Феноменология химеры. Глава 18

Глава 18. Типология химер. Феноменология рассудка. Интеллект. Патологии социальной гипнабельности. Патологизация обучающегося интеллекта. Проблема цифровизации сознания как путь приготовления к десакрализованной слепой жертве. Проблема химерической гибридизации. Виды химер. Пунктуационный синтаксис антропогенной химеры. Тестирование как десакрализация знаний.

Теперь необходимо рассмотреть вопрос о типологии, то есть о том, где расположена граница между химерой и гибридом. Понять это можно, пропуская каждый термин через пятикомпонентный ключ, через пентаду разума.
Начнём с того феномена, который гипотетически можно считать частью природы, - с химеры. Химера, напомним, — это внутриграничное пространство терминала, предел сопричастности иносубстантивных по отношению друг к другу субъектных регионов. Внутриграничное пространство границы, его топология, является неким эквивалентом «ничьей земли», на самом деле не являющейся ничьей, потому что у любой земли есть хозяин. Этим хозяином нейтральных медиаций, недоступных числовому измерению, античность определяла химеру. Химеры обитают исключительно в пределах своей смысловой внутриграничной топологии, они не выходят за терминал своего обитания, потому что привязаны своей сущностью, своим функционалом к своей территории. Покинуть саму границу для химеры означает потерять смысл своего предназначения и, соответственно, существования. Поэтому любые встречи с химерами, такими как, например, сфинкс, могут происходить только если кто - то или что - то само нарушает внутриграничные терминалы ареала химерического обитания. В случае с антропогенным сознанием эти нарушения связаны с прорывом в подсознание, с прободением хаоса и проникновением в приграничную область массива чувства коллективной памяти творения. Естественно, подобное проникновение пробуждает хаос со всеми возможными последствиями для самого пробудившего.
В первой части текста этот термин использовался безальтернативно отрицательным образом, но после введения понятия «гибрид» термин «химера» может быть трактован и в положительном смысле - как чисто природный, дионисийский фактор. Любая форма определяется химеричностью своих границ. Химеры создают маргиналии самой формы. Маргиналии формы можно определить как химерическую презентацию смысла самой формы. Это сопоставимо с таможенным терминалом на любой границе. Подобный феномен работает как предварительный аспект контроля целесообразности самого приближения к той или иной форме. Принцип подобной целесообразности проявляется в состоянии сознания самого приближающегося к терминалу маргиналии, где мотивация воспринимающего форму должна находиться, как минимум, в ситуации готовности к экзамену сфинкса и в своём функциональном пределе соответствовать праву на возможность пересечения его территориального терминала. Сфинксу свойственно задавать вопросы тем, кто нарушил его покой; это означает, что сфинкс должен в меру своих легитимных возможностей обеспечивать стабильность той формы, которую он защищает. Нет форм вне химер, охраняющих эти формы.
В этом контексте понятие химеры на уровне разума было отчасти рассмотрено ранее. Очевидно, что интеллигентный аспект Софии не может быть химеричным, как и любая ипостась Святой Троицы. Химеричность возникает только во времени, в медийном аспекте экзистенции, где смысл, вследствие свободы избирания антропогенным сознанием предметного содержания используемых им понятий, стал индульгирующим, то есть всеоправдывающим. Это автоматически привело к появлению логоса зла уже не только в его абстрактном положении знакового указания на самого себя в разуме, но и в эмоционально сопричастном, то есть субстантивном, гибридном положении патогенно асимметричной смысловой химеры в качестве актуализированного выбора, то есть уже в квазиживом, симбиотически ксеноморфологическом статусе паразита.
Субстанциальность времени устанавливает идеальный смысловой формат понятия химеры как процесса любого перехода из одного софиологического, то есть интеллигентного качества в другое - экзистенциальное. Химера становится чистой сферой «метаксюйности», аспектом состояния «между», а значит, она является частью любого переходного процесса во времени. В этой химерической механике положение антропогенного сознания можно рассматривать как перманентно экзистенциальное.
