Феноменология химеры. Глава 16

Глава 16. Пентада логоса. Дихотомия бинарного разума как отражение ликов Софии. Апофатическая и парадигмальная формы идеальности. Феноменология эмоций и чувств. Драматургия и трагедия возможностей рассудка.

Это проявляется в том, что изначально метафизический или эйдетический аспект пентады логоса вынужден переходить на локальные соматические носители, то есть осуществлять предметно, прикладным образом своё бытие на числовом сущностном уровне сомы. Это происходит как процесс интеллигентной индукции, приводящий к появлению экзистенции как относительно внятной смысловой топологии понятий. В этой ситуации интеллигенция олицетворяет неисповедимый аспект лика Софии, а экзистенция в её смысловой феноменологии определяется как аспект весьма условной софиологической исповедимости. Вторая ипостась ума, точнее его внутренняя граница, которую можно назвать «изнанкой» бинарной природы разума, обращена к антропогенному сознанию интенционально. Она уже апеллирует к «миру как договору», то есть к конечной адресации субъективных интенций времени, к тому, что антропогенное сознание привыкло определять как «мирность». Партикулярный характер первого аспекта ума является лишь типологической адаптацией эйдетического разума, его абсолютных категорий. Эта типологическая адаптация Абсолюта к возможностям антропогенного восприятия определяется в этих текстах как ипостась. Она необходима, в частности, для формирования понятий как гипотетически доступных для рассудочной деятельности. Первый аспект бинарного логоса принадлежит изначальной, идеальной ипостаси тринитарной модели пентады разума; он принадлежит разуму Отца, то есть Зервану. По сути, он отвечает за типологическое многообразие геномов всех творений, за идеальную локализацию и сохранение их инженерной, структурной видовой чистоты. Здесь шельты, приданные монадам, переходят из своего идамического разума, с уровня глобальной стратегической специализации своего богоподобия, то есть с интеллигентного горизонта представлений эйдоса, во множество идеальной видовой типологии, лежащей вне конкретного воплощения. Это селективный аспект разума, интеллигентный Дух, хранящий реестр геномов всех образов представления своих творений. В антропогенном контексте сознания ипостаси Отца соответствует Идам. Третья ипостась Св. Троицы, Логос, как ипостась в этом же человеческом контексте, соответствует высшей различающей способности антропогенного ума. Она, в частности, отвечает за реализацию демиургии Отца, за создание потенциала возможности запуска процессов метемпсихоза, которые «включатся», начнут практически работать на воплощённом плане второго уровня бинарной модели.
Категориально различающий ум является второй, антропогенной ипостасью бинарной модели логоса, где каждый небесный, космологический принцип священной триадологии имеет свой аналог во времени. В своём интеллигентном аспекте София индуцирует себя в своё же, внятное антропогенному уму, качество изъяснимости. Для этого Она создаёт феноменологию химеры - посредника, способного объединить различные, относительно друг друга аспекты онтологии, метафизически связанные единой исторической линией общей памяти метемпсихоза сознания, в общий сущностный скомпилированный феномен нагуаля, проводника между хаосом и временем, между чувствами и логосом. Химера является аспектом перехода с первого уровня, с типологически нейтральной генетической локализацией эйдетического разума, на второй план земных, адаптивных процессов профилизации идеального логического потенциала монады уже во времени, на втором горизонте, в экзистенции, то есть после акта её (монады) воплощения. Происходит это для корреляции, уже в конкретных условиях земной жизни, возможностей монады в области своего прогностического целеполагания. Это корреляция Идама с его списком видовых имён шельта. Подобное приспособление происходит в силу природы эйдоса, одухотворяющего собой всё, чего он касается. А касается он уже другой, второй стороны ума-логоса, воплощённого лика Софии, где имперсональная, идеальная типологическая партикуляция ума первого уровня становится личностно персонифицированной и индивидуальной. Здесь монада уже полностью осознаёт своё земное предназначение, подписывает частный договор воплощения в рамках изначального, первого договора на уровне разума. Относительно внешнего эйдетического аспекта здесь имеется адаптированный «рамочный» режим вторичного контура бинарного ума. Этот аспект крайне ограничен условиями земного мира, и ограничен он энтропией, стандартной продолжительностью жизни. И хотя второй слой бинарного логоса-ума также метафизически идеален, эта идеальность носит совершенно иной характер экзистенциальной парадигмальности, то есть она расположена в контексте масштабной сетки земных сигнатур. Говоря иначе, — это метафизически идеальный аспект бытия монады в земном континууме, где сама идеальность обусловлена временем и им же, в конечном итоге, и определяется.
