Феноменология химеры. Глава 24

Глава 24. Пустотность Предстояния и пустотность гнозиса. Понятия смыслов и значений в контексте видов памяти. Феноменология личной номинальности имени во времени. Понятие интеллекта и субинтеллекта. Паразитарные формы интеллекта. Понятие смысла как экзистенции и значимости как трансценденции смысла. Музыкальный синтаксис. Феноменология теневой семантики сфинкса как интеллектуальной языковой формы. Эдипов комплекс.

Инфернальный гибрид находится на границе межвидового пространства, ограничивающего царство Диониса и царство эйдетического логоса. Он вклинивается в динамическую границу, в теневой терминал конвертивной функции нагуаля, и раздвигает её, создавая свой патогенный внутриграничный континуум. Адаптивная, иначе говоря, приспособительная стратегия симбионта определяется его квазихимерической паразитарной феноменологией. Любая химера фиксирует себя в теневом мгновении «промелька», который является аутентичным аспектом сумеречного тела сфинкса - тем, кто, в свою очередь, является носителем смысла, но не самим смыслом. Иконология мифологии зверя нагуаля оказывает безусловное воздействие на характер охоты зверя в хаосе. Можно сказать, что образ нагуаля клиширует свои поисковые смыслы. Смыслы зверя воспринимаются антропогенной альтернативой химеры как значения. Значения отличны от смыслов только тем, что смысл, по сути, является субъектной, эмоционально выраженной топологией памяти своего предметного понятийного содержания. Говоря о таком понятии, как топология смысловой памяти, необходимо чётко понимать, что подобное регионально образующее множество в самом смысле, как в экзистенциальной единичности, не является историческим типом памяти и не может быть определено как сопутствующее любой памяти в её трансценденции. Это гомогенное состояние памяти в её аутентичном настоящем, где имена существуют в субстанциональных рамках самой экзистенции как вечные технические понятия. Будучи смысловым бытием экзистенция иерархически, то есть функционально, вынесена из топологии Предстояния. Потому что область Предстояния, напомним, не является пространством (которое там оперативно не имеет смысла по причине отсутствия потребности во времени, собственно, и занятом хранением смысловой топологии понятия пространственности). Предстояние является молитвенной областью идамического созерцания Престола, и эта форма места является аспектом эйдетической сопричастности Творцу. Она кардинально отличается от любой принципиальной безличности «сансары» гностического определения эсхатологии, отрицаемой именно по причине введения в неё понятия смысла, как в то, что смысла, как состоявшегося состояния, уже не имеет. Гнозис необходимым для себя образом вынужден вводить и тем самым утверждать понятие смысла в то, что исходно в смысле не нуждается, отрицая тем самым утверждаемое им самим как существующее в том, в чём его смысла никогда не было. Поэтому экзистенция в своей основной массе определяет себя как терминонаименованное сообщество смыслов, лежащих в своей операционной гипотетичности.
Здесь необходимо заметить, что в теневом каноне химеричности времени даже личные имена антропогенных монад в силу своей оптимизации - то есть по причине того, что они начинают обладать статистической повторяемостью определения экстенсивными факторами интенций времени своих уникальных, субъективно актуализированных носителей сознания - принуждаются к унифицирующей типизации своей феноменологической явленности. Имена находят выход в таком явлении, как этническое верифицирование фонематической оболочки своего выражения, сохраняющее семантическое ядро мифа в его необходимой мере типизации, но при этом создающее определённую акустическую партикулированность, звуковое разнообразие. Подобное приводит к введению в ономастическую структуру личного имени элементов традиционной онтологии, то есть мифологической типизации. Что, в свою очередь, если не в полной мере своей вещной терминологичности, то в какой – то степени также использует такое свойство типологичности, как повторяемость мифологем, как свою номинальную терминологическую основу, оставаясь при этом акциденцией личности. То есть во времени любое личное имя вольно или невольно попадает в ситуацию невозможности пролонгирования всей меры своей идамической уникальности как беспрецедентной волновой наречённости. И поэтому, становясь таксонометрическим аспектом эгрегориальности, то есть кодом определённой статистической повторяемости, личное имя приобретает, как это всегда происходит с соборностью во времени, качество определённого номинала или, иначе говоря, акциденцию технической унификативности, свойственную компартиментальной природе осевого времени. Таким образом, личные имена во времени обретают акциденции декоративной стилизации - то есть всё той же номинальности, но уже расположенной в эстетическом числовом каноне бытия чисел. 