Здесь необходимо рассмотреть два термина, которые в спекулятивном сознании являются, по сути, синонимами, — это понятия трансформации и трансмутации. На самом деле между ними есть существенная разница. Понятие химеры по своему смыслу определяет свою сущность и природу только через процесс трансмутации. В химерическом контексте понятие «трансмутация» означает достижение функционального теневого апекса компилятивной гибридизации. Говоря иначе, функциональный максимум антропогенной химеры сознания означает достижение ею теневого «промелька» как сумеречного поэтического трансмутационного максимума, выражающего себя в единственно доступном сфинксу нагуаля синтаксисе, в эйдетическом или инфернальном поэзисе переживания им красоты собственного бытия. Это синтаксическое переживание свойственно не всем частям пентады, а исключительно тому, что технически исключено из неё, являясь сферой прижизненного умирания в пустыни скучания суггестивного перехода антропогенного сознания через мост Чинват межликового и, вместе с тем, всегда единосущного софиологического пространства. Для антропогенной составляющей химеры этот переход через терминал времени обеспечивается сфинксом нагуаля, то есть ключевым тотемическим зверем. Например, разум как форма времени, как форма хранения договора о времени, которая и является, по сути, договором о появлении самого времени, самим временем, не может проявить процессы трансмутации в контексте химерической реальности своего бытия. Разум, являясь для экзистенции механизмом хранения живых смысловых сущностей и живых субъектных указаний знакового порядка на мёртвую фактичность гипотетического зла, равным образом определяемых во времени как понятия, в контексте рассудочной деятельности может обеспечивать исключительно энциклопедическую, то есть интеллектуальную (не путать с интеллигентной), компиляцию на уровне комбинаторики. Да, разум во времени пребывает в состоянии подвижного покоя, где любые изменения всегда, даже на уровне внутриразумной природы, носят количественный, экстенсивный характер. Они не могут затронуть изначальные акциденции самого разума как ипостасного Логоса, создающего эйдетические предпосылки для построения всей феноменологии глобального шельта времени. Договор между эйдосом и монадой неизменен, он никем никогда не может быть нарушен, у него слишком серьёзный гарант. Химера в контексте разума работает только на уровне приватного творчества общего шельта монады. Внутренние метаморфозы шельта никогда не касаются самого базового уровня его организации, категорическим и принципиальным образом являющегося наименованным синтаксическим списком, иначе говоря, последовательным реестром имён во времени и, если необходимо, вне времени. Этот реестр можно определить как последовательный список геномов, выражающих себя в монопрофиле линии специализированного единства всей последовательности семантических иероглифических ядер, выражающих себя в протовременной эстетике гилетически - орнаментального начертания. Любые возможные переменные этой записи касаются только локальных, вторичных аспектов шельта, никогда не выходящих за рамки его понятийной структуры. Поэтому в разговоре о разуме как функции, точнее о фундаментальной акциденции его производного рассудочного аспекта, речь может идти только о протоколах трансформации, об изменениях - причём, повторимся, изменениях его внутренней формы, имеющих чисто механическую, экстенсивную природу, но не о возможности перемены самой сути рассудочного феномена. В то время как химера нагуаля отражает свободу смыслового избирания, иначе говоря, свободу перемены самой своей участи через механизм заклинающей апелляции к экзистенции в процессе её освидетельствования сознания в пустыне скучания, где само вопрошание сфинкса производится из медиативной суггестии своего подсознания, из абсолютной покинутости, из ужаса тотального антропогенного одиночества в пустыне, создающей условия для зачастую необратимых фундаментальных изменений самой химерической природы, для самих дионисийских видов как тотемических проводников в хаос, как ключевых нагуалей. 
