Феноменология химеры. Глава 17

Глава 17. Стили мышления. Границы рассудочной терапевтической применимости. Проблема значения и значимости. Гностические риски рассудка. Чувства и интуиция в контексте рассудочной деятельности.

В отличие от предыдущих триипостасных аспектов пентады, у рассудка нет собственной независимой базы, потому что он является инструментом, который нуждается в хорошем руководстве. Разум — это рука, рассудок — это её инструмент познания, основа рефлексии и интеллекта, который, по сути, является инструментом познания соборных аспектов экзистенции, формирующим опыт, необходимый для налаживания многочисленных коммуникаций с «внешним» миром. Поэтому драма рассудка заключается в постоянном переживании двух, в определенном смысле, взаимоисключающих потоков. Функция одного из них, зверя наугаля, как и положено сфинксу, заключается в сохранении границ своей изначальной природы, в развитии центростремительного движения, в оберегающем контроле имперсонального родового генома тотального уровня. С другой стороны, яркое свойство рассудка - быть глубоко уникальным, беспрецедентно индивидуальным и отражать крайние, персонально окрашенные ментальные программы антропогенной субъективности, то есть быть основой рефлексии, идентифицирующей саму антропогенную личность. И главное в этой драматической динамике то, что рассудок должен постоянно возобновлять центробежные тенденции самораскрытия, удерживая через свой Идам генологическую связь с идеальным тринитарным аспектом пентады Предвечного Логоса, одновременно обеспечивая возможность экстремальной, прорывной стратегии будущего, осуществляя сокровенные чаяния антропогенной личности в её бесконечной колониальной страсти к центробежному смысловому расширению своего региона.
Центробежная тенденция связана с бытовым общением, а также с образовательными и профессиональными программами самореализации в горизонте временности или, иначе говоря, в горизонте энтропии. Рассудок является нашим олицетворением. Сознание воспринимает его как органическую часть лично идентифицируемой природы, воспринимаемой в качестве своей беспрецедентности. Это происходит потому, что то, что истолковывается сознанием как его индивидуальность, становится доступным для подобной атрибуции только на фактологически подтверждаемой основе повторяемости популяционной видовой беспрецедентности. Подобная беспрецедентность субъективного паттерна является аспектом, отменяющим недостаточность субъектной характерологии животных. Говоря иначе, субъективный стандарт обладает математической неповторимостью своего фонематического синтеза, определяемого как региональная уникальность ритмологии своего «для себя» и «для иного» присутствия. Этот математический факт субъективной беспрецедентности, при всех своих неизбежных ограничениях и проблематичности, в конечном итоге создаёт непреодолимые препятствия для тотальной видовой ксеноморфологизации рассудка, для возможностей его симбиотического «переписывания». В силу сомасштабности рассудка с образом субъективной идентичности, условно говоря, с нами самими, с нашим образом себя, сознание способно полностью отражать в нём свой исходный геном, свою имперсональную инфинитезимальную всеобщность. Это, конечно, не формальное равенство, измеряемое, например, в единой метрической системе. Это равенство переживается сознанием интуитивно и бессознательно, как нечто, что является само собой разумеющимся и при этом беспроблемным парадоксом. Феномен рассудка проявляется не только в двойственности его динамического развёртывания, но и в дихотомии его истинных масштабов. Антропогенное сознание воспринимает его «надводную» явленность - часть, отвечающую за привычную ментальную рутину, - как нечто, дающее стабильность. Бесконечные рефлексии оперативного характера, отражающие вечное настоящее «здесь» и «сейчас», на самом деле, с точки зрения рассудка, никогда не повторяются. Но в силу своей адаптивной функции он приспосабливает восприятие уникальности настоящего времени, заступающего неприметно и незаметно от себя ускользающего, как нечто, что феноменологически усреднено и нивелированным образом привычно в своей уникальности. Рутина рассудка и есть состояние внятия феноменологически усреднённой беспрецедентности собственного субъектного присутствия. В этом парадокс рассудка: функционально, технически он является универсалией, службой стандартного сопровождения высшей различающей функции ума, но в самой своей пространственно – организующей