Имена своей феноменологией формируют статистику цифровой единичности, как это технически прописано в любом субъектном субстанциальном основании. Имя единственным образом способно гарантировать абсолютный номинал своей идентичности, необходимой для формирования субстанциальности как таковой. Время позволяет экзистенции сохранять свою субъективность через статистический номинал её смысловой наименованности в самом времени. И здесь, возвращаясь к проблеме смыслов и значений, необходимо понять расположение понятий, то есть определить разницу между этими понятиями как, в первую очередь, химерическими функциями двух ликов, где смысл в своей сущностной дионисийской аутентичности является поисковым запросом зверя, а значение найденного зверем нагуаля смысла определяется антропогенным ликом в качестве математической меры. Смысл прекрасно может существовать без значения, как он существует в топологии сознания естественного зверя, но институциональность становления и смерти сфинкса, протокол его постоянного гибридного трансмутирования, определяет его функцию конвертера смысловых аспектов в процессуальность антропогенного атрибутирования их значимости. Значимость, в отличие от смысла, является трансцендентным понятием, занимающим свои иерархические экзистенциальные горизонты в соответствии со своим смысловым масштабом. Таким образом, разница между смыслом и его значением определяется функциональной разницей между сущностью самого смысла, сущностью субъективности экзистенции и её репрезентативными образами в процессе антропогенной объективации, в трансценденции мотивационных горизонтов антропогенного сознания. Тотемические «волки» мифологически, в смысловом отношении, лежат в совершенно иной экзистенции своего иерархически - видового горизонта, нежели морские «свинки» и «хомячки». Волки не будут искать смыслы, близкие смыслам морских свинок. Поэтому характерология геральдических видовых качеств нагуаля непосредственным образом влияет на контекст его поисковой деятельности.
Но «первую скрипку» в химере антропогенного сознания играет, конечно, сам антропогенный лик, использующий свой тотем не в качестве индуцирующего источника своих интересов, а как инструментальную ключевую форму доступа к субъектным обоснованиям своих смыслов, к своим экзистенциальным основам. Химера должна обеспечить функциональную симметрию, или, иначе, ксеносубстанциональную идентичность хаоса чувств и логоса этих чувств, создающую завершённую понятийную региональность. Зверь обеспечивает фонематическое переживание своего региона как именно своего, как лежащего в сопричастном ему логосе своей терминальности, заканчивающейся при коннектации с иносубъектным субстанционалом. Завершённой понятийной сущности без соответствующего исторического чувства (не путать с чувством исторической памяти) не бывает. Симметрия создаёт условия понятийности, а значит, не может стать инструментом расширения возможностей региона хаоса как хранителя сакрального аспекта чувств экзистенции. Смысловая завершённость в понятии — это аспект личной или терминонаименованности, которые становятся видимыми по конечному смысловому понятийному результату, или, иначе, - по факту приятия своего имени носителем.