Можно определённо сказать, что единораздельная структура бинарного логоса Софии, где залегает массив соборной памяти сущего, конгломерат чувств и интуиции, определяется существенной функциональной разницей его слоёв, их возможностей, понятийных смысловых масштабов, хранимых в каждом отдельном уровне логоса, охватывающего массив коллективного бессознательного. И это при всём принципиальном единстве, целостности самого бинарного логоса или, говоря иначе, ума как пограничной системы, как хранителя инертного шва Софии. Каждый аспект диады рассудка и разума проигрывает в своих судьбах все пять элементов пентады, к которой они принадлежат.
Первый уровень бинарного логоса, Предвечный Логос, хранит фравахары всех типов существ, все идеальные генологические шаблоны видов. Эти «шаблоны» могут и не иметь инженерного смысла самого термина: скорее, они могут существовать в виде идеальной персонификации, могут обладать энергемной индивидуальностью или, как вариант, могут иметь имперсональный образ в зависимости от генома. Второй уровень бинарного логоса, экзистенция, хранит родовые понятийные коды смысла в рамках первого уровня; в частности, она определяет расовый аспект родовой программы конкретного континуума времени, где род получает возможность развития или дегенерации.
Нагуаль находится на границе между глобальным каталогом общевидовых фравахаров первого тематического слоя эйдетического разума, между логосом в положении экзистенции, скрытой в хаосе чувств, и вторым слоем той же экзистенции, но уже открытой логосу времени. Регион его обитания — это внутриграничное пространство софиологического шва, что в антропогенном контексте определяется положением подсознания. Нагуаль объединяет в себе два аспекта экзистенции - закрытый и раскрытый, осуществляя постоянную корреляцию одного и другого на уровне эйдетической химеры высочайшего порядка, если ключевой тотем хранит соответствующую иконологию. Только интуиция, как граница чувственного массива или, что одно и то же, коллективного бессознательного, способна сохранить масштаб эйдетической сущности понятия разума для второго слоя бинарного логоса, для антропогенного различающего ума. Эта конвертация происходит во внутриграничной экзистентной топологии, где эмоциональное скрытое присутствие смысловой сущности через первый слой бинарного логоса принимает форму экзистенции, то есть расщепляется на чистое чувственное фонематическое присутствие собственной смысловой памяти понятия и чистый логос. Чувство хаоса становится доступным антропогенному логосу через медиацию химеры его нагуаля, через тотемического зверя, объединяющего антропогенное и дионисийское подобие акциденций в своей общей теневой гибридной компиляции сфинкса. Сфинкс переводит сакральную форму криптограммы чувства через свой мифологический шифр онтологически обусловленной избирательности к их аналитической апробации в антропогенном логосе мер и чисел, то есть в эстетическую форму. Эта криптограмма воплощается в нагуале, в проводнике, и через эту мифологемную эйдетическую химеру формируется, проходит, как эстетическая, то есть сформированная, познавательная страсть к рассудку.
