Феноменология химеры. Глава 23

Глава 23. «Венок» доменов. Субъектные типологии. Феноменология субстанциональной легитимности лжи. Понятие скуки как симбиотической объективации. Феноменология инстинктивности и интуитивности как путях расположения в метафизической пустыне свидетельствования себя экзистенцией. Инстинктивность зверя как воплощение его суггестивной иконологической интеллигенции.

Существует «венок» субъектных доменов - пентада основных смыслообразующих доминирований антропогенного сознания, отражающих их основное целеполагание во времени. Это не то, что может быть представлено в своём чистом виде. Скорее, подобная типология всегда условна и наличествует в ситуации смешанного персонального пропорционирования своих мотиваций. Не существует стерильных типов субъектного доминирования, как это невозможно в субъектном основании субстанциональной характерологии, то есть в темпераментах. Но тем не менее есть и такое явление, как доминирующий мотивационный паттерн, то есть то, что тавтологически можно определить как доминирующий домен. Крайне условно, просто для дефинитивного удобства, домены можно разделить на самый массовый, отрицающий любые метафизические формы, - спекулятивный, и на те, которые так или иначе признают смысл метафизики: эльфийский, художественный, кшатрианский и, наконец, на высший аспект подобной классификации - домен праведности или святости. То есть в состоянии социально адаптированной поведенческой нормы домены разделяются всего на две группы: они дифференцируются по своему отношению к метафизике, а точнее (что, по сути, одно и то же) - к феноменологии. Но для пентады, для полноты картины во времени, нужен пятый элемент, тот маргинальный окоём, в который может «упасть» любой из условных вышеперечисленных доменов, если потеряет свой ключевой нагуаль.
Давайте рассмотрим феномен гибридного или маргинального домена как идеальной «клиентеллы» квазигибридной химеры. Отто фон Бисмарк называл эти сообщества иждивенцами в любой социальной системе [26]. Но здесь не место рассматривать корпоративные аспекты бытия социальных паразитов; об этом вполне исчерпывающим образом написал Э.Т.А. Гофман в своём уже упоминавшемся выше «Циннобере» [22]. Нас интересует генеалогический слой каузальности этих процессов. Эти процессы, по сути, в своей феноменологической основе стоят вне времени, вне конкретного социума, но не вне конкретных судеб и характеров. Речь идёт о возвращении к первооснове этой монографии. Но теперь, в свете разбора проблем пентады, проблем разума, необходимо определиться с характером разума квазигибрида. Мы выяснили, что основой «творчества» гибрида является перестановка его слагаемых, то есть комбинаторика. Главное для него - чтобы сумма смыслового контента не менялась. Характер модифицирования связей между понятиями является главной комбинаторной задачей гибрида. Прежде всего его первой задачей всегда становится модифицирование самого понятия, точнее, его этического контекста. Базовые конвенциональные элементы разума, смыслы, принципиально несовместимые на сущностном уровне, уравниваются и становятся симметричными в фонематическом звуковом номинале внутренней произносимости. Ложь всегда стремится выйти из теневой сферы чистой субъективной имплицитности; она желает покинуть сомнительную для неё самой рефлексивную топологию разума, одной из акциденций которого является сомнение. Сомнение реципиента в собственной лжи для квазигибрида означает начало процесса отрицания его самого, так как, кроме лжи, в нём ничего нет. Паразитарность невозможна в чисто рефлексивном, латентном горизонте лжи. Имплицитная ложь определяет то, что в бытовом «арго» квалифицируется как самообман. Но подобный эффект недостаточен для симбионта, так как если и приводит к созданию реципиентных связей, то только с помощью косвенного вовлечения других через их причастность к событийности пожертвования своим носителем. Если носитель безнадёжен в плане становления как генерализированного «вьючного», если роль резонансного палача, и вообще палача как такового, ему не свойственна, то для гибрида будет вполне достаточно принести в жертву самого