Во внеипостасном аспекте эйдоса химера связана только с условно «внешними» границами приспосабливаемости эйдетических потоков. В этом аспекте протоколов своей внутриграничной логики, и только в них, такие полярные феномены, как эйдос и инфернальный гибрид, оказываются технологически сходны. Формальная приграничная адаптация происходит при работе эйдоса с различными носителями. Но, как и в случае с разумом, которому эйдос равномасштабен, речь может идти только о его трансформациях, и не более того. Принцип эйдетической трансформации определяет терминальную логику эйдетической явленности Логоса как интеллигентное субипостасное эксплицирование. Ипостасирование технически исключает какую-либо форму трансмутирования. Эйдос никогда не мутирует, мутируют вирусные штаммы. Софиологические ипостаси разума включают в себя неисповедимость Предвечного Логоса, эйдетический разум и экзистенцию - исповедимый аспект интеллигенции, которые объединяются в единораздельную бинарную модель ума – логоса. Она является естественной нейтральной границей двух сред обитания эйдоса: условно апофатически - метафизической и физической. Бинарный логос как единый феномен в силу своей терминальной природы попадает, соответственно, в более сложное положение, чем разум как таковой. Если брать внутренний тринитарный аспект идеального логоса, то процессы химеры работают в нём только на уровне его специализации - приспособительной, беспричинной профилизации тотального аспекта разума. Здесь время приобретает идеально-типологические ментальные формы в соответствии с видом субъективно расположенных сущностей, видовых форм, с которыми логосу необходимо будет работать в своём становлении, в меоне, то есть вовне себя как апофазиса. Это можно определить как аспект меонального, иначе говоря, экзистенциального нисхождения эйдоса во временность энтропии, его выход через протоколы своего же интеллигентного представления за номинальные приватные границы идеального аспекта своего протоипостасированного бытия. Здесь происходит переход, трансформация слитной природы разума в идеальную дискретизацию, процесс формообразования локальной вариации шельта отдельной монады. Монада только здесь обретает свою судьбу, свою ментальную проекцию на полный алгоритм воплощений своей наименованности. Разум хранит общий шельт монады, её тотальную сущность; Логос является формообразующим аспектом, форм-фактором конкретного воплощения, рождения в воплощённой реальности. Значит, в контексте самого понятия химеры, на уровне всех тринитарных ипостасей речь может идти только о трансформационной логике самих субтринитарных процессов. Ипостась не трансмутирует в своей явленности, она именно что трансформируется, причём трансформируется исключительно образно, в полном техническом соответствии с синтаксическим контекстом самой готовности воспринимающего.
Во всей истории было только одно полноформатное софиологическое воплощение всего бинарного аспекта Предвечного Логоса - одновременно и в Его апофатически сохранной, неисповедимой природе, и в Его же номинально исповедимой антропогенной природе. Воплощение Сына Человеческого исключало любые аспекты ипостасной феноменологии, и тем более оно было несовместимо с любыми трансмутационными феноменами. Антропогенная сыновность Мессии не являлась ипостасным явлением эйдоса, то есть человеческая природа не была презентацией того, что ей исходно, генетически не было свойственно, как это всегда присуще техническим протоколам ипостаси, где одно представляет субстанционально иное себе. Два сыновных аспекта Спасителя были единораздельно соединяемы химерой неисповедимого зверя нагуаля, так как это единственным и безальтернативным образом может технически осуществляться во времени.
