Маленькие комедии. Портвейн и килька

     Это был далёкий, теперь уже почти нереальный 1970 год...

 Десятый класс образцовой минской школы. Урок профориентации.

     Раз в неделю из аэропорта к нам чинно являлся инженер Роберт — мужчина «в самом расцвете сил», упакованный в элегантную форму «Аэрофлота», которая так красиво и недосягаемо поблёскивала золотыми нашивками. Он должен был целых сорок пять минут вбивать в наши наполненные весной головы что-то о полезности труда, закрылках, обезьянах... а может, я путаю . Но в тот день школьные боги явно были на нашей стороне.

     Роберту понадобилось срочно куда-то отлучиться. Наивный человек, он попросил публику «посидеть тихо». Тихо! Десятиклассников в закрытом кабинете, где за окнами шумел Минск, цвели каштаны и пахло ошалелой свободой! Ну, вы понимаете. Наш староста, разумеется, картинно прижал руку к сердцу и поклялся здоровьем классного руководителя, что в классе будет царить гробовая тишина. Вот только в переводе с подросткового «посидеть тихо» всегда означало одно: фитиль уже подожжён, спасайся кто может.

     План, как провести этот внезапно свалившийся праздник, созрел за секунду. А не испить ли вина? Чисто для бодрости духа, интеллигентно. Школа-то образцовая, дети все сплошь приличных родителей — не напиваться же, в самом деле, как гнусным домработницам!

     Гонца выбрали без прений. Помните это бессмертное: «Не послать ли нам гонца за бутылочкой винца?»  Кешу моментально снарядили и выпихнули в ближайший гастроном. В мечтах мы, конечно, видели, как закусываем благородный напиток свиным окороком или хотя бы чёрной икрой. Но бюджет Кеше собрали сугубо ученический — из выуженных из самых глубин карманов копеек. Поэтому притащил он ровно то, на что хватило.

     А именно: бутылку портвейна «777» и добрых два килограмма балтийской кильки. Килька покоилась в огромном сером бумажном кульке и знатно, оглушительно воняла. Но выбирать не приходилось. Пили самозабвенно, прямо из горлышка, пуская липкое стекло по кругу и по-простому утираясь рукавами — чай, не пажи при царском режиме.

     Кстати, о девицах. Наши прЫнцессы поначалу, конечно, брезгливо морщили носики. Но гипертрофированное чувство коллективизма — страшная сила, да и портвейн манил своей взрослой, запретной романтикой. В итоге девчонки сдались. Отжалели и им по глоточку. Дисциплина рухнула окончательно, а в глазах прелестниц и на них равняющихся  загорелся карменовский огонёк.

     Серый кулёк с закуской торжественно развернули прямо по центру лакированного учительского стола. И что я вам скажу: ожидаемого гастрономического экстаза портвейн с килькой не принесли. Во рту было горько, невыносимо солёно и как-то глупо. Впрочем, о потраченных на морепродукты карманных деньгах никто долго не горевал.

     Арона вдруг накрыло плодово-ягодным вдохновением. Он посмотрел на кильку, потом — на свеженький, идеально выбеленный потолок. Взял одну рыбёшку за хвост и начал крутить над головой, проверяя аэродинамику. Будто и правда наслушался лекций Роберта из «Аэрофлота» и перешёл к практическим занятиям. Разгон, бросок вертикально вверх... Шлёп!

     Советская известь обладала поистине магическими, цементирующими свойствами. Килька намертво прилипла к бетону и повисла, гордо сияя серебристым пузом. Весь класс ахнул как один человек! Оживились и девицы, у которых портвейн, на который больше посмотрели, чем попробовали, окончательно прогнал все страхи. Они и сами начали азартно катапультировать кильку вверх.

     В классе началось форменное безумие. Пара минут — и пакет опустел. А вот потолок... Потолок преобразился. Доложу я вам, это было авангардно и смело. Настоящее небо в алмазах!

     Наконец мы, как истинные эстеты, чинно расселись по партам и замерли. Наступил чарующий момент любования — прямо как в японских школах во время цветения сакуры. Красота футуристического потолка, лёгкий флёр дешёвого портвейна — вот он, миг абсолютной гармонии снаружи и внутри! Сидели, запрокинув головы, смеялись невпопад и были абсолютно, беззаботно счастливы.

     Впрочем, любовались недолго. В класс стремительной походкой влетел Хасан — тот самый классный руководитель, чьё здоровье висело на честном слове старосты. Точно так же, как тушки кильки над его головой.

     Принюхиваясь, как породистая борзая на охоте, Хасан сел за стол и раскрыл классный журнал. Наверное, хотел рассказать что-то очень важное — может, про просторы вселенной, может, про знатно выросшие надои, а может, просто про нашу вялотекущую успеваемость. Увы, судьба распорядилась иначе. Комедийный тайминг Вселенной в тот день сработал как швейцарские часы.

     Именно в эту секунду у самой жирной кильки, зависшей аккурат над львиной шевелюрой Хасана, закончился запас терпения. Как по навигатору, она пошла на посадку. И приземлилась точно в разворот классного журнала, уютно устроившись между фамилиями круглых отличников.

     Долго они смотрели друг на друга... Человек и рыба.

     В кромешной, такой желанной когда-то тишине Хасан медленно, очень медленно поднял глаза к потолку... А может, сразу к Богу? Вы слыхали, как поют... нет, не дрозды — дельфины? Вот на таком ультразвуке Хасан и призвал старосту к ответу.

     Кеша встал. Медленно, как на плаху, поволок ноги к учительскому столу. И тут его — то ли от дикого страха перед неминуемой расплатой, то ли от коварного портвейна — стошнило аккурат на открытый «гроссбух»... И как по команде с потолка перламутровым дождем начала облетать несчастная килька...

     Шлёп, шлёп, шлёп. Прямо на журнал, на стол, на пол...

     В официальных отчётах это назвали бы катастрофой. Но для нас это был, пожалуй, лучший, самый сумасшедший день  года.

     Лично мне тогда сказочно, невероятно повезло. Грандиозные разборки с вызовом родителей в школу назначили на понедельник. А в воскресенье... я сломал ногу — спасение пришло в виде неудачного сальто  на тренировке по водным лыжам.

     Жарким летом того самого 70-го года 25 из 27 оболтусов нашего класса поступили в вузы. Я — в Иняз...

     Прошло больше пятидесяти лет. Целая жизнь. Нет уже той советской извести, давно ушёл из жизни Хасан, растворился в небесах инженер Роберт в своей красивой форме. Смыты и забыты оценки в том измученном журнале. Жизнь безжалостно раскидала нас по разным городам и странам, переломала судьбы, кого-то безвозвратно забрала, покрыв виски сединой и забвением. И Кеша, и Арон, и принцессы — все выросли, постарели, стали чьими-то бабушками и дедушками, а кто-то уже смотрит на нас сверху.

     Тот школьный потолок закрасили быстро и начисто. Но нашу ошалелую, пахнущую дешёвым портвейном, балтийской килькой и весной юность закрасить не удалось ни годам, ни времени, ни самой смерти. Она так и осталась там — звенеть нашим заливистым хохотом и сиять серебристым пузом в вечном, цветущем каштанами 1970 году... Где мы все ещё живы, молоды и абсолютно ни в чём не виноваты.