носителя, даже если при этом он сам погибнет. Цена гибели квазисубстанциональной сущности не может быть как – либо сопоставима с гибелью полноценной аутентичной субъективности сознания, со смертью любого творения. Поэтому паразит всегда будет стремиться к расширению своей кормовой базы. Это невозможно делать при условии сохранения имманентности лжи, которая, повторимся, может привести и приводит исключительно к локальным аспектам трагедии. Поэтому первоочередная задача квазигибрида состоит в том, чтобы уничтожить малейшие сомнения в себе на имплицитном горизонте рефлексии и тем самым создать предпосылки своей экстериоризации, то есть, в первую очередь, своего озвучивания. Любая ложь становится идеальной для себя самой только в том случае, если она сможет создать свой акустический паттерн, то есть будет выражена фонематически в слове. Таким образом, идеальная ложь должна быть озвучена через массовый резонанс вовлечения в себя, то есть аудиторно. Любая ксеноморфологическая информация, остающаяся на уровне суггестии, бесполезна, потому что киллерные механизмы разума всегда создают антирезонансное колебательное движение, идущее в противофазе ко всему, что сознание рефлексирует. Это древний адаптивный механизм, создающий перманентные условия внутреннего артикуляторного моделирования смысловой аутентичности на предмет наличия постоянных рисков индульгирования. Технически этот механизм определяется понятием «совесть» - со-ведающей совещательности, прежде всего с самим собой. Это аспект постоянно идущего процесса внутренней судимости любой рефлексии.
Когда симбионт начинает процесс озвучивания себя, он создаёт прецедент своей объективации. Словесная объективация обладает таким правовым аспектом своей специализированности, как сопровождающее её автоматическое легитимирование, репродуцируемое любым внимающим сознанием по умолчанию, по имманентным протоколам доверия самой институциональности слова. Юридическая легитимность, или, иными словами, обоснованность освоения звуковой субстанциальности, продиктовывается и тем самым подтверждается соматическим правом на обладание соответствующе артикулированной физиологией. Это соматически подтверждаемое право на звук, на то, что можно определить как формирование оглашённости через формирование такой процессуальности, как оглашение. Это имманентное право творения (правда, цензурирующим образом положенное далеко не каждой твари) на издавание телесно - артикулированных звуков создаёт непроизвольный, сопровождающий это «издавание» эффект доверия, но, конечно, не к смысловому содержанию слышимого в качестве услышанного, которое на первой, прецедентной фазе услышивания самого оглашения попросту игнорируется, будучи введённым по умолчанию в заворожённость самой акустической магией озвучивающей себя произносимости, а к самой предметной субстанциональной фактичности, используемой в качестве способа подачи. Тот же эффект докритического перманентного доверия слову содержит процесс чтения текстов, то есть – это некий анестезирующий эффект влияния самой феноменологии, природы слова, работающий вне зависимости от способа его, слова, подачи, доставки до реципиента воздействия, до читателя, зрителя или просто слушателя. Фонематология слышимости создаёт эффект доверия к услышанному, прежде всего к себе от себя самого или к слышимому как к сокрытому в себе образу, скрытому в своём стилевом графическом номинале декора, пролонгирующего модели предварительного «озвучивания» текста, хотя бы в рефлексии, в эффекте, определяемом как своя внутренняя речь. Паразит подхватывает этот непосредственный эффект и «протаскивает» его, минуя его содержание, создавая сквозной эффект просачивания сквозь смысл услышанного, не затрагивая его.
Квазигибрид (или просто гибрид), в силу глубокой традиционности самой институциональности понятий и, прежде всего, их фундаментальной инструментальной функции регионального расширения, не может игнорировать их фактическое бытие. Но он может создать иллюзию их взаимозаменяемости и принципиального равенства при условии сохранности исходной фонематологии, топоса хаоса самого субъектного чувства оперируемого понятия.