возможности он каждый раз уникален. В этом заключается общая характерология служб субъектного обеспечения, таких как рассудок и рефлексия. По сути, они ролевым образом унифицированы и повсеместно присутствуют в любом сознании как обязательная акциденция вида. Но, вместе с тем, повторимся, при всём своём стандартном положении, в своих способах организации даже самого банального содержательного контента рассудок каждый раз избирательным образом уникален. Поэтому, если предположить наличие идентичного смыслового акцентирования, существует то, что никогда не повторяется, — это стиль мышления. Стиль мышления можно определить как глубоко специализированное композиционное построение смысловой логики атрибуции своих чувств. Ситуация может быть такова, что и чувства, и сам принцип функции рассудка, и предмет размышлений технически могут быть продублированы в различном региональном присутствии, но никогда не может быть повторён композиционный строй самого мышления, стиль как поэзис его пространственного разворачивания, даже если это чисто спекулятивное, неизбежным для себя образом усреднённое, гипнабельным образом социально модифицированное мышление, принадлежащее общему суггестивному договору об истине. Любой содержательный трюизм мышления всё – равно строится, исходя из беспрецедентности своего поэтического интонирования, то есть из общей неповторимости своего фонематического множества, придающего особую характерологию любому высказыванию, любой, самой сакральной мысли. Любое мышление по определению стилистически художественно, оно апеллирует к бессознательно усвоенной эстетике бытия. Уже по факту своего наличия оно инжиниринговым образом феноменологически, то есть по сути своей природы, артефактно, хотя, опять же, мотивационным образом способно быть осквернённым. Рассудочные сценарии пролонгации мышления композиционным образом беспрецедентны, потому что сам рассудок является игровым регионом уникальных стилевых способов построения самого мышления - тех смысловых последовательностей, которые создают общее топологическое пространственное поле мышления. Рассудок обеспечивает появление того, что оказывается столь же неповторимым, как рисунок радужной оболочки глаза. Он создаёт технические условия для раскрытия стилевых возможностей мышления, то есть самой образной пространственности мышления как процесса смысловой композиционной избирательности экзистенции. По сути, рутина рассудка — это терапевтическая функция сознания, его психологическая страховка. Этот механизм работает по принципу эмоциональной унификации повторяющихся реакций на стандартные ситуации, точнее, на то, что сознание видит, как виртуальный или ментальный шаблон. Это, в конце концов, можно определить, как собственный ментальный образ в наших глазах, как то, что мы при желании можем ежедневно видеть, подтверждать или, наоборот, опровергать в своём имплицитном зеркале. Конечно, невозможно на сознательном уровне представить себе ситуацию постоянной ментальной фиксации, функционирование рассудка в идеальном режиме отслеживания им уникальности каждого момента времени. В подобном случае могут возникнуть гностические риски для непрерывности самой «ткани» рассудка, для химерической основы его типологического функционального единства, которое при запуске любого сценария супраментальной остановки сознания может быть разорвано. Но, повторимся, рассудок феноменологически неуязвим. В ситуации, которая может угрожать его функциям, как, например, при экстремальном расположении сознания в пустыне своего подсознания, в абсолютной теневой свободе компилятивного гибрида нагуаля, рассудок как таковой просто себя снимает. В цейтнотах предельного смыслового «сжатия» времени, при запредельной интенсификации режимов присутствующего экзистенциального свидетельствования, рассудок просто уходит из аспекта направленного внимания. Одно дело - его сущностные качества идеального, но латентного «хронографа», протоколиста бытия, его потенциал формирования субъектной историчности; другое дело - наличие возможностей видеть бытие своей повседневности, рутины, в одном и том же абсолютном монотонном режиме восприятия субъектной сущностной изнанки времени. Проблема состоит в том, что формально рассудок это и делает: создаёт свою феноменологическую базу моментов на бесконечно дискретном, непредставимом для субъектного региона вероятностном горизонте своих возможностей. Но рассудочная форма сознания как феномен, как продукт следствия договора