Симбионт использует аналог логоса, создавая разум совершенно особого, алогичного типа, где понятия лишаются своего онтологического бытия в эйдетическом разуме, то есть в экзистенции. Разум гибрида можно определить как подлинный искусственный интеллект. Но если искусственный интеллект является фикцией, то искусственный логос — это искусственный эйдос, синтетическая любовь. Чувства синтезировать невозможно: подобное означало бы создание альтернативной субстанциональности, то есть параллельного бытия, дублирующего это бытие, что очевидным образом бессмысленно. Но дублирование этого бытия означает дублирование этого времени, что является оксюмороном. Время существует безальтернативно, то есть единственно возможным образом, как тело договора о нём самом, и поэтому оно не позволит переписать само себя, стерев себя собою же. Время антисуицидально: оно может свидетельствовать о суицидальных тенденциях, но само по себе оно технически не создаёт специальных условий для смерти. Время не является смертью, оно ответственно за умирание как континуальный аспект, гарантирующий позиционирование самой феноменологии возможности избрания умирания смысловым образом. Это можно определить иначе как экзистенциально гарантированную осознанность выбора смерти, как одного из инфинитезимальных аспектов мотивационной вариативности. Таким образом, экзистенция обеспечивает возможность смерти как триггера или альтернативную возможность переживания смерти как состояния; иными словами, экзистенция создаёт спекулятивно невозможный субтриггерный аспект «бусидо» - оксюморонное бытие в субъектном теневом «апексе» времени, то есть в состоянии смерти как дисциплинарно поддерживаемом длительном скучании. Время обеспечивает техническую поддержку суицидальности, выступая в роли нейтрального, незаинтересованного свидетеля, осуществляющего пролонгацию фундаментального основания экзистенции – свободы смыслового избирания.
Существует антропогенный инжиниринговый суррогат интеллекта, созданный по аналогии с представлениями о естественном интеллекте и полностью отражающий истинное положение дел в психоинжиниринге, в понимании того, что вообще такое феноменология интеллекта и интеллект как таковой. И есть квазиинтеллект, который полностью соответствует своему паразитарному предназначению. Точнее, он полностью обеспечивает функцию ксеноморфологического интеллекта.
Любой интеллект прежде всего не является рассудком, потому что рассудок — это операционная способность интеллекта, его частная акциденция. Интеллект не является разумом, потому что разум может быть определён как хранитель живых сущностных, субъективно бытийствующих логосов, то есть понятий в аспекте их имён. Интеллект не является умом, потому что он ничего не различает и не «заточен» под категориальное квалифицирование экзистенции. Мышление является областью динамических построений в области представления, поэтому оно осуществляет пространственное оперирование синтаксическими формами. То есть мышление является процессом, способным охватывать совершенно разные синтаксические способы проведения логических операций, причём, если необходимо, мышление способно мыслить совершенно невербально. Есть, например, музыкальное мышление - глубоко специализированный музыкальный синтаксис, свидетельствующий исключительно о себе самом, представляющий только себя в себе самом и ничего вне себя. Если и существуют такие феномены, как «вещь в себе и для себя», то это музыкальные феномены. Музыкальная феноменология, природа музыки, определяет свой синтаксис как способ абсолютного отрицания какой - либо иллюстративности, нарицательности и, главное, - её природа, сущность, полностью исключает перенос своего значения, то есть какое - либо эвфемистическое мышление. Музыка глубочайшим софиологическим образом антиидиоматична, она выражает только свою собственную топологию памяти настоящего, как исключительно своего настоящего. Поэтому музыку можно определить как явление чистого бессознательного, вынесенного даже за рамки какой – либо прикладной, навязанной ей коллективности. Это чистое стерильное бессознательное, хаос в своей доэкзистенциальной самоположенной автохтонной топологии. Музыку можно определить как то, что создала для себя экзистенция. Но если следовать самой музыкальной логике, музыкальная стихия хаоса является тем, что экзистенция использовала для себя как своё укрывище. В музыке можно наблюдать протофеноменологию образов интеллигенции, ипостасирующей себя непосредственно, без раскрытия своих апофатических акциденций. Музыка и есть апофазис в своей эйдетической явленности во времени. Язык музыкальной феноменологии отражает фонематическое состояние настоящего памяти чувств, причём чувств совершенно внеантропогенного характера, то есть тех переживаний, субъектная сущность которых абсолютно апофатична по отношению к антропогенному сознанию, способному лишь соприсутствующим образом созерцать эту форму мышления, созерцать в состоянии специализированной эмпатии непонятно чему. Музыка над человеческим образом внечеловечна, но при этом она не бесчеловечна; она допускает непосредственную