Любая антисистема начинается с предварительного отбора, с предварительной селекции, определяющей трансцендентную значимость базовых понятий, императивов в контексте их дальнейшего технологического использования для эксплицитного, внешнего манипулирования, старающегося в процессе своего участия стать имманентным. Ментальный вирус не отменяет императивы и идеалы, он, как и положено раковой клетке, их перепрограммирует, меняя их мотивационную сущность, то есть фонематическое основание, переживание их историчности. Он формирует образ ложной понятийной памяти, иначе говоря, фиктивную память о себе как об эйдетической легитимности. Таким образом, императивы не меняются, меняется мотивация их использования, то есть в итоге вирус инфернальным образом претворяет будущее, хотя, повторимся, он не может их обойти легко, так как в человеческом рассудке существуют базовые смысловые архетипы в форме устойчивых, наследуемых мифологических аспектов, заложенных на генетическом уровне. Любая ложь всегда использует докритические смыслы, то есть архетипы сознания, для создания своих фиктивных надстроек.
Поэтому, инициируя войну, квазигибрид предварительно всегда разрабатывает «троянскую» стратегию; он первым делает «ход конём». Понимая, что, используя только сферу философем (это всегда сфера рефлексии разума, то есть интеллекта как операционного пространства разума), он не сможет победить, композитная квазихимера предпринимает одновременное усилие по уводу проблем сознания из подлинно научного, феноменологического рассмотрения в сферу инстинктов. Таким образом, ксеноморф старается расщепить киллерные охранные системы раннего субъектного оповещения. Он не позволяет создать искомую, чаемую симметрию логоса и чувства, формируя мутацию, где либо логос не коррелирует с тем, что выдаётся за его мотивационную чувственную основу (то есть за хаосийную форму его сущности), либо сами чувства уводятся из гипотетического исихиального контекста и, через замену зверя нагуаля, через его дегенерированную видовую трансценденцию, «опускаются» до соответствующего поведенческого иконологического модуса. Эта область - уже королевство самой природы, царство Диониса. Логос вообще не является сильной стороной операций квазигибрида по причине наличия в нём операционной технологической интеллектуальной свободы, своим разнообразием препятствующей технологической ориентации симбионта на однонаправленную стратегию поисков нелегитимных источников своего окормления. Элементарное целеполагание развивает логос мотивационно специализированной хитрости, где само понятие «хитрости» (амбивалентное по своей сути) может квалифицироваться как стратегия обмана, как приспособительный механизм маскарадного режима. Квазигибридность как явление ритмологически несовместима с любыми формами интеллектуальности во всех возможных аспектах её подлинной функциональной красоты. Это же касается её технологической некоррелируемости с любым проявлением пассионарности, таланта и, особенно, гениальности как царства свободы. Если не удаётся использовать хварн, огонь колонизированного региона, в своих целях, гибрид соматически уничтожает своё «вьючное», а если он не может его физически уничтожить, то игнорирует, блокирует коммуникативные возможности реципиента, создавая у него психоневрологические или психосоматические проблемы. Но чаще всего антропогенный вид имеет дело с ситуациями, имеющими поведенческий генезис, с аберрациями в атрибуции своих так называемых бытовых проблем, то есть с повседневностью, которая, как и понятие жизни, является не более чем оценочным суждением об экзистенции, о бытии смысла. И так как внесмыслового бытия не существует, то и понятия повседневности в его рутинном значении рутины как индульгирующего основания оправдания своих привычек для экзистенции - также нет. Смысл никогда не прерывается, разве что различными формами умирания одной смысловой формы при замене её другой, столь же смысловой формой. Смерть прерывает рутину смысловой непрерывности своего определённого стиля, и в этом состоит её основная техническая задача. Поэтому смысл может быть прерван только контекстуально: то есть прерывается не сам смысл, а его стилевое направление, и пресекается оно не само по себе, а просто иным смысловым способом (как стилем), потому что и в ситуации летального исхода, и в высших формах практики умной молитвы, в исихиастическом трансцендировании к Престолу Господню через свой Идам, или в кшатрианском домене на его путях к вере, к домену праведности, в стандартных для этого субъектного профиля квазимолитвенных страданиях «бусидо» - во всём этом сама экзистенция равным образом остаётся непрерывной при всех сменах своих синтаксических выражений. Что неизбежно приводит