Феноменология химеры. Глава 21

Глава 21. Природа эмоций и рассудка. Докса как форма рассудочной нейтральности. Нейтральность и индифферентность. Невзысканная невзыскательность нейтральности. Отрицание нейтральностью своей невзыскуемости. Интеллигентная взыскуемость нейтральности как псевдофонематической топологии пустотного обоснования субстанциальности. Интуиция как проявление естественного синтаксиса зверя нагуаля. Химеричность интуиции.

Органическая особенность природы эмоций такова, что они способны достигать своего эмоционального предела, сохраняя при этом высокий уровень интенсивности самих переживаний. Однако подобный накал быстротечен: не бывает длительных нейтральных эмоций, как невозможна уже упоминавшаяся, имянаречённая анонимность их последовательной интерферентной инверсии. Эмоции, которые способны сохранять свои высокие пороговые силовые значения, либо сгорают, либо приходят к режимам усреднённых, сбалансированных чувств, неизбежно меняя при этом скорость своего эмоционального процесса. Процесс получения ключевого доступа к чувствам может сопровождаться достижением эмоционального предела или «накала» самих эмоций. Но и у эмоциональной интенсивности, у самой возможности интенсифицирования своей концентрированной во времени массы, плотности, есть технический предел. Сама природа эмоций, их феноменология, отлична от природы того же логоса или природы тождественных, но при этом неидентичных им чувств. Эта разница заключается в том, что эмоции, в отличие от рассудка или чувства, имеют свой функциональный «стопор». За этим технологическим пределом тестовой функции начинается либо истерия как аспект суррогатных переживаний, лишённых своего понятийного логоса, либо эмоции достигают понятийного субъектного гомеостаза, обретая гармонию в возникшем субъектно присутствующем чувстве, то есть в понятийности возвращённого симметричного смысла. Никакая тестовая система не обладает функционалом для развития своих собственных тестовых данных: она владеет только констатирующим информационным протоколом и этими данными ограничена. Чувства, в силу безграничности своей предметной основы, хаоса, подобных ограничений не имеют, и возможности их смыслового развития инфинитезимальны. Эмоции ограничены мифом интерферентно найденного имени. Здесь не следует путать сам феномен чувств и прецеденты - эмоциональные поводы для их переживания. Первый дионисийским образом инфинитезимален, вторые вполне могут быть конечны, как экклезиологически конечен найденный ими миф имени. Высшее предназначение эмоций состоит в том, чтобы ограничивать работу рассудка и его рефлексии в их гипотетических возможностях саморазрушения, вплоть до суицида. Потому что у самого рассудка не существует предохранительных клапанов, нет своего специализированного блокиратора, у рефлексии - тем более. Помимо элементарного содержательного непонимания, существует только один - единственный способ остановки рассудка и его рефлексии — это их функциональное истощение, усталость. Поэтому можно потерять рассудок, но потерять эмоции гораздо сложнее. Потеря эмоций также возможна, но происходит она по причине постепенной диссоциации разума, наступающей вследствие потери рассудка, а не наоборот. Если у этого зеркала и есть рамка, то она находится за пределами сенситивных возможностей антропогенного восприятия, так как при достижении границ рассудка ум снова переходит к своей технической преамбуле, к эмоциональному синтаксису представлений. В случае выхода за пределы логики у сознания, как правило, остаются только иррациональные способы эмоционального контроля. Но сама эмоциональность, как субъектный феномен, гипотетических границ не имеет. Предел положен лишь её субъективной спекулятивной функции, поэтому в повседневной эмпирической практике безграничных эмоций не бывает. Выход к режиму экстремального предела эмоций достигается сознанием регионального паттерна достаточно быстро, опять же по причине их интенсивности. Этот предел переживается сознанием как конец ментального перехода, как достижение ментальной границы возможностей рассудка. Это переживание предельных возможностей физического тела и рефлексии. Страх потери ментальной цепочки не может остановить сознание, так как на бессознательном уровне оно, сознание, готово мыслить бесконечно. Ментальность лишена ощущения своей буквальной телесности, аналогичным образом свойственной чувству. Она не ассоциирует себя ни с объёмом, ни с какой - либо числовой массой (за исключением числа знаков), смысловой плотностью или вообще физической плотностью, свойственной, например, музыкальной фонеме как соматическому присутствию звука. У ментальности нет психологического эквивалента фонематической плотности или тембра, но есть аналог чисто пространственных структур, например объёмности, протяжённости. Этим аналогом является нейтральность как образ сопровождения тех же математических абстракций. Пра - докса и докса в любом случае не имеют никакого отношения к миру Диониса, а значит, к эмоциям и их развитию в чувствах. Эмоции настроены на поиск фонематических регионов, проявляющихся как перманентное раздражение, происходящее по причине естественной интерферентной ограниченности антропогенных возможностей во времени. По сути, раздражение в своей основе является постоянным фактором сознания, потому что само антропогенное сознание расположено в столь же хронической ситуации своей химерической подвешенности. Таким образом, не сама постоянно присутствующая фактичность раздражения и не его оказывающееся фиктивным альтернативное отсутствие создают эмоциональные прецеденты, а перемена ритмологической акцентуации самой раздражимости. Докса, повторимся, не вызывает никакого раздражения, потому что не создаёт необходимости в самой эмоциональной институциональности, она вообще не вызывает никакого отношения. Доксический горизонт существует в своей специализированной функции обеспечения номинала формальной смысловой пространственности, единственный смысл которой состоит только в том, чтобы просто быть, существовать вокруг региона. По сути, говоря о нейтральности, речь может идти о цифровом феномене единичности, потому что именно цифровой аспект околонулевых или, что во времени идентично, околоединичных функций существует как абсолютная смысловая нейтральность.
