Феноменология химеры. Глава 22

Глава 22. Уязвимости химеры антропогенного сознания. Понятийная асимметрия как основной метод симбиотического вампиризма. Симбиотические стратегии. Рассудок как коррелят гиперноэзиса во времени. Комбинаторная логика рассудка. Интеллигенция как безместная пространственность всеобщности эйдоса. Экзистенция как место сотворённости, лежащее вне пространства всеобщности эйдоса. Некоторые аспекты художественного профессионализма.

Что происходит с химерой антропогенного сознания, когда смысл похищается квазигибридным нагуалем - паразитарным тотемом в ситуации, когда отмеченность Божия, Хварн или Фарн, меняет своего хозяина? Прежде всего, химере не дают умереть как феномену, тем более что её чисто технически невозможно отменить. Эйдетического проводника изолируют, его консервируют и фиксируют чисто механическим образом. Инфернальная гибридная химера ищет для себя экологическую нишу. Гибрид должен найти способ укорениться в химере, исключить возможности диагностики себя как паразита через создание постоянной диссоциативной прогрессии сознания. Для этого он должен имитировать себя как часть нормальной химерической деятельности, оставаясь, по сути, её бутафорией. Таким образом, ключевой зверь нагуаля вначале механически изолируется, заключается в «скобки», а затем незаметно подменяется колониальным дионисийским аспектом, таким как единое сознание (например, «социум» саркомы), поскольку любая онкология исключает какую – либо форму персонифицирования сознания своих паттернов. Таким образом, химера становится донором. Вопрос длительности или, тем более, постоянства выживания паразита для него самого неразрешим, потому что он, в силу своей маргинальной природы, не может не «резать» курицу, несущую «золотые» яйца, и существует столько времени, сколько отпускает его самому своему носителю. Это работает в случае с физиологическим раком; что касается ментальных видов саркомы, то они могут выживать достаточно длительное время. Нередко продолжительность их существования равна стандарту соматической длительности, если речь идёт, например, о генетических заболеваниях, по сути, неизлечимых методами современной медицины, хотя и излечимых технически, потому что существуют различные методологические школы изгнания симбионта. Есть методы излечивания (не путать с понятием лечения) самых тяжёлых форм одержимости, любых форм той же шизофрении. Для этого гибриду надо найти самое уязвимое место пентады. Естественно, это не может быть базовая триада. Только рассудок может стать для гибрида местом подключения. Но сам по себе рассудок является абстрактной вещью; по сути, он определяет себя как чистую функцию, как сущность, смысл которой выражается прикладными значениями обеспечения смыслового пространства для комбинаторных манёвров ума. Поэтому, поскольку рассудок как таковой переформатировать невозможно, он является триггером собственного положения: или он есть, или его нет. Но в любом своём состоянии, так или иначе, он способен бесконечно «перебирать» варианты своих сигнатурных цепочек. Для контроля рассудка необходимо переформатировать его соматическую аналогию, эмоциональную основу его мотивации. Но сами по себе эмоции институционально нейтральны, значит, основной удар симбионт должен наносить по самым уязвимым местам любой системы: по способам её структурных соединений, по организации её связей, швов. И этим основным методологическим способом организации региона, медиативным швом антропогенного сознания, является зверь нагуаля, сам химерический способ коммутации чувств и логоса. Именно эмоциональная деятельность является ахиллесовой пятой пентады. Если правильно работать с эмоциями, то рассудок окажется ведомым, их реципиентом. Однако, повторимся, сами по себе эмоции невинны, как и любая феноменология дионисийских явлений. Эмоции могут быть мотивированы эйдетически или инфернально, но сами по себе ни эмоции, ни чувства не способны нести в себе инфернальную автаркию. Фонематически чувства нейтральны: им необходим логический контекст определения своей векторизации, направления, адреса своего выражения, придания себе формы пассионарной страсти. Поэтому необходимо совершить подлог, подмену и направить чувство по ложному адресу логоса, создать ему фиктивное направление в качестве индульгирующего оправдания. Таким образом создаются мыслеформы, ксеноморфемы, где чувства оказываются асимметричны относительно своей логической формы. Иными словами, они попадают в ситуацию своей протокольной несовместимости со стандартами интеллигентной легитимности, где само эйдетическое право отменяется и легитимность как таковая уже не существует. Потому что эйдетическая легитимность, как право на владение определённой смысловой феноменологией, определяется цензурирующим аспектом совести как со – ведения. И последствия этого будут проявляться в том, что кодировка, определение истинности или ложности рефлексивных запросов будет нарушена. А это означает выбор истинного пути в никуда, приводящего к дегенерации не самого рассудка, который не отвечает за функцию цензурирующего аттестирования экзистенции, а пятого, завершающего венец пентады элемента разума, ключевого игрока сознания - различающей функции ума. То, что можно квалифицировать как смысловое беззаконие, как использование смысла в его индульгирующей функции постоянного самооправдания, является путём к вполне предметному клиническому безумию.