этот мотивационный профиль к положению своего долженствования в импланте мучений скуки, в монотонной субъектности времени, точнее - в пустыне его собственного для себя безвременья. Это ситуация технологического самопринуждения к болевому скучанию. Здесь мы имеем дело с кшатрианской садханой - дисциплинарным, силовым образом, «выносящим» экзистенцию (то есть её востребованные локальные акты) за топологию пустыни, за принудительный разрыв своей непрерывности, в качестве объективационного свидетеля своего разума. Создание искусственного прецедента (иначе - разрыва своей региональной фонематической топологии, своего характерологического рисунка бытия в чувстве своего «для себя» присутствия) происходит, когда сознание оказывается в когнитивном диссонансе понимания праведной мотивации. Но здесь необходимо уточнить, что это ситуация исключительно аналитического понимания необходимости любви в логосе, что создаёт саму проблематику недостаточной эмоциональности самой процессуальности бытия как бытия в императиве праведности. Подобная субстанциальная асимметрия формирует, в случае спекулятивного мотивационного доминирования, инстинктивную основу апелляции к пустыне страдания. В ситуации кшатрианского домена — это определяет интуитивную форму потребности в приведении себя к ситуации метафизического отшельничества, в положение силового удержания процесса эйдетической гибридизации себя как сфинкса нагуаля. Это режим, в котором существует единственная возможность вынести длительность свидетельствования себя экзистенцией. В подобной экстремальной топологии происходит разделение инстинктивности как исключительно звериной, панической приспособительной реакции нагуаля и интуиции как формы, свойственной исключительно антропогенной инстинктивности лика химеры. Интуицию можно определить как интеллигентную форму инстинктивности. В своих высших аспектах — это чувство эйдетически мотивированной сопричастности молитвенной эмоциональной разумности. Но в любом случае подобный опыт суммации болевого исполнения любых взятых на себя обязательств интенсифицирует процессы эмоциональной зрелости, то есть принуждает сознание к экстремальным режимам приведения себя к чувствам естественной исихии. Чаще всего, конечно, это приведение к праведности происходит так же принудительно, как триггер в ситуации попадания в сценарный топос взаимоисключающих результатов, где в эйдетическом итоге необходимо то же самое дисциплинарное удержание себя в открывшихся смысловых обстоятельствах.
Эта же ситуация скучания, которая в любом своём случае является стерильным болевым паттерном, телом, соматическим аспектом симбиотической явленности в режиме своей фактической актуализации. Альтернативой в этой ситуации может стать либо стандартный «слепой» способ спекулятивного претерпевания мучений, то есть пассивно – жертвенного ожидания избавления, включающего в себя всевозможные способы лечения, или акт молитвенного экзорцизма, то есть ксеноморфологического изгнания, стирания записи паразитарного генома в фонематическом рисунке субъектного региона. Здесь, по тематическим причинам, не исследуются чисто технологические практики кшатрианского удержания себя в монотонной топологии своего метафизического состояния во времени, потому что это эсхатологическая проблематика, которая в данной монографии не рассматривается как основная.
Вовлечение антропогенного сознания в метафизическую для себя ситуацию разрыва может быть инициировано и в подавляющем, если не в абсолютном большинстве, случаев инициируется самим ксеноморфом для принуждения сознания к страданию в пустыне болевого скучания, в пустынь расположения самого симбионта. Это ситуация, когда пустынь скучания превращается в пустынь скучания в анамнезе, в пространство самого анамнеза, в ксеноморфное тело лярвы, не имеющее смысла в его непосредственном эмоциональном значении. В этой ситуации, в одержимости сознания повсеместным физическим и психическим страданием, симбионт вытесняет смысл, экзистенцию из места, где она созерцает антропогенную субъектность, и заменяет экзистенцию собой. Конечно, ксеноморфологическое изгнание экзистенции технически невозможно — это фиктивное изгнание, которое можно рассматривать как чисто виртуальный акт квазиэкзорцизма, передаваемый чисто виртуальным образом, как состоявшееся исключительно в самом одержимом сознании. Оно видит себя глазами ксеноморфа, то есть начинает созерцать само себя как расположенное в пустыне скучания, безальтернативным и, главное, фиктивно - безнадёжным для себя образом. Что в итоге, в контексте протекания самого антропогенного страдания болезни, становится триггером либо излечения, либо хронического состояния мучений в несвободе ксеноморфологической одержимости.