Как невзысканность, нейтральность является естественной невзысканностью, лежащей в ситуации своей имманентной невзыскательности. Тем самым она определяется законом случайных чисел. Нейтральность именно случайна, но не феноменологически, потому что у неё есть своя детерминированная функция просто быть, а явленным образом -фонематически. Поэтому её нельзя назвать принципиально невзыскуемой. Сама полисемантичная многослойность этого «эфира», если, опять же, использовать античный синтаксис, указывает на невозможность какой – либо взыскательности этой феноменологии, существующей самой по себе в качестве автохтонной смысловой пространственности косвенного присутствия самой экзистенции. В этой нейтральности экзистенция создаёт контрапункт себе же. Это суггестивный паттерн подсознания, свидетельствующий соприсутствующим в себе и для себя образом, в свою очередь, свидетельствуемое экзистенцией сознание, тем самым располагаемое в ужасе, причина которого заключается в масштабной несоотносимости свидетельствующего и свидетельствуемого. В этой экспликации экзистенция презентует незаинтересованность каким – либо видом, в том числе и таким в её контексте всеобщности, рядовым явлением, как антропогенное сознание. Нейтральность не только бесконечно далека от какой – либо своей субъективно акцентуированной функции, как она это направленным образом презентует в феноменологии предоставления антропогенному сознанию последних шансов на пересмотр в своей пустынной медиации скучания. Нейтральность располагается в своём пространственном топосе неподчёркнуто нейтральным образом, то есть безлично, определяя тем самым своё истинное функциональное место в качестве эйдетического пространства доступной смысловой топологии в её частном аспекте долженствующего присутствия. Она существует прежде всего и в том числе сугубо для себя, а не исключительно во имя своего служебного долга смыслового обеспечения правовой легитимности твари, как той может мниться. Потому что время определяет конвенции возможностей, но именно экзистенция во времени и с помощью времени формирует предметный ключевой химерический доступ к себе и своему понятийному сущностному контенту. Но делает она это не через свою нейтральность, никогда не являющуюся в качестве антонимично альтернативной ей индифферентности, потому что нейтральность экзистенции, будучи спонтанным бытием её логоса, не отчуждена от бытия, а является его презентацией, точнее - презентацией ситуации доидамичности. Нейтральность можно определить как автохтонную реликтовую суверенность интеллигентного бытия по отношению к любому творению. Она может стать доступной, она, по сути, и расположена в своей постоянной доступности представлению, но эта доступность бесполезна. Индифферентность может и должна быть полезной, но такой роли она избегает. Как правило, феноменология индифферентности понимает полезное исключительно как полезное ей самой. Это сознательная позиция неучастия в чём – либо или в ком – либо. Нейтральность участвует, но это воспринимается как равнозначность отсутствию этого участия. Индифферентность своим неучастием вступает в активные отношения, но делает она это комплиментарно - негативным образом, как проявление своего неявного отрицания определённых топологий бытия.
