свой виртуальный дубль в сознании «вьючного». Эта фикция формируется по эмоциональному запросу отрицания; она возникает лишь при обращении к соответствующей субъективной мотивации, гарантированной свободой истолковывания экзистенции со стороны сознания. Бытие вне эйдетической топологии невыносимо и, по сути, невозможно. Поэтому ксеноморф должен задействовать реальный психофизический потенциал паттерна оккупируемого им сознания, если не хочет, ввиду исходного отсутствия своих источников энергии, «схлопнуться». Захватывая территорию эйдетических химер, гибридный гомункулус останавливает развитие переходных компонентов, фиксируя их насильственным образом на максимально возможной дионисийской акцентуации. Поток времени внутри химеры останавливается, и вместе с ним пресекается подвижный поток химерических преображений эйдоса. Уникальность синтета в том, что он работает с пограничными потоками времени, сохраняя каверну стасиса в потоке эйдоса. Эйдос начинает обходить патогенную химеру и двигаться сквозь неё дальше.
Квазигибрид стимулирует паттерн сознания особого, маргинального типа к продвижению вниз, к основам своей природы, одновременно продвигая его «вверх», к перевёрнутой вершине пирамиды инферно, к безличности и унификации своей человеческой природы. Основной задачей симбионта является создание ситуации, где паттерн сознания должен быть лишён связи со своим Идамом и тем самым отмеченности. Его хварна должна быть перехвачена. Логическим следствием полного погружения сознания в гибридную структуру являются необратимые изменения подсознания, прежде всего влияющие на предметное понятийное содержание сферы рассудка, сопричастной бинарному аспекту ума-логоса. Квазигибрид блокирует деятельность рефлексии субъектности на уровне её контакта с синоптической системой базового уровня эйдетического логоса, то есть с интуицией, с проводниками к парадигмам разума. Интуиция, напомним, является первым алогическим, довоплощённым уровнем разума. Это аналогично действию нейролептика, когда синапсы блокируются и не могут доставлять команды от мозга или к мозгу жертвы. В данном случае в роли синапсов мы используем понятие бинарного логоса-ума с интуитивным фильтром, позволяющим пройти к сокровищам присутствия самих чувств, к их уровню бытия. Перекодированная гибридом рефлексия открывает двери интуиции аберративными мотивационными ключами. При инфернальной аннексии происходит подсознательная подгонка интуитивных парадигм к абстракциям инфернальной химеры. Разум химеры помогает этой адаптации через «прокачку» и тренинг рефлексии паттерна на уровне второго слоя ума, где трансформируются истинные ценности разума уже с помощью интуиции. Как пограничный феномен, интуиция работает в бинарном режиме. Чувства всегда аутентичны, они истинным образом подлинны. Чувства феноменологически, по самой своей природе, не бывают аберративными, то есть они такие, как есть. Аберративным может стать логос их индульгирующего оправдания. Чувство феноменологически не может обладать субстанциональной дихотомией, двойной характерологией. Фонематическая память чувства как личности всегда является памятью, чья историчность для самого чувства не имеет значения. Поэтому память чувств является их настоящим. Дихотомия настоящего в рамках одного региона определяется как диссоциативное расстройство. Но подобное расстройство регионально невозможно, оно возможно лишь субъективно, то есть при нарушении химерических функций, которые у чувств просто отсутствуют. Чувства хранят парадигмальный слой понятий разума, точнее их региональную основу, расположенную в слитной, монолитной форме своей предметности, в едином фонематическом конгломерате хаоса. Заблуждаться может только рассудок, рефлексия в своей трактовке чувств.