И только на уровне второго, воплощённого аспекта Логоса, его перехода через «плерому» нейтрального шва Софии, химера вступает в свои права в полную силу, запуская процессы трансмутации; то есть она получает технические протоколы возможностей качественного изменения своей изначальной природы. Причём эти процессы могут идти как в эволюционном, так и в дегенеративном аспекте. Выбор этического вектора — это уже вопрос не к химере, а к рассудку. Идеальные константы первого уровня Логоса при попадании на третий (считая вторым эйдетический Логос) уровень ума-логоса подвергаются огромному силовому воздействию рассудка, ведь именно с ними рассудок вступает в технический контакт, получая там все понятия, необходимые для его деятельности. Неважно, каким образом действует рассудок: или чисто интерполярно, или экзотерическим образом классически набирает информацию из внешних источников через образовательные ресурсы, или посредством общения - суть в том, что, безотносительно характера источников, любая полученная сигнатура подвергается проверке через отсыл к свёрнутому, монументально слитному полю интуиции, конгломерату чувств. Этот процесс сопровождается эмоциональными эксцессами, активностью эмоций, причём далеко не всегда комплиментарно положительной. Эмоциональное поле является топологией раскрытия «эго» - региона со всеми вытекающими отсюда последствиями. Невозможно представить себе область, более подверженную трансмутациям, качественным переходам от отрицания к утверждению, чем область эмоций и вызывающей их рассудочной деятельности. Значит, именно здесь природа химеры раскрывается во всей своей полноте. Именно рассудок является наиболее химеричной, лабильной ипостасью пентады. Изменчивые образы мира естественным образом порождают вариативность сигнатур рассудка, вызывая шквал эмоций. В этом возникающем состоянии ментального ада могут происходить настоящие битвы за человеческое сердце, если вспомнить знаменитую мысль великого провидца Ф.М. Достоевского: «Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. В Содоме ли красота? Верь, что в Содоме-то она и сидит для огромного большинства людей, — знал ты эту тайну иль нет? Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей» [24]. Эта битва, война за понимание рассудком истин разума, имманентно ему присущих, проходит как на субъективном уровне, так и на уровне социальной реализации, семейных, бытовых коммуникаций, где рефлексия – это инструмент рассудка, пятая ипостась пентады, - обогащается образовательными компонентами, приобщением к ним и усвоением опыта построения различных тематических концепций. Однако необходимо понимать особенность рассудочного функционала. В чистом аспекте своей познавательной природы рассудок воспринимает только теорию, чаще всего то, что можно признать понятием обучающегося интеллекта, определяющего учебный потенциал способностей к усвоению гипотетических ментальных моделей, точнее, по сути, химер чужого опыта. Интеллект отвечает за усвоение иносубъектного познавательного опыта. Это чистое знание вне личного опыта и его познавательного эмоционального переживания, а значит, без понимания. Это знания, взятые взаймы, а значит, интеллект имеет дело с внесубъектной информационной положенностью. Интеллектуальное усвоение напрямую зависит от того, сможет ли обучающийся создать понимание не самого материала в его абстракции, что невозможно, а его субъектного для себя значения. Любое обучение, прежде всего, — это обучение не самим знаниям, не формальной логике изложенного, а эмоциональному опыту тех, кто её, эту логику, открыл. Поэтому обучение безальтернативно должно быть межличностным, то есть способным передавать чувства «открывателей» либо непосредственно от них самих, либо с помощью посредников, медиаторов, способных к усвоению суггестивного эмоционального опыта тех, кто совершил открытия в различных областях знаний. Межличностная передача эмоций - особенно если специалист способен к сотворчеству со своим источником или сам, что идеально, является первоисточником, - определяет передачу живого сущностного субъектного присутствия логосов знания, становящихся основой формирования у внимающих неформального понимания через возникновение у них за счёт эмоционального соучастия, через эмпатию, эмоционального вовлечения в сам материал. Это очевидным образом создаёт аксиологические предпосылки раскрытия ими своего собственного постижения методов познания, и, самое главное, в воспринимающем сознании возникает сопричастное резонансное понимание, сопереживание в виде своей собственной эмоциональной страсти к познанию. Поэтому все формы цифрового обезличивания создают предпосылки для уничтожения сущностной субъективной основы знаний, принимаемых формально, без понимания самого главного - без понимания алгоритмов эмоциональной страсти самих творцов. Это, в свою очередь, приводит к полному игнорированию источников как исторически обусловленных живых личностей, так и живых сущностей, бытийствующих или бытийствовавших во времени, что ведёт к игнорированию возможностей сопереживания