синастрию со своим именем, со своим Идамом, через состояние нейтральной эмпатии по отношению к себе, к своей сущности вечного настоящего, стилистически соответствуя компартиментальным паттернам интенционального программирующего хронологического влияния, сдвигающегося по своей собственной формальной шкале длительности. Это стихия чувств, лежащих вне доступа к себе как к чувствам, что полностью соответствует природе хаоса. Внимательность к самому вниманию пересекает формальную границу музыкального феномена, вовлекающего антропогенное внятие в себя как в общую музыкальную феноменологию. Сознание получает возможность видеть этот тип феноменологии его собственными средствами. Подобная ситуация технически исключает какое – либо ассоциирование с чем – либо кроме самой вовлекаемой в себя музыкальной феноменологии, кроме топологии сущности самой музыки, произносящей звуковым фонематическим строем, то есть самой собою, свой Идам непосредственно во времени в причастных самому времени фонематически артикулированных числовых формах или, при необходимости, вне времени, вне этих форм. Поэтому логика иррационального дионисийского мышления, представленная в музыкальном синтаксисе, столь же содержательна, как и любые вербальные, «классические» способы мышления, но при этом она так же, в той же степени, относится к возможностям интеллекта. Значит, существует иррациональный интеллект, который может быть номинально алогичен и внерассудочен. Единственное, что может объединить любые синтаксические формы мышления как феномены представления — это возможность становления самого синтаксиса, а значит, интеллект, прежде всего, — это область пространственности, область экзистенции, её фонематическая топология субъектного региона, выражающего себя специализированным языковым способом. Говоря иначе, ксеноморф остаётся в экзистенции, будучи смысловым мотивационным суррогатом, то есть смыслом, специфицированным под задачи паразитирования. А если это смысл, то есть то, что переживается как смысл, как оправдание своего бытия, то в любом случае он может быть вынесен за «этические» скобки. Феноменология экзистенции не подразумевает никакой этической детерминации. Экзистенция — это не религия, не мораль и никоим образом не этика; она вообще технически прото - и вне антропогенна. Экзистенция – это хранитель смыслов, то есть бытия как смысловой сомы, субстанциальности как тела смысла, бытия как гаранта, обеспечивающего основу смысловой реальности, саму подлинность реальности как феноменологии положенной свободы. Вне категориального обеспечения свободы своего полагания смысл теряет свою сущность. Здесь пролегает категориальная разница между смыслом, то есть экзистенцией, и значимостью как трансценденцией. Свобода существует исключительно экзистенциально, и вне экзистенции она теряет свою феноменологическую природу. Любая свобода прежде всего является свободой смыслового полагания, представления чего - либо как обладающего или не обладающего смыслом. Свобода включает в себя и свободу отрицания смысловой присущности чему - либо. Отрицание смысла является смыслом утверждения этого отрицания. Любые гностические формы игнорирования экзистенции на самом деле являются формами её специализированного утверждения. Таким образом, отрицание экзистенции невозможно, потому что невозможно отрицание бытия. Свобода утверждения технически является всё той же свободой отрицания. Паразитирование является технологией использования химерической институциональности для импринтинга своего суррогатного субстантива. Поэтому можно утверждать, что существует положительно комплиментарная химера, определяемая иконологической характерологией зверя нагуаля, и существует точно так же определяемая отрицательно комплиментарная ксеноморфологическая химера. Разница проходит по меридиану свободы определения источника своих силовых возможностей. Именно в том, в чём сознание видит свой сырьевой ресурс, в том, что оно, таким образом, избирает, заключается фундаментальное различение - сам дифференциальный принцип разделения химер, принцип, не имеющий срединных значений и компромиссов.
Есть феноменология, рождающаяся под принуждением. Таким феноменом является мышление, и именно этим своим происхождением оно отлично от природы чувств, которые и являются тем самым аспектом, который принуждает мыслить. Но сами чувства не нуждаются в самопринуждении к своему бытию, они и есть суть субстанциональности.  Эйдос как любовь — это интеллигенция. Подобная приватная форма формирует то, в чём эйдос не нуждается; она формирует беспричинность. Беспричинность и внекаузальность являются качествами фундаментального отличия апофазиса от всего, что им не является. Беспричинность Господа формирует Его образ как образ неспонтанной случайности. Для антропогенного мышления апофазис оказывается идентичным природе абсолютной случайности как аспекту столь же завершённой полноты самой беспричинности. Поэтому эйдетическое представление, интеллигенция, столь же случайно, но случайно оно не спонтанным образом, потому что природа любви, сам эйдос, не случаен и вполне не спонтанен.