Через посредничество персонального нагуаля монады рефлексия рассудка может расшифровать это послание на уровне своего высшего аспекта - ума, то есть на втором слое бинарной модели ума-логоса. Поэтому, в отличие от эмоций, имеющих краткосрочный характер, чувства бесконечны. Эмоции инфинитезимальны только институционально, как понятия имени, но не по своим локальным тестовым функциям выяснения отношения. Тестовая реакция не может быть бесконечной, это лишает её смысла причастности к своему смыслу. Эмоции отношения, становящиеся известными и предсказуемыми, переходят в разряд стабильных чувств, потому что разница между эмоцией и чувством не в том, что эмоции не являются чувствами; разница заключается в длительности проявлений и, главное, в условиях испытывания состояния эмоциональности, как связанной в своей обратной рефлексии сугубо с центробежной направленностью, адресом которой является субъективность, в то время как чувства покоятся в центростремительном стасисе. Конечно, чувства так же проявляются либо субстанциально, как присутствие своей всеобщности, либо, опять же, субъективно, то есть на своём эмоциональном носителе. Эмоциональный тест может быть определён как личностно ориентированная интерференция, распознающая иную личность в качестве иного имени. В силу этого обстоятельства эмоции всегда краткосрочны и уникальны в том пропорционировании, в котором необходимо определение беспрецедентного для данного региона присутствия в разрежении. Поэтому эмоции всегда являются формой раздражения от анонимности присутствия иного имени. Отношение феноменологически не может быть или стать субъектной функцией, и в этом фундаментальная разница между эмоциями и чувствами. Субъектность вообще ни к чему никак не относится, она технически, по своим протоколам, не способна испытывать какое – либо раздражение, потому что, по сути, — это универсалия, различающаяся цифро – числовой химерой своей характерологии, то есть своей ритмологией, или, иначе говоря, волновой структурой. Цифра организует тактовую топологию множества паттернов как числовых носителей, то есть саму волновую дискретность; число определяет субъективное значение своего цифрового субъектного тела как своего основания во времени, что в итоге создаёт интервальную логику длительностей повторения цифровой единичной универсалии в её субстанциональной числовой «окрашенности». Здесь речь идёт об основе интервального смысла как о функциональном контрапункте самой субстанциальной характерологии, где субстанциальность становится анонимно присутствующей для самой себя в собственном скучании. Иными словами, пустотный интервал — это тотальный аспект всеприсутствия экзистенции, становящейся в этом своём всеприсутствии пограничной своей генетической основе - интеллигенции. Интервальное скучание – это пустотное «разрежение» цифрового единичного контента присутствием смысла как смысла не экзистенции, а смысла в его терминальном аспекте, интеллигентного эйдетического смысла, всегда лишённого какой – либо экзистентной основы своей беспричинной мотивации присутствия. Этот внеэкзистентный интеллигентный смысл определяется как софиологический аспект присутствия. София беспричинна, но в то же время она обладает своим уникальным смыслом бытия, где сам её смысл не причастен её собственной природе: это не смысл для неё, а смысл, носящий исключительно интенциональный, прикладной характер. Таким образом, София обладает смыслом не субъектно, а сугубо субъективно, что определяет фундаментальные акциденции любых всеобщих регионов, включающих в свой феноменологический реестр сущностей время.
Инфинитезимальность регионов всеобщности обусловлена тем, что она хранит мифологемы, одновременно являясь их безальтернативным олицетворением. Она не дистанцирована от своего мифа, потому что является ноэмой, телом и воплощением единственно возможной для себя мифологии, где её субъективность полностью имплицитна в своём субъектном основании. Всеобщность феноменологически, по самой своей природе, не нуждается в химеричности своего сознания, потому что подобная феноменология по своему потенциалу адекватна индивидуальному аспекту своего Идама, а значит, своей монаде, своему разуму шельта. Когда скрытая в чувствах информация касается второго аспекта - бинарного логоса, его поляризованного терминала во времени (различающей способности ума), - она специфицируется в виде зверя нагуаля через его иконологический видовой фильтр под индивидуальный код конкретного антропогенного ума. В этой постоянной химерической корреляции рассудок уже способен испытывать тягу к расшифровке потенциала выявленных зверем чувств, точнее, чувств, испытываемых самим зверем в хаосе, так как сам нагуаль, как проводник, вызывает в субъективности паттерна антропогенного лика химеры, в его сознании, тягу, страсть к этим чувствам, вызванную