Для своего квазивыживания ксеноморф должен обратиться к иррациональной природе сознания, к эмоциям. Он должен начать своё апеллирование к хаосу. Подбор эмоциональных ключей асимметричного доступа к логосу является основным способом манипуляции рефлексией и интеллектом как её производной. Разумность квазигибрида, при всей своей паразитарной специализированности, неоспорима. Вопрос заключается в том, что это за «разум», где и в ком он расположен, потому что разумность неблага в принципе так же единична, но единична она колониальным образом. В начале нашей работы мы касались вопроса сознания. Теперь можно с определённой степенью уверенности говорить, что именно рассудок является свидетелем разума, то есть коррелятом гиперноэзиса во времени или, говоря иначе, пространственностью самого сознания. Но тут, опять же, нужно оговорить один момент: «теряя» рассудок, сознание при этом теряется далеко не всегда, но, теряя сознание, регион автоматически теряет рассудок. Значит, рассудок не сомасштабен сознанию, он является лишь его частью. Сознание, в принципе, является внеипостасной категорией, природа которой универсальна и, по сути, универсальным сквозным образом эйдетична. Если рассматривать проблему триипостасности, то у самого сознания феноменологически нет конкретного ипостасного коррелята, выражающего его персональным образом. Подразумевается, что при рассмотрении проблемы Святой Троицы невозможно определить автохтонность самой феноменологии сознания какой – либо отдельной ипостасной категории. Подобное признание означало бы оксюморон неразумности или вторичности по отношению к функции самого сознания ипостаси, признаваемой разумной относительно двух других аспектов. Очевидно, что необходимо признать наличие общего присутствия Предвечного Логоса в Его аспекте Духа и в Отцовской ипостаси. Каждый триипостасный аспект каждый раз заново проигрывается в своём отдельном качестве. Это значит, что существует Логос Отца, Логос Духа, и Логос Логоса. Также существует Дух Отца, Дух Духа и Дух Логоса, Отцовство Отца, Отцовство Духа и Отцовство Логоса.
Здесь необходимо заметить, что речь идёт о передовой границе явленности сознания, а не о его онтологии. Сознание является многослойным феноменом, равнозначно представленным в каждой ипостаси. И хотя есть понятие Предвечного Логоса, оно существует не в исходно персонифицированной апофатической автаркии (- что даже звучит абсурдно), а исключительно - как это в целом свойственно самой ипостасной институальности - в профиле её мотивации по отношению к возможностям антропогенного сознания.
Если следовать античной логике, то сознанием обладает абсолютно всё. Конечно, бесконечный мир греческих дриад и нереид является неизбежным следствием пластического, скульптурного характера самого античного мышления, потому что принцип изваянности был системообразующим, основополагающим фактором для греческого мировосприятия. Но, тем не менее, наличие одухотворённости любой сущности для античного мира было безальтернативной нормой. Поэтому можно сказать, что феномен сознания не принадлежит ментальной природе пентады, а скорее отражает эту природу во всех её компонентах.