Детерминирование случайности определяется инициирующим положением интеллигенции по отношению к творению и, в свою очередь, оно определяет статус твари в отношении себя как неслучайной, закономерной спонтанности. Интеллигенция является институциональной формой, выражающей себя через чувства как через свой ипостасный аналог. Но между интеллигенцией и чувствами, взятыми в качестве хаоса коллективного бессознательного, лежит феномен коллективного сознательного экзистенции. Чувства в силу своей природы оказываются способными придать форму первоимпульсу эйдетической апофатичности, тварности как образу своей собственной, ипостасирующей себя аналогемы приватных, эйдетически неисповедимых переживаний. Интеллект, в свою очередь, оказываясь между разумом и рассудком, определяет место рассудка в трансценденции разума. В его случае это место можно определить пространственностью, обеспечивающей саму функцию рассудочности в контексте непосредственной деятельности ума. Таким образом, интеллект является самим операционным топосом. Но сама операционность интеллекта обусловлена экзистенцией, то есть статистической экстенсивностью наличия самого операционного материала, или, иначе, реестром логических операционных форм. Вот за этот реестр неформально избранных зверем нагуаля номинальных форм интеллект и ответственен. Интеллектуальная номинальность является подлинным стилем мышления гибридной эйдетики сфинкса нагуаля. Сфинкс мыслит в первую очередь интеллектуально. Он объективирующим образом гибридно формализует паттерны чувств, найденные зверем, используя для этого способ синтаксической конвертации. Причина номинализма мышления сфинкса заключается в том, что в этой сумеречной медийности сигнатура ещё не может обладать правом на симметричность своей сущностной понятийности, правом на своё личное или техническое имя. Имя становится конечным адресным феноменом, который ещё только потенциально презентуется интеллектом для его последующей рассудочной обработки различающим умом, который и должен вынести окончательный вердикт об операционной ценности взыскуемого понятия как инструментальной сигнатуры имплицитного значения или как того, что будет отложено, отброшено и утилизировано как ненужное. Сфинкс оперирует субъектной цифровой единичностью или, иначе, он предоставляет возможность явления для рассудка потенциальной понятийной региональности, которая нуждается в этой формализации, чтобы заступить в топологию сознания, то есть в сам антропогенный разум. Эта возможность образуется достижением одного и того же гибридного теневого консенсуса, создающего каждый раз уникальную топологию искомого понятийного проникновения. Сфинкс нагуаля «нащупывает» хаосийский контент, понятийную сущность в самом хаосе и конвертирует её в форму интеллектуальной презентации, в протопонятие, несущее в себе свою фонематологию. Интеллект фиксирует эту интеллектуальную экспликацию, смещая её субъектность в асимметричное относительно сигнатуры положение, зафиксированное в мгновении «промелька», то есть в интеллектуальном каноне своего теневого статуса. Смещение региона происходит в соответствии с юридическими ограничениями положения антропогенного вида во времени. Терминал интеллекта, то есть функциональный предел интеллектуальности, достигается при интенсификации всей полноты информации, номинально присутствующей в интеллекте по данному запросу. Это номинальное знание, которое можно определить в качестве формализованной статистики, то есть знания. Минуя сфинкса, избирательно обновляемый в рассудке интеллект вынужден заново собирать гибридный информационный паттерн для каждого пропускного акта своей теневой актуализации. Таким образом, рассудок выполняет роль алгоритмологического механизма, то есть субъекта самой логики, а интеллект создаёт композиционную экспликацию опыта зверя, определяя готовность рассудка к его деятельности. Именно экстенсивный образовательный ресурс интеллекта позволяет отформовать конечную форму семантического номинала той сигнатуры, которая готовится заступить в рассудок. То есть интеллект должен провести мгновенную селекцию на предмет наличия предварительной информации о проблематической сигнатуре. Это и обеспечивается образовательным спекулятивным ресурсом интеллекта.