переживанием своей потенциальной смысловой доступности. Испытывать страсть к самим своим чувствам, то есть желать чувствовать и тем самым быть живым, идентифицировать себя как живого, — это уникальный, чисто антропогенный феномен. Именно страсть, сама пассионарность делает возможным истолковывание себя как живого, как живущего. Страсть к обладанию правом на собственные переживания, несущие в себе скрытые смыслы, — это, конечно, страсть не к самой оболочке хаоса, не к его дизайну фонематической сокрытости, а к тому, что именно сокрыто в анонимности предоставленного субъектного чувства, что именно создаёт информационную интригу, неизвестность, а значит, неопределённость. Для кшатрианского сознания неопределённость – это конечный адрес его интенциональности, направленности. Для спекулятивного усреднённого сознания неопределённость скучания – это нонсенс, которого оно будет всегда стараться избежать. Но именно пассионарность как ответная реакция антропогенного лика химеры сознания на плоды зверя создаёт феноменологию страсти как ответного встречного чувства, как рефлексию по отношению к чувствам, презентуемым миром. Это обратное, центростремительное, повторимся, встречное движение страсти, продиктованное рассудком. Здесь мы имеем дело с проявлением его собственной энергии, пассионарности логоса как одной из форм красоты, как личной познавательной мотивации регионального субъективного паттерна. Подобная тяга к сокрытой в чувствах красоте их смысла возвращается, обогащённая опытом интеллектуального познания, обратно к нагуалю как к химерическому посреднику между сферами мира как договора, как к судье, выносящему информационный вердикт. Эмоциональность является диагностической системой, позволяющей сознанию понять истинность или ложность его концепций, слов и вытекающих из них практических действий. Можно повторить, что первичный слой бинарной системы логоса – точнее, его интеллигентная генерация, экзистенция - отвечает за хранение генологических шаблонов, фравахаров каждого отдельного вида творений, а второй уровень бинарного логоса — это уже слой, хранящий родовую информацию конкретной монады. Здесь мы имеем дело со строжайшим образом персонализированным потенциалом различающей функции ума, с личностной парадигмой монады на конкретное воплощение. Этот аспект, то есть имя, технически записанное в шельте, хранит условия договора с Зерваном на уровне фравахара конкретного рода - то есть в контексте своего родового древа, а не во фравахаре всего творения, как это происходит на первом уровне эйдетического разума в его софиологическом аспекте. Этот поляризованный, терминальным образом замыкающий крайний аспект бинарности, пятый по счёту, может быть модифицирован, искажён, но только при свободном интерпретировании его рассудком. Необходимо точно понимать данные реалии: речь идёт не о генологической мутации этого слоя бинарной модели. Здесь речь идёт об аспекте идеальной природы ковчега (вары), хранящей фравахар конкретного рода, удерживающей условия конвенционального характера на уровне персональной судьбы монады, тогда как вся природа фравахара при любых временных раскладах всегда неизменна и идеальна.
Внутриграничное пространство бинарного логоса занимает массив хаоса и его интуитивных данных, говоря иначе - конгломерат чувств. По сути, это пространство контакта тотальных типологических фравахаров, генологических матриц каждого вида творений, хранимых в первом топологическом регионе бинарного логоса, в эйдетическом разуме Софии Неизречённой, то есть в интеллигенции. В этом континууме происходит версификация шельта монады в виде перемены участи её имени. Здесь интеллигенция генерирует экзистенцию, а экзистенция, в свою очередь, в виде времени создаёт доступность к себе же. Это означает, что она формирует себя как единичное, субъектно положенное множество персонификаций; говоря иначе, экзистенция определяет себя в качестве сущностных живых смыслов. Если использовать античный синтаксис, экзистенция становится топологическим пространством гениев. Здесь возникает феноменологическое обоснование бытия как бытия, наименованного для времени, бытия как понятийного или личного, в зависимости от предстоящего статуса субъективности, имени, хранящего программы своего родового, видового предназначения. Это фонематический горизонт, расположенный в поляризованном аспекте свободы смыслового выбора, то есть это следующий и замыкающий пентаду уровень бинарного логоса. Химера нагуаля расположена в своей постоянной теневой медиации, то есть между бинарными слоями логоса, в интуитивном горизонте рассудочного моделирования пентады. Она является проводником, химерическим медиатором, соединяющим аспект интеллигентного генома первого уровня, Идам всеобщего Фравахара творения (творения как сакрального имени), с родовой программой второго уровня логоса.