их субъективной драме, их личностной мифологии. Это минимизирует риски возникновения (в ситуации проявления эмоциональной интерференции по отношению к их имени, к имени источника) очевидных смысловых подмен (аберраций), возникающих в связи с рисками машинного медиативного обезличивания. Номинализация, обесчеловечивание коммуникативного стиля, отсутствие непосредственного межсуггестивного межличностного контакта, невозможного с вещью, приводят к созданию в своём роде уникального алгоритма овеществления антропогенного сознания, которому придаётся статус, в свою очередь, такой же пассивной, внимающей, реципиентной по своему правовому статусу вещи, на которую записывается, как на болванку, механический информационный номинал, который вещь может только редуцировать на уровне механического запоминания. Это идеальный методологический контент для последующего усвоения любой инквизиционной мифологемы, так как вещь, обученная цифровым способом, не способна критически мыслить, что для усреднённой топологии сознания идеально. Оцифрованное сознание вещи способно только претерпевать свою роль жертвы, потому что вещь субстантивно существует исключительно для своего последующего жертвоприношения, определяемого механическими законами энтропии самих вещей. Контроль процессов энтропии предварительно сформированного паттерна вещного антропогенного сознания – это задача любой инквизиционной корпоративной суггестии, которая работает именно над созданием антропогенного архетипа жертвы безотносительно смысла самой жертвенности, что для патологемы социально усреднённого сознания - сознания, находящегося в гипнозе асимметричного ксеноморфологического синтаксиса абсолютно любой идеологемы (любая идеология без исключений идентична понятию фашизма, это синонимические взаимозаменяемые понятия), - становится безальтернативной суггестивной установкой. Этому, например, служит методология чисто тестового обучения, где индуктивные риски неизвестности полностью отсечены от естественной суггестивной страсти к переживанию всегда интригующей драмы экстремальной неизвестности, что формирует сознание, полностью отчуждённое от экзистенции. Подобные методологии берутся в качестве безальтернативной пропедевтической доминанты сознания; они работают на то же самое, что и цифровизация, – на формирование переживания безличностной предопределённости, где альтернативой становится тестовая математическая детерминация того же фатума, но уже фатума готовых, принятых извне интеллектуально комфортных решений (интеллект, за определённым исключением, потому что тотальный контроль может быть слишком дорог, является плодом цензурируемой инквизиционной селекции, которая и есть инструмент генерирования исторической топологии комфортно избранного). Смысл доминирования тестовой стратегии контроля, например в том же образовании, заключается в том, чтобы в перспективе создать субъектную привычку, основанную на статистически смоделированной в детстве суггестивной эмоциональной потребности в переживании собственного ожидания, опирающегося не на своё экстремальное критическое мышление, развивающееся и дозируемое в соответствии с возрастными особенностями в естественной ситуации постоянной экзистенциальной неопределённости, а на манипулятивно навязанные, опять же привычным образом извне, решения. Поэтому сознание ставится в инжиниринговое, синтетически смоделированное положение результативно очевидного выбора между двумя формами неопределённости: между культивируемым ужасом перед внеантропогенной неопределённостью анафематствованной метафизики и анонимностью источников - носителей инквизиционных гарантий интеллектуального благополучия. Тестовое методологическое доминирование формирует эмоциональное ожидание, основанное на искусственно имплицированной априорности знания о существовании готовых решений. Так осуществляется программирование антропогенного подсознания. Оно программируется не содержательно, потому что предметное наполнение, определяемое интересами «заказчика», может быть спекулятивно и конъюнктурно любым (точнее, каким угодно, инквизиционно сокрытым в своей институциональности); и, что гораздо важнее, оно программируется в самом главном - в своей методологической стратегии мышления: как ожидающего подсказки, как уже имплицитно расположенного в страстном ожидании семантического комфорта, где главным пугалом филистера «жрецы» от науки определяют понятие любого метафизически ориентированного оккультного исследования. Хотя любая межсубъектная, даже самая единовидовая коннектация, в силу естественной исторической рассинхронизированности взаимного опыта, не может не быть уже по определению метафизической. В бытии даже апелляция к онтологии собственной памяти, если вернуться к основе технической адаптации сознания ко времени в виде химеры, невольно оказывается исторически метафизичной. Таким образом происходит фундаментальная десакрализация мира как договора, где суггестивное статистическое множество усреднённых континуальных значений создаёт субстанциально дескриптивную модель бытия.