Интеллект предоставляет рассудку понятийное поле и статистическое обоснование его деятельности. Здесь, чтобы не путать понятия разума и интеллекта, необходимо учесть один момент. Разум, по сути, — это экзистенция в своём протодифференциальном состоянии разделённости во времени на хаос и логос. Для экзистенции разум является тем же, чем интеллигенция является для неё самой. Логический «остаток» экзистенции — это, в той или иной мере, и есть интеллект. Но здесь, опять же, необходимо вводить поправку на то, что интеллект является сугубо автохтонной рефлексией экзистенции, то есть тем избранным, что аналитически фиксируется безотносительно способа его получения, то есть безотносительно характера самого источника. Для интеллекта проблемы самих источников, вопросы онтологии, неинтересны, но они оказываются крайне важными для рассудка и, тем более, они становятся краеугольным камнем для ума. Здесь расположена глубочайшая характерология, свойственная именно персональному интеллекту, где сама персональность выражается лишь в тематической избранности, но не в определении достоверности самих источников и эйдетичности предметного содержания понятийных паттернов. Интеллект лишён не только способности к этической квалификации, он вообще не принадлежит к цензурирующим инстанциям, к службам регионального сознания. Понятия интеллекта онтологически нейтральны; они собираются повсеместно, отовсюду, откуда это возможно. В этом качестве проявляется экстенсивно - спекулятивный характер нейтральности интеллекта, его техническая внеэмоциональность, формирующая саму феноменологию знания, оставляющую институальность чувств апофатической по отношению к себе. Значит, здесь мы имеем дело не с актом, обеспечивающим понимание, а с ситуацией формального свидетельствования обладания смыслом как номинальным фактом, источник и категориальные субъективные особенности которого неизвестны. Это свойство того же формального образовательного контента, который всегда нейтрален и, по сути, безличен. Сначала обезличивающая нейтральность, являющаяся функцией технологической, интеллигентно присутствующей унифицированности, инициирует процессы химерической трансцендентной профилизации в иерархическом статусе «вертикали», занимаемой зверем, а затем она определяет и соответствующую экзистенциальную калибровку всего интеллектуально привходящего в рассудок. В гибридном синтаксисе сфинкса всё, проходящее через него, конвертируется им поэтически, а затем уже через логос поэзиса чисто интеллектуально, то есть в чисто аналитические коды имён. Тем не менее подобные понятия сохраняют в качестве имён свою субстанциальность и возвращают её себе при окончании конвертации хаоса в логос, доступный антропогенному сознанию именно интеллектуально, то есть в абстрактном отчуждении от собственной природы, которую необходимо вернуть через апелляцию рассудка к различающему уму. Подобное нейтрализовывание определяет интеллект как персонификативный каталог потенциальной актуализации понятий в рассудке. Интеллект является каталогом потенциальной готовности к понятийной актуализации в субъектном соответствии рассудка с последующей авторизацией в уме как последней цензурирующей ипостаси разума, способной создать прецедент понимания - то есть оперативной пробы в своей естественной операционной фазе использования привлекаемого чувства субъектной региональности понятия, делающего само понятие чисто потенциальным логосом, инструментом регионального расширения. Здесь, при построении своего гибридного теневого синтаксиса, сфинкс исходит из своего гипотетического всеведения. То есть, свидетельствуя саму поэтику нагуаля, необходимо понимать его положение постоянной апелляции к эйдетическому просвету зверя, который, как медиатор - точнее, как медиум, транслирует по всем видам запросов, но при этом остаётся в логическом неведении относительно самой переданной им предметности. Ведение – это уже проблема первичного интеллекта. Он является тем входящим контуром, который создаёт условия априорной селекции чувства, где именно, исходя из своей поэтической тотальности, опираясь на всю мощь и красоту своей суггестии, на акт постоянного свидетельствования себя экзистенцией. Исходя из своей правовой ситуации, интеллект определяет меру своего доступа во времени. Таким образом, одной из фундаментальных функций сфинкса является классическая форма