Рассудок, в силу его конъюнктурности и нестабильности, - самое слабое звено пентады. Именно рассудок является источником экзистенциальных кошмаров. Здесь происходят огромные и фатальные потери на информационном уровне, приводящие к ситуациям, когда способность к предвидению становится крайне ограниченной. Рассудок, точнее его развёртка в форме рефлексии, подключается к тому, что зверь раскрывает из хаоса в качестве персонального реверсивного аспекта памяти познавательной деятельности. Он делает это по умолчанию, соблюдая неписаный протокол присутствия своей смысловой функции, создающей потребность во всей своей неутомимой деятельности по утолению информационной жажды, с характерной для него ментальной потребностью в постоянном обращении к базовому конгломерату экзистенции. Эта потребность в информации носит фатальный характер. Данный мотивационный аспект можно назвать неизбежностью или предопределением. Особенностью работы поисковой системы рассудка является её принципиальная дискретность и фрагментарность найденной информации. Это сеть, которую бинарный логос «забрасывает» в реальность хаоса, а затем уже включаются процессы, определяющие, что и где найдено. Рассудок не имеет настоящей, онтологически обусловленной самостоятельности. Он всегда будет привязан к эйдетическому разуму Софии и, особенно, к эмоциональной сфере, которая является его зеркальной дионисийской основой, перманентным, трансцендентно опережающим отражением в сфере чувств. Это зеркальная драма, переживая которую, рассудок воспринимает присутствие феномена разума как интригующую тайну. Подобную феноменологию можно определить как скрытый аспект интуитивного понимания рассудком неограниченных возможностей базового метафизического уровня экзистенции и своих реальных возможностей в качестве второго слоя бинарного ума-логоса. Данная интрига становится вызовом для рассудка, для его постоянного реверсивного, возвратного движения к первой плоскости бинарного логоса.
Но у рассудка есть возможность создания собственной автаркии, своего аналога независимости, скажем так, суррогата или, в лучшем случае, аналога своей свободы. Это его досмысловая сердцевина, интеллигенция, тот самый инструментальный механизм экзистентной генерации, позволяющий строить свой реверс к своим идамическим основам. Однако в рассудочной природе можно, как и в остальных ипостасях пентады, наблюдать ту же, вынужденную самой необходимостью пограничных контактов, функциональную дихотомию, но рассматриваемую уже в контексте самого рассудка. Первое направление инициирующего себя рассудка — это первично заложенное в нём движение внутрь своей топологии, к собственным экзистентным общесмысловым истокам. Это центростремительная динамика, идущая в реверсе самой пентады, от различающего ума к рассудку и далее к экзистенции как персонализированному субъективному присутствию всей смысловой соборности. Как правило, именно экзистенция является ограничителем этих ретротенденций, потому что за ней стоит интеллигентная эйдетическая основа, прикоснуться к которой можно лишь через практику умной молитвы. Но в любом случае рассудок всегда будет стремиться осуществить реверсивный аспект своей деятельности, продиктованный необходимостью постоянного подтверждения собственной природы. Рассудок всегда будет испытывать страсть не только к будущему и его неопределённой неизвестности, но имманентно он будет испытывать страсть к бытию. Это чувство выражается в усилиях по поддержанию своей функциональной целостности и в удержании родовой связи со своей метафизической интеллигентной основой, с Предвечным Логосом в лице Софии или, иначе говоря, с эйдетическим разумом. Переживание генеалогической единоприродности со своим родом, фравахаром, является стержнем, софиологической основой, «сердцевиной» рассудочного бытия. Без этой интуитивной привязки, без присутствия особого чувства родового единства, теряя «якорь» спасения, рассудок будет располагаться в зоне своих специализированных рисков деструкции, рассыпания. Необходимость постоянной трансцендентной апелляции определяет уязвимость любой дискретной структуры, технически несамостоятельной и