о намерениях, является в своём роде гуманным механизмом приспособления к давлению химеры нагуаля. Эта форма разделяет, партикулирует общий пресс хаоса на антропогенное сознание в его совокупном целом, которое даже после верификации его зверем всё – равно продолжает, не может не продолжать, оказывать давление на всю топологию субъектного присутствия. Поэтому присутствие микширует огромный массив данных, который рассудок вмещает и перерабатывает за минимальное количество времени. Как правило, рефлексия является уже мотивационно избранным, локализованным аспектом этой подспудной деятельности. Каталогизированная зверем хаоса своим особым образом, она технически игнорирует совокупную работу рассудка с этим массивом данных. Регион позволяет рассудку отсылать весь объём данных в обратном, реверсивном порядке назад, к своему первоисточнику, к разуму, для идентификации и подтверждения легитимности всех поступивших данных, то есть самих понятий. Информация предварительно проходит через бинарный фильтр ума-логоса, она отражается первоначально во «внешнем» аспекте экзистенции, сокрытой в чувствах хаоса. Это затрагивает иконологическую и, по сути, безличностную, но при этом характерологическую значимость данных для зверя. Таким образом, зверь нагуаля ориентирован на избирательное определение такого фундаментального аспекта адаптации, как значение. Значение, как и любая цифровая единичность, как понятие, обладает своим Идамом, своим субъективным смыслом автохтонности. В силу своей природы ему свойственно проявлять акциденцию сквожения, быть сквозным, становиться аспектом, связывающим интенции. При этом во всех своих технических сопричастных интерференциях оно остаётся независимо бытийствующим, формируя собственное понимание своей прикладной функции как значимости чего – либо. Феноменологически значение определяется как ознаменование. Вопрос об ознаменовании раскрывается в понимании природы ознаменовывающего. Ознаменовывающей в этом положении оказывается интеллигенция. Она ознаменовывает свои представления, тем самым создавая их цифровое множество как то, что ранее было определено как статистическое положение понятийных сущностей в эйдетическом разуме. Эйдетический разум абсолютным образом коррелирован в своём интеллигентном аспекте с Предвечным Логосом. Они суть одно, но одно в своих различных отношениях. Это не отношение друг к другу, что было бы субстанциональным техническим нонсенсом; это различное отношение к себе как к Единому, как к одному. Ознаменовывание как процесс генерации значения, как и в случае с позднейшими в этой трансценденции функциями Идамов, не имеет отношения к процессам интериоризации самой этой значимости. Значимость, таким образом, никогда никуда не направлена, она статична и просто фактическим образом автоматически появляется как семантический, знаковый, то есть, по сути, ознаменовывающий маркер интеллигентного представления. Для антропогенного сознания в состоянии своей условной нормы, то есть для сознания, лежащего вне симбиотической одержимости, вне положения «вьючного» при паразите, этого аргумента оказывается вполне достаточным, учитывая саму природу фактичности региона расположенности объектов явленности самой означаемости, чтобы в любой последующей рефлексии твари по этому поводу она, эта тварь, вольно или невольно принимала понятие значения как имманентную универсалию эйдетического всеприсутствия во всех её делах. Таким образом, интеллигенция означает, но не означивает. Функция явленности означаемого означивания, говоря иначе - презентируемого смысла, - предоставляется экзистенции, аспекту объективной, интеллигентной корреляции. Для интеллигенции экзистенция является аспектом ценностной объективации, способом своего афиширования для внятия себя тварью. Поэтому рефлексия этой эйдетической имманентности значимости, её исходный имплицитный код собственной онтологии, формирует в своей субъектной норме естественную реакцию придания значимости. Значение исконно, изначально не придаётся, потому что интеллигенции бессмысленно придавать своим образам какое – либо для себя значение: оно имплицитно присутствует как неотъемлемая акциденция эйдоса. Придание значения возможно лишь в условиях наличия свободы самого придания значений, или непридания тех же самых значений, или в свободе придания одному и тому же семантическому аспекту любых субъективно ознаменованных приданных значений в любых интенсификативно верифицированных мерах самой значимости, артикулированных