Данная инжиниринговая преамбула масштабом своего ментального поля создаёт предпосылки для формирования коррекционных паттернов сознания. С позиции антропогенного сознания чувства не могут быть просмотрены в своей аутентичной фонематической форме; они всегда артикулируются спецификациями рассудка, то есть логоса, ставящего своими операционными возможностями всей этой феноменологии её дискретизационный терминологический предел. Этот терминал определяет понятийный статус смысловой субъектности во времени, где интеллектуальная свобода, необходимая для прогностического моделирования сознанием любых ситуаций, способна проявляться единственно возможным для себя субстанциальным образом. Это можно рассматривать как процесс обретения рассудком оперативной свободы владения понятиями, исходящими из уже открытого интеллектуального опыта иносубъектной топологии других паттернов сознания. Данный тип инофонематического регионального опыта создаёт всю возможную образовательную феноменологию интеллектуальной институциональности различных тематических направлений, как чисто теоретических, так и чисто прикладных, вплоть до самых базовых утилитарных аспектов, связанных с приобретением элементарных навыков социального выживания.
Здесь необходимо точнейшим образом разобраться в понятиях рассудка и рефлексии, специфицировать их по их содержательной стороне и функционалу. Прежде всего, рассудок становится для рефлексии тем, чем разум является для бинарного логоса, то есть базовым, основополагающим горизонтом. На уровне персонального сознания рассудок свидетельствует о разуме, что является его основной задачей. Если следовать зороастрийскому синтаксису, то основа рассудочного целеполагания является функцией хранителя и проводника разума в мире Миног, в воплощённом аспекте Зервана Карани. Сам феномен обладания сознанием, единым с демиургом, является прямым следствием этого свидетельствования. Рассудок свидетельствует об эйдетическом разуме как о своей онтологической основе. Рассудок является экспликацией разума в тварном мире. Отсюда его слабые и сильные стороны, отражающиеся, в свою очередь, в его рассудочной экспликации, в рефлексии как явлении. Рефлексия как феномен лишена собственного сознания (если не рассматривать такой феномен как полное имманентное имплицирование субъективности в субъектность служб обеспечения для того типа сознания, которое они сопровождают). Она принципиально неотделима от рассудка, как тот неразделим с бинарным умом-логосом и общей интуитивной основой, лежащей на границе двух континуумов. Рассудок, по сути, стационарен: его задача - сохранять константы, свою природу, не теряя её ни при каких обстоятельствах. Поэтому рассудок вынужден предпринимать постоянные усилия для собственного выживания и адаптации, и для этого у него есть рефлексия. Рефлексивные процессы работают по челночному принципу, они достаточно жёстко привязаны к собственному динамическому алгоритму. «Вверх» — это экстраполяция, прорыв к тому, что рассудок считает реальностью. И, условно говоря, «вниз» — это уже интерполяция, прорыв к основам своей природы, к разуму. С позиции суррогатного гибрида, с точки зрения симбиотической стратегии, именно рассудок становится самым слабым, наиболее уязвимым звеном в пентаде разума. И в силу этого фактора именно он становится главной мишенью для взлома защитных киллерных систем разума (то есть рассудка).
Так как любое проникновение является преодолением определённых границ формы, то химеры, как и положено сфинксу, по сути, играют для любого региона оберегающую роль теневого хранителя его императивов. Здесь необходимо уточнить сам термин «химера». Необходимо изменить, дополнить это явление расширенным толкованием уже введённого ранее понятия гибридной квазихимеры как инфернального аспекта, создаваемого из естественного природного феномена. Необходимо понять природу субстратной химеры, или просто квазигибрида, которого для краткости можно определять как инфернальный аспект химеры. Мы должны рассмотреть гибрид через аспект его софиологической дихотомии, как ранее рассматривали условно «нормальный» органический феномен самой химерической природы, иначе логика рассматриваемого ранее социального падения химеры будет непонятна. Нас интересует не социальный аспект, хотя, возможно, его и придётся затронуть, но прежде всего субъектный контекст бытия химер. Естественно, когда речь заходит о социуме, необходимо говорить о нём как об истинном фатуме. В отличие от естественной химеры как парадигмы, как переходного, пограничного статуса любых процессов, гибрид принципиально не способен воспринимать пентаду целостно, во всей её постоянной экспликации, в её меональном творчестве.