Сама инстинктивная природа в своей основе имеет логическую сердцевину. Инстинкты как факторы адаптации являются идеальным средством оптимизации усилий химеры сознания по выживанию в экстремальных условиях. Инстинкты зверя нагуаля не отрицают логос, они просто используют его в его субстанциальной основе. Используют «по полной программе», то есть в предельной функциональной вовлечённости логоса в состояние приведения его к протоколу максимальной концентрации.
Уровень «сжатия» логической структуры, задействованной в инстинктивной природе, на уровне технической «слитности» превращает логос практически в своё эйдетическое подобие. Генеалогия инстинктивной деятельности упирается в конгломерат чувств, во внутриграничный феномен бинарного логоса. Инстинктивная природа зверя покоится на его имманентной иконологии, которая в естественной природе, в поведенческом контексте, заглушается вынужденными «неприглядными» аспектами его выживания. Поведенческий императив вида во времени разделяется на свой поверженный, инфернализированный аспект хищничества и сохранный видовой императив эйдетического разума Предстояния - то есть на ту же иконологию. Потому что зверь представлен перед Престолом не в своём спекулятивном качестве временных искажений, не в своей инстинктивности, лежащей в полной технической «свёртке» возможностей рассудочной рефлексии (то есть вне познавательной практики экзистенции), а в истинном образе своего фравахара, в образе своего Идама. В основе инстинктов лежит интуитивный базис, и так как интуиция является непосредственным интеллигентным присутствием, минующим свою экзистентную генерацию (в чём, собственно, и состоит основная технологическая проблема её прочтения), то зверь «читает» интеллигентную семантику эйдоса непосредственно - то есть вне инструментальной институциональности рассудка. Таким образом, основанием фенотипически явленной в числовом каноне иконологии зверя является его суггестивный разум, пребывающий в фатальном для самого зверя разрыве между эйдетическим идеалом и земным безрассудством. Этот разрыв должна была занимать химера - служба свободного смыслового избирания, но зверь сам является частью антропогенной химеричности, служа антропогенному сознанию дионисийским медиатором в царстве Пана, в земной юдоли, будучи проводником своих уникальных адаптивных возможностей «сжатия» времени в цейтнотах, в экстремальных условиях, когда молиться некогда. Подобные возможности мгновенного, поистине звериного принятия решений позволяют химере использовать этот, непосредственно представленный в инстинктивной форме, интуитивный разум в образах иконологии, способной координировать антропогенное сознание. Но чувственный массив хранит в себе не только понятийную структуру разума в слитной форме. Чувства хранят логику взаимодействия между миром Диониса - миром изначальной природы чистых монад и временем, шельтом, метафизическим аспектом разума, шельтом договора, о котором мы уже упоминали. Время является природным аспектом исключительно иконологически, то есть только в своей геральдической представленности зверем химеры нагуаля. Это означает, что для антропогенного вида время оказывается природно доступным, то есть субъективным, только в своём гибридном эйдетическом аспекте, то есть в состоянии сфинкса. Это возможно либо в процессе протоколов становления самого гибридного синтеза, то есть в длительности поисковой деятельности, видимой антропогенным сознанием интуитивно, через инстинктивность охоты зверя в хаосе (и в этой ситуации время крайне условно), либо в итоговом теневом «промельке» всей полноты гибридной завершённости. «Промельк» можно определить как момент вершины становления гибридной процессуальности сфинкса или, иначе, как аспект его функциональной завершённости, всегда следующей за этой полнотой смерти в том, что на данный момент полагается истиной. Сфинкс, таким образом, умирает в том, что антропогенное сознание полагает своей истиной, какой - бы характер временности, спекулятивности или даже инфернальности эта истина, передаваемая