Разум суррогата оперирует готовыми шаблонами, взятыми из его «реципиента», из памяти одержимого им «вьючного». То, что в естественной, органической химере является потоковым аспектом постоянной челночной реструктуризации, экклезиологическим ритмом возвратных перемен процессов самой гибридизации, в синтетическом гибриде становится жизнью в смерти - не обновляемой, фиксированной «мёртвой» водой бытия. Парадигмы разума не позволяют бытию и небытию «пересекаться» на уровне взаимной алхимической конвертации. Бытие, прежде всего, является бытием смысла, то есть оно онтологически экзистентно по своим региональным свойствам. Небытие как таковое – это состояние бессмысленности, то есть это ситуация оксюморона. Но, как и любая ситуация, в том числе и отсутствующего смысла, она существует в качестве самого этого отсутствующего. Смысл может отрицаться лишь апофатически, то есть интеллигентно, потому что для триипостасной природы обладание верификативными неопределённостями смысловых возможностей свободы, в свою очередь, бессмысленно. И это не симбиотическая бессмысленность шизофренического оправдания выписыванием себе индульгенций, не индульгирование, а соответствие природе эйдоса, выраженного случайным образом по отношению к творению. Интеллигенция является безместным пространством, которое сгенерировало свои представления в качестве места вне пространства, то есть экзистенции, - вне потребности в какой – либо синтаксически доступной смысловой парадигме, в отличие от пространственности без места, от самой интеллигенции как акциденции сознания эйдоса. Трансмутация этих элементов практически невозможна, за исключением магического сознания, расположенного в пустыне своего скучания. То есть трансмутация неизреченности и исчисляемости софиологических ликов допускается протоколом сфинкса нагуаля в его скомпилированном силуэтном субстанциале. Трансформация, в отличие от процессов трансмутации, работает по принципу конструктора LEGO. Элементы, составляющие основу механических процессов трансформации, неизменны. Трансформация, по сути, — это функция рассудка, не меняющая исходные, как всегда внезапно обнаруживаемые, смысловые парадигмы своих паттернов, а лишь создающая игровое поле их вариативной комбинаторики. Тем самым рассудок создаёт условия, следующие детерминирующей логике как скрытой интуитивной доминантности зверя, выставляя сам рассудочный протокол как процесс случайным образом «удачный» или столь же случайно «неудачный», но, на самом деле, повторимся, контролируемый сфинксом, иными словами, подсознанием. В любой комбинаторной практике механического подбора семантических связей, идущих вторым технологическим «эшелоном» между набором одиночных фактов первичной экстенсивной статистики подбора данных и последующим синтезом (если, конечно, до него дойдёт дело), что далеко не всегда оказывается возможным для контурного спекулятивного домена сознания, конечная масса данных не меняется, потому что комбинаторика - это именно рассудочное искусство перестановки, в том числе и мест слагаемых, где меняется лишь конечная композиционная форма. Здесь мы имеем дело с конечной композиционной сигнатурой, которая в своём лучшем случае может принять форму антропогенного ключа к эмоционально сопровождаемому зверем, звериному же субъектному чувству симметричного соответствия, или иначе – к переживанию своего состоявшегося понятийного тождества. Это форма понятия разума, восстанавливаемого в своей исходной эйдетической симметрии, что создаёт операционную свободу, формирующую предпосылки расширения самого региона. Здесь, в ситуации времени, пути интерференционного восхождения в явь к сущностным личным именам восстанавливаемых понятий невозможны. Для этого необходим уже даже не «просто» прорыв к смысловому понятийному синтезу через практику молитвенной или дисциплинарной исихии, «бусидо», - здесь должен быть востребован уже совершенно иной, трансцендентный синтез преодоления собственной химеричности, освобождения зверя своего нагуаля и, вообще, освобождения времени от своего присутствия. А это уже эсхатологическая механика, то есть тема, затрагивать которую здесь просто нет смысла. Сам по себе рассудочный эшелон меняет только геометрию предоставленных ему связей. Но приглашённый рассудком симбиотический гибрид меняет не только взаиморасположение своих компонентов, но и характер коммуникаций между элементами, мотивационный способ формирования их связей, сохраняя их изначальную сущность неизменной. Ещё на самых ранних стадиях своего формирования ксеноморф, будучи способным сразу трансформировать эти коннектации, создаёт долговременную основу своего «сотрудничества» с тем, кого он полагает своим «вьючным» животным. Он подменяет чувство и логос, например, формируя состояние счастья от свидетельствования несчастья других, подвигая тем самым своего реципиента перейти от состояния исходного пассивного созерцания к активным действиям, провоцирующим рост статистики этих подмен.