Здесь необходимо поставить вопрос о том, как работает пентада в формате и в масштабе химеры. В своей норме, в природных процессах как метафизического, так и физического, органического характера, химера не может обладать стабильностью. Она принадлежит феноменологии границ, а граница никогда не принадлежит себе полностью: она всегда носит прикладное, реципиентное значение, будучи границей прежде чего - то, и только во вторую очередь граница является субтерминальной топологией, то есть границей самой себя. Любая граница формы принципиально и естественно нестабильна и текуча. Это феномен, всегда находящийся в состоянии собственной переменности при условии, что параметры переменности жёстко заданы пограничными регионами. Любой химерический процесс, при всех его возможных метаморфозах, какое - то время будет обладать локальной стабильностью. Но сама естественная химера не является самодостаточным и самостоятельным феноменом. Исключением являются мгновения восхождения к теневому компилятивному апексу топологии возможностей своего субъектного региона, то есть достижение ею полярных образов своих максимальных смысловых значений. Здесь мы имеем дело с телом самого сумеречного сфинкса, создающего внутриграничную феноменологию своего поэтического синтаксиса как терминального паттерна для любой пропускаемой им смысловой формы. Подобное состояние никогда не может быть временем целеполагания химерой самой себя: своими протоколами она не может существовать сугубо для себя, для самой процессуальности своей химерической деятельности, какой бы характер, какой бы комплементарный коэффициент эта деятельность ни имела. Существуют субхимерические протоколы, процессы, сам смысл которых состоит в том, чтобы сохранять свою химеричность как принцип самодостаточности и автономности, безотносительно существования какого - либо прикладного смыслового контекста. Прежде всего, данное положение характерно для теневого «промелька» срединного значения постоянной антропогенной гибридизации, принимающей полный вид сфинкса; эта ситуация отражает протокол самой химеричности антропогенного сознания, но это могут быть и альтернативные гибридные процессы химерической патогенности. В своей технической норме химера играет вторичную, чисто функциональную роль медиатора, обеспечивающего возможности достижения одной и той же определённой цели осуществления перехода из одной качественности в совершенно другую и обратно. Китайское проклятие о переходных временах («чтоб тебе родиться во время перемен») является иллюстрацией того, что рассудок воспринимает зависимость от своей химеры как имманентную ситуацию своей проклятости. Это естественная реакция любого целостного феномена на хроническую ситуацию постоянного принуждения себя к переходному, «подвешенному» бытию, реализуемому в сценарии принципиальной дихотомии, в разрыве старых шаблонов, в их смерти и её постоянном возобновлении.