Антропогенное сознание не может не чувствовать подмены. Его предохранительные, киллерные механизмы никогда не умирают до конца. Часть интуиции всегда работает на бескомпромиссном уровне. Но конструкт, гибридная химера, вырабатывает у «вьючного» паттерна способность игнорировать собственную интуицию, её базовый уровень. Симбионт блокирует экзистенциальный эффект пустыни скучания, сам механизм выбора. Выбор осуществляется в состоянии переживания, в состоянии свидетельствования экзистенцией. Это фронтальное, всепоглощающее присутствие создаёт прессинг, вытесняющий спекулятивные атрибуты, которые сознание ассоциирует с состоянием жизни. По сути, истинное состояние пустыни — это процесс поддерживания определённого уровня обезжизнивания, потеря привязок памяти. Горизонт выставляемого экзистенцией свидетельствования подтверждает именно это переживание, которое можно определить как осознанное констатирование своей обезжизненности. Это в своём роде уникальное положение, каждый раз переживаемое как прерывание спекулятивной пестроты бытия. В стандартном времени это переживается как экзистенциальный кризис, как разворот сознания к числовой логике массива времени. Подобное разворачивание настолько часто имплицируется по разным значительным и незначительным, нередко просто безусловным внесинтаксическим поводам, вплоть до решений того, куда посмотреть, что практически неразличимо в своём щадящем терапевтическом протоколе отношения ко всей совокупной данности химерической статистики. Это всегда одно и то же: моменты гибридного апекса нагуаля. Но, повторимся, эти моменты в подавляющем большинстве незаметны, кроме очевидных проблематических болевых аспектов психосоматических страданий, где сознание вынуждено фиксироваться в химерической медиации своего принудительного расположения в метафизическом скучании пустыни. В потоковом протоколе спекулятивного раздражения пестроты имплицирования сознание воспринимает эти теневые «промельки» как мгновения относительно привычного напряжения, как безболезненную амнезию восприятия. Эти эмоциональные паузы можно определить как прочерк сознания в форме многоточия. То есть состояние имплицирования гибридного поэзиса можно рассматривать как интервальные знаки пунктуации в спекулятивном текстовом наборе потокового антропогенного бытия. Пунктуация, как известно, отвечает за композиционную ритмологию, связанную с синтаксической архитектурой текстов. Это акциденция, которая в рассудке определяет его ключевой персональный характер, потому что сам рассудок унифицирован по своим видовым функциональным архетипам, его содержание так или иначе опирается на единый базовый реестр разума как хранителя экзистенциального понятийного ресурса во времени, что также создаёт прецедент интеллектуальной стандартизации. Значит, персонификация рассудка определяется не его понятийным арсеналом и не его рабочими протоколами, а гибридной интервальностью, создаваемой химерической пунктуацией прерывания потока внимательности, то есть композиционными смысловыми и пространственными решениями, самой гилетической логикой построения композиционной тектоники семантических (смысловых) ядер, создающих стилевую монотонность комплексных решений и повторяемость мышления. А стиль мышления, несмотря на очевидность глубокой имманентности самой логики построения любого сохранного от паразитарной аннексии (то есть нешизоидного персонального алгоритма мышления), выставляется как искусство композиционной интервальности, то есть как интервальная ритмология построения смысловых паттернов. Этот феномен определяется краткосрочным соприкосновением с подлинным гибридным синтаксисом сфинкса нагуаля - то есть с тем, что для усреднённых спекулятивных значений сознания семантически не существует, потому что происходит соприкосновение с поэзисом. На самом деле акт свидетельствования сознания экзистенцией является тем, что обладает бесконечной артикуляцией своих возможных значений спекулятивного потокового прерывания. Актуализация пустыни скучания простирается от ксеноморфологического селективного пресечения любых возможностей быть засвидетельствованным экзистенцией (как это происходит в массовых трюизмах общей статистики заболеваемости) до художественного катарсиса переживания поэзии ужаса в эльфийском мотивационном домене субъектности при создании артефакта. Полярные и срединные значения этой артикуляции выражаются либо в своих высших аспектах трансценденции (то есть в виде хронологически вневременного, последнего шанса на исихию, на пророчество в любой своей форме), либо, что в данной ситуации является статистическим приоритетом, в любом потоковом осознании значимого для себя смысла, либо через полное дезавуирование самого рассудка в состоянии делирия. Шаблон «вьючного» определяется наездником с помощью технологии специализированной анестезии, то есть через обязательное исключение опыта болевого давления на антропогенное сознание со стороны скучания, что в сознании реципиента создаёт клинический прецедент потери им имманентного понимания масштаба соотношений смысловой значимости. Говоря иначе, инфицированное сознание теряет чувство трансцендентности, оказываясь в топологии искусственной синтетической беспамятности. Если эта суггестия разрушена, то колонизированный регион обречён либо на роль массового палача, где его экзистенциальный ужас будет преодолеваться путём переноса на создание компенсаторных ситуаций массового жертвоприношения, либо, если регион не согласен на подобную роль, но при этом в силу своих накопленных смысловых аберраций уже не может преодолеть или преодолевать в своём настоящем ужас скучания, который сознание испытывает в это время самым безусловным образом, рассудок просто утилизируется как бесполезный или ограниченно полезный для симбионта. Потому что нельзя безнаказанно договариваться со своей природой.