На субъектном уровне структура эмоциональной природы универсальным образом фонематична. Она по - своему обладает качествами скульптурности. Эмоции переживаются не просто как сопровождение рефлексии, они, по сути, являются слитной формой предметного физического воплощения логоса, его психическим аналогом в момент рождения самой ментальной цепочки или единичного понятия. Если исключить принцип нейтральности, то чистой ментальности вообще не может существовать, но он существует. Любая модель интеллектуальной сферы сразу рождает не просто эмоциональный отклик или отражение (это было бы слишком просто), она создаёт для себя предпосылку своей мгновенной трансмутации по аналогии со своим телесным аналогом, то есть понятийным идеалом операционной, деятельностной сущности. Нейтральность формирует доксическое тело, потому что докса подразумевается как то, что не нуждается в эмоциональном тестировании по причине отсутствия повода для самой интерференции. Для антропогенного сознания доксические имена обладают безусловной нейтральностью именно потому, что выведены из имплицитного реестра антропогенной субъектности как существующие имянаречённым образом. Точнее, любая сущность в своём цифровом монадологическом номинале обладает эйдетическим паспортом легитимности, подтверждающим её право на бытие своим Идамом. Поэтому доступ к топологии имянаречённости происходит через эмоциональную коммутативную интерференцию имяузнавания. Адрес имяузнавания лежит на верхнем трансцендентальном горизонте самого редуцирования к абсолютной ноэме сущности, то есть к ней как к Идаму. Но путь подобного трансцендирования к топологии наречённости проходит через преодоление конкретного адресного шельта как ключевого аспекта доступа к Предстоянию. Это означает, что эмоция, как реакция на раздражающее отношение, должна пройти всю иерархию видовых имён памяти сущности, состоявшейся исторически. Поэтому путь к Идаму лежит не через его шельтовую несостоявшуюся гипотетичность, а через состоявшийся аспект памяти. Это путь редуцирующей реверсивности, восходящей по исторической трансценденции состоявшихся имён. Иначе эмоциональная интерференция может быть определена как переход от имяузнавания к определению имянаречённости.
Шельт имяназванности является не просто номинальным аналогом Идама, формой связи его первоимени с именами, определяемыми ими самими из своего времени. А значит, они обусловлены рождением посредника - химерической соматико-ментальной формы. Имена шельта являются орнаментальным аспектом, выражающим в своей гилетической форме смысловые программы Идама во времени. Имя является концептуальным аналогом шельта, создающим его тело, но аналогом, осуществляющим себя только в ментальной рефлексивной привязке к общей линии шельта. Здесь мы имеем дело с работой химеры на уровне уже четвёртой ипостаси пентады разума, рассудка и пятого элемента, различающей рефлексии ума. При условии наличия взаимообмена, то есть при взаимопроникновении и потере изначального статуса (если идут процессы конвертирования базовых структур трансмутации понятийных смысловых имён), можно свидетельствовать о работе функции эйдетической химеры антропогенного сознания. По сути, нейтральность является изнанкой всеобщей субъектности, лежащей в техническом протоколе недоступности своей субъективной топологии. Потому что именно субъективность, личностность, располагающаяся в бесконечности своих видовых регламентов, является смыслом существования Идама. Идам является гарантом своей личной субъективной беспрецедентности. Своим существованием он обеспечивает легитимность субъективной субстанциальности.
Идам любой сущности всегда стремится преодолеть свою анонимность во времени, то есть он обладает имманентной страстью к своей объективации в имени, в исчерпывании перманентной ненаименованной ненаречённости своего положения в околонулевом псевдофонематическом множестве. Но эта феноменология, тем не менее, не исчезает: она продолжает оставаться основой субстанциальной топологии любой формы бытия, где сама эта форма может состояться видовым образом лишь субъективно. Интеллигентность взыскует нейтральности в качестве псевдофонематической топологии пустотного обоснования субстанциальности.