Химера всегда создаёт эффект виртуального разрыва эйдоса, механическим образом пресекая скрытое переживание антропогенным сознанием его экзистенциального смыслового присутствия в качестве своей основы. Региональные протоколы учитывают этот аспект и создают терапевтическое стирание ключевых аффектов, нивелируя их, делая их недоступными сенситивной системе распознавания. Разрыв целостного потока эйдоса не приводит к гибридизации самих акциденций эйдоса. Ситуация здесь подобна реке, которую можно отвести, повернуть вспять, создать водохранилище с плотинами, но при этом качественно будет меняться не субстанциальный характер самой стихии, всегда остающейся неизменной, а номинал геометрии, проективный рисунок на «местности» или, иначе, технический стандарт формы феномена. Однако, если позволить себе роскошь аналогий, то существуют риски заболачивания чистых источников. Эйдос можно заставить отступить, уйти, изгнать из своего субъектного региона или, по крайней мере, приглушить. Беспричинную любовь апофазиса в его абсолютном долготерпении можно использовать для создания экзистенциальной патологии, где смысл будет модифицирован для «отпочковывания» симбионта, хранящего индульгенцию любого неблага. Так происходит при инициировании формальной логики гибридной структуры, где смысл останется только маской, номиналом мимикрии, скрывающей бессмысленность самой своей концепции. Это ситуация создания инфернальных предпосылок, когда субъектность привычным образом будет видеть смысл как целостный феномен, хотя он останется только в качестве адаптивного декора патогенности, как её оболочка. Процесс создания из эйдетической химеры квазигибрида — это, по сути, возведение хулы на Дух Святой, попытка остановить время для его последующей аннексии, а украв его - законсервировать для последующей отправки в общий потенциал «легиона». Квазигибридность отличается от механической эйдетики антропогенной химеры прежде всего тем, как она осуществляет связь, коммутацию своих образов. Эйдетическая химера также осуществляет свою «промельковую» мгновенную гибридизацию, компилируя свои лики в теневой образ сфинкса. Но этот тип химеризации всегда обратим: он работает «челночным» образом, стремясь к своему восходящему трансцендированию, к исихии как пути свободы от самого себя. В интеллигентном каноне гибридизации сфинкс является мгновенным хранителем эйдетического смысла. Его обратимость, редукция к своим исходным образам, связана только со стратегическими задачами преодоления самого принципа химеричности, исчерпывания своей собственной природы медиатора, что без свободы от времени невозможно. «Промельковые» фиксации сфинкса, во всей полноте их гибридной природы, создают временный просвет своего силуэтного теневого присутствия, оказывающегося достаточным для того, чтобы антропогенное сознание успело его смысловым образом отследить. Такие пунктуативные дискреции создают спонтанность, ни в коем случае не являющуюся случайностью. Напротив, подобная пунктуация носит глубоко детерминированный, каузальный характер и создаётся всей драматической совокупностью трагического бытия антропогенной региональности. Каждое из инфинитезимальных «мгновений ока» бытия сфинкса оказывается достаточным, чтобы пережить состояние понимания всей совокупности его смыслового присутствия. Это присутствие можно определить как аспект субъективной соборности, то есть того, что позволяет увидеть невозможное - метафизические пределы своей личной экзистенции. Эти границы доступны лишь теневой компиляции сфинкса нагуаля, которая позволяет увидеть их только одному из своих ликов - антропогенному сознанию. Поэтому подобные медиативные фиксации создают статистику своей фиктивной технической неразрывности, оставляя у антропогенного сознания впечатление его непрерывности. Однако сохраняющийся принцип латентной дискретизации оставляет возможность локализации в восприятии отдельных теневых образов как моментов истины. «Пунктуационная» основа химерической ритмологии позволяет выстроить трансценденцию своих расположенных и отслеженных во времени фиксаций как точек отсчёта своего смыслового полагания. Точнее говоря, пунктуационная система организации химерического синтаксиса позволяет отслеживать его интервальные изменения, если таковые вообще происходят. Эти переменные могут идти в дегенерированном ключе упрощения представлений сознания; они могут вообще не быть вариативными, а в ситуации сохраняющихся усреднённых значений сознания определяться как факторы неизменности, либо эти интервальные значения могут приводить к положению исихиального восхождения по иерархии трансценденции смыслов. Иными словами, точечная дискретизация создаёт условия для тестовой аттестации тактовых аспектов смысловой переменности или стабильности. Альтернативная механистичность суррогатного гибрида не способна создавать иные гибриды на основе естественной компиляции неидентичного тождества геральдических и соответствующих антропогенных акциденций, потому что симбионт по определению не может создавать какие – либо, даже отдалённые идентичности ни с кем, кроме таких же, как и он сам, паразитарных феноменов. Принцип механической связи со своим «вьючным» осуществляется суррогатом через передачу ему своей фонематической программы генома, то есть через всевозможные виды страданий и боли.