от почти безразличия до страсти к своему значимому, что по отношению к интеллигенции противосмысленно. Таким образом, значение является имплицитной акциденцией интеллигентных представлений, а значимость можно определить как аспект встречной антропогенной интенции, как рефлексию в качестве определения значимости самого значения как функции. Поэтому можно сделать общий вывод о том, что нагуаль мотивируется своим имплицитным пониманием, свойственным зверю, где понимание модифицируется иконологией вида самого проводника. Это специализированная форма понимания вне рефлексии, то есть непосредственное внятие - то, что можно в дионисийском контексте исходной и условной, геральдически сохраняющейся природы зверя счесть эйдетической формой инстинктивности, техническим пределом, доступным иконологии зверя в его химерическом контексте существования как для себя субстанционально аутентичного паттерна антропогенной памяти. В этой ситуации зверь выходит из своей природной, исторически документальной аутентичности, сохраняя свою инстинктивную природу уже в контексте своей общей интегрированности в фонематический синтез всей антропогенной памяти. Эта форма сохранности позволяет зверю специализированным образом продолжать оставаться собой и в то же время химерически бытийствовать своим ликом в связке со своим антропогенным носителем. Поэтому зверь внимает характерологии значения, определяя в хаосе чувств его специализированную возможность стать значимостью для антропогенного химерического партнёра.
Это происходит на уровне персонифицированного функционала второго, дефинитивно различающего, умного аспекта бинарного логоса, который воспринимается рассудком как паттерн пассионарного аспекта интуитивного влечения, как конечный адресный объект своего личного интереса, выражаемый в интеллектуальной или эмоциональной страсти. Всё это является теми феноменами, которые пролонгируют и поддерживают эту мотивацию, позволяя ей развиваться из первоначального импульса, рождающегося в разуме, в шельте (то есть в личном времени монады), и возвращаться к ней в виде опыта.   Когда эта значимость признаётся актуальной для рассудка, она проходит и возвращается обратно, обогащённая персональным опытом бытия, личным выбором. Она возвращается на интуитивный, ноуменальный, метафизический уровень бинарного логоса - ума, который обращён к своему первоисточнику, разуму.
Таким образом работает кольцо восприятия. Но истинный источник страсти познания — это и есть сам разум. Однако для антропогенного внимания выбор восприятия сигнатур, то есть того, что регион истолковывающим для себя образом представляет в качестве «реальности», и последующая мотивация соответствующей оперативной деятельности в этой самой реальности доходят только до уровня рассудка, только до этого горизонта.
Первоначальный аспект поддержки, изначально заложенный в самой энергемной природе монады, - импульс пассионарности - связан с разумом, вневременным аспектом времени бытия шельта, фатума монады. Там находится шаблон конвенциональной последовательности развития самой монады, возможностей её выбора и последствий этой свободы. Пассионарность — это, по сути, стерильный эйдос, эйдос как таковой. В нашем варианте это внеипостасная часть пентады, её смысловая ось сознания.
Пассионарность, являясь осевым аспектом пентады, проходит через бинарный аспект ума, создавая свой предметный феномен, который уже на уровне второго слоя бинарного ума становится тем, что мы называем чувством. Естественно, так как пассионарный импульс проходит через бинарный фильтр ума, который является невоплощённо - воплощённым аспектом логоса, сами чувства аналогичным образом всегда будут обладать бинарной структурой, аналогичной своему фильтру - региону пребывания, уму-логосу. Следовательно, ощущение присутствия этой последовательности появляется на уровне чувств и в виде, собственно, самих чувств. Они рождаются из персонального аспекта разума и первичного аспекта бинарного логоса, ума. Сам разум, как и вся пентада, также имеет имперсонально-персональную природу. Чувство — это и есть трансформация пассионарного импульса разума в момент перехода им границы бинарной структуры ума-логоса. Когда он проходит через массив интуиции, то переносит через эту границу информацию, которую нельзя доставить аутентично на воплощённый слой из идеального первичного аспекта слоя ума. Чувство рождается от несовместимости самого феномена чувств с масштабом рассудочной деятельности.