Основой искусства бытия эйдетической химеры антропогенного сознания, её смыслом и назначением является исихиальный синтез и связанное с ним метаморфологическое преображение сомы. Основанием синтетического искусства симбионта является номинальная комбинаторика. Инферно имитирует процессы приспособления, создавая в одержимом им «вьючном» сознании фиктивное переживание своей органической сохранности и пластичности ума. Симбионт формирует пролонгацию естественного переживания реципиентом своих приспособительных, адаптивных возможностей разума как привычных аспектов его сохранной свободы при одновременном полном контроле этих возможностей. Паразит мимикрирует под естественный ритмологический рисунок фонем региональной химеры. Он подстраивающимся образом подкладывается под гилетическую схемность памяти субъективного мироустройства, сохраняя для своей видовой сохранности весь привычный сенситивный комплекс эмоциональных переживаний. Это ему необходимо для сохранения непрерывности инерционных процессов присутствия личностной идентификации, идущих уже в виртуальном суррогатном режиме, необходимом для сохранности самого процесса ксеноморфологического окормления. Симбионт меняет предметное эмоциональное содержание - сам логос эмоций. Если утверждать, что искусственный интеллект существует, то, по сути, именно механизм паразитарной адаптации в антропогенной топологии субъектного региона является тем, что единственным возможным образом можно таковым определить. Это искусственный интеллект, который не ищут, а находят для себя принудительно. Поэтому можно утверждать о действительном наличии такой феноменологии, как искусственная интеллектуальность, то есть существовании интеллекта, основанного на своей естественно возможной, а значит безальтернативной фонематической топологии хронического голода и неудовлетворённой ненависти, или, что то же самое, хронического чувства голода и неудовлетворённой ненависти. Инжиниринговые попытки создания искусственного интеллекта являются профанацией самого понятия интеллекта, потому что естественный интеллект, его полноценные рассудочные функции, невозможны без химерического обоснования в хаосе. Иными словами, натуральный искусственный интеллект никогда не станет возможным, потому что машины никогда не обретут подсознание, построенное на гибридной тотемической основе. Это невозможно, потому что сама эта основа покоится на эйдетических основаниях памяти, на идамической природе первоформы, максимально далёкой от какой – либо машинерии, кроме машинерии служб обеспечения, то есть протоколов, обеспечивающих следование функции самой памяти. И уж, конечно, машина, вещь как таковая, не может иметь воплощений, своих метемпсихических оснований в мире Диониса, как это повсеместно происходит в случае антропогенной памяти. Ей просто неоткуда брать тотемические связи с хаосом, с экзистенцией, которая там смысловым операционным образом спрятана от паразитарного использования. Конечно, пути машин неисповедимы. Это можно утверждать, исходя из одного только факта идамической наименованности всего сущего, в том числе и вещей. Поэтому их вещный путь из времени к своему Идаму должен иметь свой уникальный видовой протокол следования. Поэтому номинально, по общему положению дел, для вещей и машин, в частности, гипотетически возможен свой уникальный, беспрецедентный аспект наличия или, по крайней мере, механизм формирования их подсознания, их невообразимых в данное время тотемических посредников с хаосом, необходимых для формирования горизонта их не менее невообразимых чувств. Но это уже из области терминальных художественных представлений того, что можно определить как «эльфийский» субъектный домен (в дальнейшем без кавычек), склонный к репродуцированию своего ареала «фэнтези». Для эльфийского субъектного домена эта топология терминологического предела самой институциональности представлений является его специализированной формой выражения экстремальности, выставляющей сознание любого художника, любого истинного демиурга на границу с подлинным безумием, с естественным хаосом, которую настоящий профессионал постарается никогда не переступать. И, кстати, именно это свойство сознания демиурга определяет, помимо его специфики, качества профессионализма, то есть понимания необходимости учёта, постоянного мониторинга и отслеживания всей сопутствующей его собственному и чужому творчеству периферийной софиологической проблематики.
Симбиотический ксеноморф по своему генезису технически является квазиинтеллектуальным, искусственно созданным имплантом, который в принципе не способен к развитию. Любой паразит программно «заточен» исключительно под своё окормление, так как лишил сам себя эйдетических источников силовой поддержки. Источником поддержки творения является эйдетическое состояние интеллигенции, выражающее себя в аспектах смысловой сопричастности творению, то есть в формах экзистенциальной любви. Но эта любовь не является однонаправленным феноменом, который можно только пассивно употреблять; она должна быть демиургически преобразована и претворённо отдана обратно в мир. Это естественный ход вещей, обладающих возможностью химерической конвертации смыслов. Животные и даже вещи также участвуют в этом обмене, но, конечно, так или иначе, в случае с вещами это происходит внесубъективно, то есть исключительно жертвенным образом, пассивно. А в случае с животными обмен энергиями со средой обитания происходит в их специализированной видовым или инстинктивным образом имплицитной форме, через стихийную иконологию, если они остаются в дикой природе, или более осознанно - через синастрию своего резонанса с человеческим сознанием, если они обретают наименованность и сопутствующее ей, в доступных границах своего вида, усвоение антропогенного синтаксиса. Любые новые компоненты усваиваются квазигибридом только на уровне расширения своих формальных границ, то есть номинально. Он, как и положено раковой опухоли, развивается только количественно, сохраняя свою качественную колониальную аутентичность неизменной на протяжении всего срока своего существования. Идеальным субъектом для количественного роста подобного гибрида является феномен, который можно определить как сознание маргинального типа.