поэтому не способной бытийствовать автономно. Рассудок, будучи частью трансцендентной пентады разума, оказывается между интеллигентным аспектом экзистенции и своим высшим паттерном различения - умом. Своим специализированно страстным образом он постоянно вынуждается исполнять протокол своих аналитических функций с помощью создания переменных флюксий своего логоса, своим конечным образом располагаясь в гибридном меридиональном топосе химеры сознания. На внутренней границе гибридной медиации наугаля рассудок конвертирует чувства зверя (эмоций у зверя нет) в антропогенный логос. И когда речь идёт о формах запроса, то его импульс может идти в любом линейном направлении, в том числе и в обратном порядке, конвертируя чисто эмоциональные проявления антропогенной страсти к неизвестному, направляя её обратно в логос зверя, сводя воедино в «челночном» алгоритме перекидывания ликов, в конвертивном теневом синтезе сфинкса, иконологические аналогемы общей линии метемпсихоза антропогенной памяти зверя и человека. Эта химерическая зависимость может создать предпосылки бегства к симбионту от самой химеры в аберративных попытках её преодоления. И в этом случае может произойти нечто, что страшнее смерти, - истинная трагедия необратимого безумия: человек, точнее его рассудок, может просто потеряться в первозданном хаосе и стать жертвой настоящих гибридных войн. В силу этой особой, реципиентной стороны своей природы рассудок становится самым слабым звеном пентады. Он является ипостасью, наименее защищённой от влияния воплощённых аспектов и природных условий собственного бытия. Сущность рассудка двойственна. Эта вторая, оборотная, теневая для него самого сторона каждое мгновение ставит его в экстремальное состояние вынужденной экстраполяции. В условиях своей автаркии, то есть при апеллировании исключительно к самому себе, потому что протокол дискретности рассудка не позволяет ему опираться на себя самого. Потому что эта дискретизация работает как бесконечная комбинаторика. Рассудок функционирует на основе вводных химерических данных; он отвечает за их предварительно собранное качество и не видит в своём узком профиле, в своей спрессованной, сжатой функции её конечного результата. Он всегда «подвешен» в этой собственной специализированной топологии номинальных равнозначных множеств. Будучи чисто операционной системой, сам по себе он не способен не только принимать какие – либо решения по своему контенту, он технически, принципиально, по самим своим протоколам не может выбирать своё смысловое предметное содержание, полностью завися в своих вводных от зверя нагуаля. Он не различает такие понятия, как значимость; он не способен и не должен создавать субрассудочные трансценденции своих собственных содержаний, своих внутренних протоколов, потому что синтез — это не его техническая задача, это задача ума, потому что он, по сути, является только пробной площадкой своего завершающего аспекта пентады, её пятого элемента - ума. Оказываясь между эйдетическим разумом, создавшим экзистенцию, рассудок всегда «растянут» между субъективным присутствием тотальной личности самой экзистенции, то есть между Софией (иначе, хайдеггеровской Заботой [3]), и профильным завершением в синтезе различающей функции своего собственного высшего антропогенного аспекта - ума. Но сам он ничего не различает и различать не может. Главным образом рассудок работает в нейтральной ипостаси прислуги как эйдетического гения, так и безумия, но в любой своей служебной ипостаси он оказывается «слугой всех господ», продолжая функционировать и при полном распаде личности очередного или внеочередного генерализированного «вьючного», то есть при завершении фазы психопатологизации его полностью дегенерировавшей личности, чьим генератором идей оказывается тотем саркомы, и для обеспечения вдохновения великих пророческих умов, и в усреднённом режиме рутинной оптимизации своих повседневных задач. Таким образом, рассудок сам по себе, даже в случае своей для себя утраты, бывает потерян лишь для высшей различающей функции ума, для своей «короны». Сам для себя рассудок в качестве имманентной функции потерян быть не может.