Массивы интуиции — это тотальные конгломераты информации, обладающие собственной гигантской сеткой масштабности, которая на уровне эйдоса воспринимается как первичная структура ума, данная в форме чувства. Первая ипостась бинарного логоса передаёт и сохраняет этот масштаб для второго слоя ума в виде информации, обладающей сакральной криптографической формой шифра. Можно определить это как импульсную ритмологическую модель коммуникативности. Этот импульс отражает истинную природу чувств и воспринимается как страсть, вызывая желание понять, расшифровать это послание на доступном воплощённому аспекту сознания интеллектуальном уровне ума. Поэтому чувства бесконечны, ведь это версификация, адекватная по своему потенциалу индивидуальному аспекту времени монады, разуму шельта.
Когда информация, скрытая в чувствах, касается второго аспекта ума, то есть бинарного логоса, она специфицируется нагуалем в виде конвертированного и уже индивидуализированного кода ума, приспособленного для его восприятия рассудком. Этот код существует в образе мифологенного семантического ядра, подлинной сигнатурной химеры, которая является замком, открывающим и закрывающим нейтральные врата Софии. После конвертации рассудок уже может испытывать рефлективную тягу к расшифровке этого потенциала, так как эта информация вызывает у рассудка переживание её потенциальной доступности. Это встречное движение рассудка к экзистенции является проявлением его собственной энергии, пассионарности, его личной мотивации. Стремление рассудка к массиву чувств, к его пониманию и раскрытию рождает эмоции в качестве индивидуальных переживаний рассудком его персональной природы. Эмоции, по сути, и есть проявление чувств рассудка, его вариант, аналогичный чувствам разума. Эмоция, поэтому, всегда будет предельно дискретной и изменчивой, как природа самого рассудка. Она, эмоция, всегда будет следовать за рассудком и провоцировать его творческое раскрытие, создавая для него его собственное тело, форму как иллюзию автаркии, как мотивацию переживания собственной независимости и значимости. Интрига рассудка, вызывающая эмоции, связана с постоянным переживанием неопределённости самой необходимости проблематического выбора, с вопросами собственной рассудочной активности, неоднозначности этого постоянного процесса отсылки ко второму аспекту ума, хранящему чувства как таковые. Это истинная драма: соприкосновение рассудка, его специфической дискретной природы, с гигантским конгломератом чувств, обладающих принципиальной слитностью и неразделимостью. Для рассудка эта ситуация является постоянным вызовом, но только таким образом он может что-либо понять.
Рефлексия рассудка проверяет свою рассудочную целостность на уровне постоянного персонального кода самоидентификации сознания. Это необходимо в связи с огромной разницей между ограниченными возможностями антропогенного рассудка и безграничным потенциалом чувств - потенциалом, практически несоизмеримым с возможностями рассудка. Эта несоразмерность рождает эмоции как реакции на стресс, демпфирующие сам рассудок. Они возникают в процессе постоянных отсылок к бинарному аспекту ума.
Необходимость постоянного учёта огромного числа данных, потребность в систематизации и поиске логики в тематическом поле того, что рассудок видит в так называемой реальности, накладывают на его возможности определённые функциональные ограничения. Рассудок принципиально локален по своему принципу восприятия; его структура, по сути, является зеркалом, состоящим из таких же зеркальных, мозаичных фрагментов, напоминающих детский калейдоскоп. Эмоции типологизируют эти мозаичные данные на первичном, поверхностном и конъюнктурном уровне личностных оценок со стороны паттерна. Но поскольку эмоции глубоко персонифицированы, субъективны и нередко не имеют под собой реальных оснований, сами построения рассудка так же постоянно обречены на ошибки и иллюзии.