Эмоции позволяют чувствам, как своему базовому онтологическому уровню, проникнуть до конца экспликации разума, сквозь всю развёртку пентады, и сопровождать ментальную деятельность рассудка уже в виде чувственной рефлексии, то есть именно в своём специальном качестве. В лучшем случае, в своём естественном контексте, со стороны логоса, рассудок имеет дело с мгновенным прогностическим раскрытием себя, своих экспликативных возможностей рефлексии. Через эмоции логос раскрывает смысл информации на уровне её актуализации «здесь и сейчас». Правильная трактовка и мониторинг эмоций через рефлексивную проекцию позволяют рассудку понять и кодифицировать на уровне прогноза варианты наличия или отсутствия смысла наличия самого логоса в рефлексивных цепочках. Дело не в том, что эйдетический логос может быть лишён смысла - он не может быть лишён того, что для него самого смысла не имеет, а значит, он не может быть лишён того, что в нём исходно не существует. Дело в возможностях антропогенной интерпретации интеллигенции в качестве экзистенции и её присутствия как смысла. Эмоциональные сигнатуры в синтезе с ментальной основой практически мгновенно достигают горизонта бинарного логоса с его интуитивно-чувственным массивом, получая ответ на запрос о прогнозе. Ответ всегда может быть кодифицирован как истина, потому что истиной он и является. Однако полученный ответ проходит через слитное поле подсознания, где расположена обитель личной интуиции, являясь, по сути, тем самым сфинксом, химерой на границе времени и хаоса, на границе миров. Химерический аспект основоположенной антропогенной интуиции получает также единоприродный себе эмоционально - рассудочный запрос химеры, иначе она его просто не сможет заметить. Природа интуиции потому так специализирована, так одновременно аналитическим образом явна и вместе с тем неопределённа в своём уникальном ключе, что представляет собой стерильный технологический срез химерической ритмологии мерцания явленной неявленности образов, лежащих в теневом аспекте понимания и сомнения в явности понимаемого. Это бездоказательное понимание, требующее либо доверия, либо доказательств. В этом положении неясной явности находится очевидная проблема интуитивного знания. Оно настолько очевидно и явно, что вызывает сомнения как дар, происходящий из неизвестного, анонимного источника. Химеричность интуиции создаёт возможности для её медиативной функции - посредника между нейтральностью и сознанием.
Проблема рассудка заключается в последующей кодификации доксы, в условном разделении исходного чувственного синтеза через высвобождение эмоционального носителя и последующем возникновении ментальной цепочки раскрытия смысла последней. То есть эмоции для того, чтобы возникнуть, должны быть востребованы в массиве бессознательного. Этот массив присутствует не в своём буквальном субстанциальном номинале и тем более не в своей неисповедимой субъективности, а как нейтральность. То есть нейтральность определяет собой присутствие мёртвого для восприятия бытия. Внимательность включает в себя всю совокупную экзистенцию сущностей одновременно. Это тотальное эксплицирование, недоступное по очевидным техническим причинам равномерному дифференцированию, присутствует в специализированной форме сохранности своей функции постоянного обращения внимания на экзистенцию. Внимание — это и есть внимательность, по своему масштабу идентичная самому вниманию, где сама внимательность обусловлена локальным аспектом региона, причём локальным не субстанционально (что технически невозможно), а исключительно императивно, смысловым, познавательным образом. Таким образом, внимание является внимательностью, идентичной самому вниманию. Но когда речь идёт о нейтральности экзистенциального присутствия, то можно говорить о внимании, идентичном внимательности, то есть, по сути, о внимательности как невнимании. Без внимательности доксический горизонт нейтральности оставался бы горизонтом апофатической недоступности. Он был бы безответной абстракцией, паттерном, организующим одним своим присутствием явление автоматического соскальзывания мимо себя самого как сигнатурного комплекса.
Для самой внимательности стать слитным и переживаемым чисто интуитивно аспектом означает быть замеченной как нейтральность. Именно атрибуция нейтральности аутентичным её природе образом позволяет избежать сопровождающих её иллюзий её сокрытой, гипотетически присутствующей полезности. Нейтральность начинает быть предметным образом полезна лишь при адекватной оценке её статуса как расположенной именно в положении своей глубокой имманентной, феноменологически безличной отчуждённости. Слитные, недифференцированные аспекты гибридной природы, то есть слитные теневые химерические формы, рассудок понять не может.
Если характер коммуникативности сохраняет чисто бестелесный, неэмоциональный аспект чистого логоса, когда нет эмоций, нет личного отношения, нет мотивации для самого мышления, нет якоря и нечем зацепиться за границу бинарного логоса, - химера создаёт предпосылки для исключения подобных ситуаций полной изоляции компонентов пентады разума. Она сопровождает ментальную пентаду разума, где именно разум является ключевым аспектом модуляций каждого отдельного элемента, позволяя этому пятикомпонентному ключу открывать все свои ипостаси. Это действительно ключ от всех дверей разума. Институциональность химеры сопровождает эйдос, прокладывая для него необходимые коммуникативные переходы, буферное пространство между ипостасями, которое позволяет ему соединяться с соматическими и чисто энергемными формами пентады. Эйдетические химеры стоят на страже сохранения естественного алгоритма любых контактов; они контролируют протоколы трансмутационного режима их протекания, гарантирующего паритет режима равного энергообмена в системе. Они являются страховкой от возникновения паразитарных тенденций патогенной гибридизации, то есть формирования изолятов, таких как раковые клетки.