задавания вопросов путнику, то есть антропогенному лику химеры. Зверь задаёт вопросы в модифицированной форме их условной перманентной синтаксической доступности, что гарантировано общим переживанием гибридной меры поэзиса, присутствующего всегда идентично в своей собственной интеллигентной инфинитезимальности. Драма сознания – это вековечная коррелятивная драма абсолютных и относительных интеллектуальных значений; её можно определить как драму каузальной тайны допусков меры. Подобные меры либо создают условия пролонгации времени, либо, при неготовности сознания, модифицируют само время или сознание. То есть трагедия Эдипа [27] определяет фундаментальный архетип самой структуры антропогенного сознания. Так называемый «эдипов комплекс» вообще никакого отношения к образу матери не имеет. Подобная трактовка абсолютно некорректна, потому что царь был в неведении, а ведение его убивает. Здесь вообще имеют место чисто номинальные последствия реализованного права на сознание. Драма Эдипа одновременно и всечеловечна - здесь речь идёт о Сфинксе, об отгадке, то есть о праве пролонгации своего бытия. Встреча со Сфинксом – это момент презентованного афиширования статистического постоянства самой химерической драмы антропогенного сознания. Эдип встречает Сфинкса в суггестии собственного подсознания, и вопрос именно о человеке является гениальной подсказкой Софокла о смысле его притчи. Эта встреча – не более чем типологическая модель того, как работает химера сознания.
Культуры глубоко субъективны, но субъективны они при этом личностно, то есть персонализированным образом. Масштаб личностей культур, как это свойственно всеобщим феноменам с позиции ситуации антропогенного сознания во времени, исключительно субъектен, то есть тотален. «Писать историю с философской точки зрения — значит делать то же самое, что делал Шекспир, когда он писал свои трагедии отдельных людей» [28]. Это субъективная форма субъектно выраженной тотальности, поэтому поиск культурной фенотипичности является высшей формой познания, и он был доступен только тем, чьё сознание, в свою очередь, было способно встать в единый топологический горизонт своей экзистенции вровень с экзистенцией фенотипического бытия эпохи. Эта способность видеть компартиментальные лики осевой субъективности времени, по сути, и есть исихиальный аспект антропогенного сознания. Однако общий личностный психологизм компартиментальной основы не является гарантией имманентного понимания его аутентичности всем видом, расположенным интенционально относительно сознания антропогенного вида, опять же ограниченного во времени цензурирующей функцией самого времени. Тотальная иконология личности античной культуры, её субъективность, не означают права на субъективизацию самого античного искусства. Напомним, что искать у греков наличие каких - либо изощрённых психологических паттернов означает просто не понимать самой античности. Об этом взгляде О. Шпенглера писал другой, уже русский, философ Н. Бердяев: «Он не только противополагает себя античному человеку, но он утверждает, что античная душа для него непонятна, непроницаема. Это, впрочем, не мешает ему притязать на её понимание и проницание» [29]. Но, с другой стороны, существуют спекулятивные аспекты субъективности времени и соответствующее им право их конъюнктурного истолковывания. Эти права никто не отменял, поэтому антропогенное сознание в своей специализированности может исходить из собственной ситуации времени, вполне способной создавать компартиментальные отчуждения от самой себя, то есть обладающей правом формального синтаксического забвения своей собственной компартиментальной аутентичности в её буквальном историческом контексте. 
Гибридная форма достигается для создания технических условий, позволяющих пропускать живую сущность, имя, во всей полноте её поэтической, интеллигентной субъективности. Это определяет химерический технологический протокол существования. Сфинкс, полузверь, получеловек, не нужен для конвертации логоса в логос или чувства в чувство. Для чистого логоса достаточно одного антропогенного вида, и сфинксу приходится создавать для считывания пропускаемого имени семантическую форму доступности. Семантическая форма доступности определяется «оболочкой» логоса; эта оболочка формируется из интеллектуального реестра, то есть из того, что антропогенный лик способен распознать.