Исходя из наличия постоянных рисков ошибок, рассудок не может обладать подлинной независимостью, свойственной уму, и тем более безупречным образом быть акцидентным разуму. Рассудок должен постоянно страховать свою деятельность, отсылая полученные данные на более глубокие горизонты пентады. Но и это, естественно, его не страхует, будучи не более чем дополнительным шансом. Нередко вернувшиеся базовые данные разума уже вторично, на горизонте интуитивных переживаний, интерпретируются рассудком неверно. Подобная трактовка интуиции — это хроническая проблема рассудка. Причины этого столь многочисленны, что нет никакой возможности заняться анализом этих аберраций восприятия. Этот отдельный, огромный вопрос просто не входит в задачу данного исследования феномена химеры. Но здесь, в самом этом вопросе, можно отметить следующее: основной причиной рассудочных аберраций является то, что антропогенный вид фундаментальным образом не разумен. Повторимся: феноменология разума, его сущность, определяется не рассудочными способностями к анализу и не синтезом, свойственным высшим аспектам ума. Разум вообще не участвует в операционной деятельности экзистенции, потому что он является гарантом сохранности смысловых констант экзистенции; он - хранитель всего реестра понятийных живых сущностей, эмоционально присутствующих логосов, то есть смыслов. Экзистенция, на первый взгляд, должна определять разум как свой коррелят. В определённом смысле так и происходит, но есть одна особенность, разделяющая понятия экзистенции и разума. Экзистенция как стихиальный смысловой коррелят интеллигенции хранит абсолютно все сущностные эквиваленты возможностей в абсолютной свободе их операционной избирательности. Будучи бытием смысла, экзистенция этически обеспечивает субстанциональное становление любого понятия как эмоционального субъектного логоса. Этика является этикой исполнения договора о свободе избираемых смысловых паттернов. Поэтому она, этика, включает в себя, в свой реестр сущностей, все возможные варианты выбора, в том числе и ксеноморфологические субстантивы, суррогаты инфернальной смысловой модуляции. По своей природе подобное присутствие не может обладать генезисом субъектности; оно только знаковым образом несёт в себе нейтральный номинально - указующий смысл своей чистой гипотетичности. Эта возможность в рамках экзистенции не способна пребывать в состоянии своей актуализированности, потому что паразитировать на экзистенции невозможно. Подобный маркер экзистентного негатива содержится по причине наличия у него потенциала востребованности во времени, а значит возможности построения им собственной истории окормления, субъектной аннексии или изгнания, то есть по причине его каузальной явленности. Эта каузальная явленность существует до тех пор, пока она способна доказать свою узкоспециализированную легитимность бытия, точнее - квазибытия, что для экзистенции роли не играет. Как хранительница живых сущностных понятий, она вынуждена принимать все смыслы, в том числе знаковые формы их мёртвых индульгированных аспектов. Относительно экзистенции разум находится в совершенно ином положении необходимости, принципиального эйдетического кодификатора различения каждой понятийной сущности своего реестра, и в нём неблаго технически не способно находиться субъектно. Неблаго, как уже упоминалось ранее, может располагаться в разуме исключительно номинально, в стерильной абстрактной форме знакового на себя указания. Ни о какой сущностно заимствованной паразитарной актуализации в разуме речи идти не может. Подобное придание ксеноморфу субъектной актуализации в разуме приводит к его (разума) потере, потому что рассудок в контексте разума не способен примирить фактичность подобного субстратного суррогата и эйдетическую основу самого разума. Классифицирующая логика и алогичность функции рассудка должны быть обеспечены умом как различающим посредником между рассудком, свидетельствующим своё сознание, и разумом. Во времени как таковая разумность невозможна, потому что время своим производным значением восходит к себе же как к функции хаоса.