таковым образом, для самого сознания не носила. Это постоянное умирание в истине отражается в мифологии сфинкса как обстоятельство его принуждения броситься в бездну при разгадке его загадки. И, напротив, неразгаданная загадка, приводящая к смерти героя, — это, на самом деле, парафраз недостигнутой истины, которую можно определить как смысловую смерть, или, иначе, как профанирование эйдоса экзистенции, что технически не позволяет сфинксу достигнуть своего протокола гибридной завершённости и умереть для последующего возрождения. Таким образом, время «природно» только интенционально, то есть в своей субъективной функции представления. Природность времени заключается в его технической нейтральности. Нейтральность времени отражает его имманентность, то есть свойство свидетельствовать обо всём, что в нём происходит или не происходит. Это уникальная форма цензурирующей нейтральности, то есть нейтральности в фазе своей постоянной актуализации именно как нейтральности. Подобная форма актуализации связана с тем, что сохранить свою нейтральность время может лишь этим актуализированным интенциональным способом проецирования своих гилетических схем в горизонт экзистенции. Время цензурирует не смыслы, не истины, а числовые формы их доступности. Сама доступность числовых интенциональных мифологем определяется временем исключительно стилистически, то есть через эстетический канон Диониса, через иконологию своих акциденций, проявленных или скрытых в природе Пана, во всех его, даже самых минимальных, аспектах присутствия.
Время природным акцидентальным образом присутствует в дионисийской топологии явлений. Надприродный или внеприродный фактор времени скрыт в его внедионисийской, а значит, внехаосийской субъектной сущности.
Время Диониса — это время вне конвенций морального и этического характера. Квазигибрид всегда будет пытаться найти область контакта, шва; он всегда будет вклиниваться в любую систему связей, ища её слабые, уязвимые места. Переходы, буферное, межсущностное пространство химеры, метаобразные стыки — это всегда самое уязвимое место любой пограничной системы. Квазигибрид живёт в пространстве между «стенами». Суть процесса инфернальной гибридной адаптации и выживания заключается в том, чтобы создать химеру внутри химеры, сформировать химерический суббренд. Для того чтобы незаметно прописать свой геном в регионе своего «вьючного» любому типу паразитов, необходимо создать нечто, что не противоречило бы инжиниринговой и технической структуре донора. А значит, инфернальная гибридная химера будет встраиваться в эйдетическую химеру, входя с ней в естественный технологический резонанс, поначалу сохраняя ритмы естественных протоколов её бытия. Здесь работает известный алгоритм, используемый раковой клеткой для убеждения здоровой клетки ложными акциденциями в своей соборности в том, что она, раковая клетка, идентична ей самой. Принцип фиктивной идентичности выстраивается любым паразитарным паттерном как необходимое введение в ложную иллюзию объекта относительно своих пищевых интересов. Легче всего это сделать по линии, по границе протекания дионисийских процессов, за пределами логики рассудка, за пределами рефлексии и вне возможностей интеллекта. Чувства иррациональны не по причине своей алогичности, а потому, что логика их происхождения и бытия ускользает от антропогенного сознания по причине их – чувств - глубокой архаики и соответствующей онтологии, их исходной глубокой древности. Чувства древнее логоса, который появился лишь как реакция на сакральность самой феноменологии, природы чувств. Чувства принципиально неконъюнктурны и пребывают вне Кроноса, вне числовых акцентуаций времени. Это отличает их от их же эмоциональной рефлексии, от эмоций, чья природа парадоксальна тем, что субстанционально идентична чувствам, но функционально противоположна чувственной сфере именно из - за их, эмоций, тестовой кратковременности и конъюнктурности. В отношении массива чувств эмоциональность можно определить как спекулятивную форму идентификативной рефлексии самих чувств.