Бес Корней драма

— Эй, дед! Дед, ты что? Живой? — пожилой мужик, на моих глазах свалившийся с трубы теплотрассы, молчал. 
Он только что лежал на ребристой алюминиевой фольге. Не удержав равновесие, старик рухнул прямо в голые ноябрьские кусты. Холодало. Вечер спускался на город. Облачка пара дыхания поднимались вверх. 
— Вставай, замёрзнешь! — я посмотрел на него внимательно, потрепал за плечо. 
— Ы;ы, а;ау, — замычал, завозился старый обитатель трущоб. От него пахло водкой, немытым телом и придорожной листвой. Седые волосы вылезли из;под сбившейся набок засаленной спортивной шапки синего цвета. Он повернул голову и осознанно посмотрел на меня: 
— Парень, подсоби подняться, — сказал он и вытер испачканный край рукава телогрейки о пластиковую полторашку. — Уснул… прямо тут. Фольга тёплая… немного. 
Бутылка была пуста. Серая борода и кустистые брови скрывали пронзительный взгляд голубых глаз бомжа. 
— Бездомный? — мой вопрос прозвучал, как удар хлыста. Бомжа будто перекосило. 
— Да, парень. Спасибо, помог, — он отряхнулся от перегноя канавы. — Курить угостишь? 
— Держи, дед, — я смотрел в лицо человека. Интеллигентное в прошлом. Разумное. — Тебя как звать, старик? 
— Корнеем зови… Бес я! — ответил бомж, дрожащей, серой от въевшейся копоти рукой с отросшими жёлтыми ногтями беря сигарету. 
Я достал китайскую зажигалку и щёлкнул колёсиком: 
— Корней, какой ты бес? Вроде бомж обычный, так? 
— Если бы, — выдохнув дым, ответил Корней. — Прозвали… эти… 
Он указал на троих пьянчуг, копошащихся в зелёном мусорном баке, что через дорогу. 
— За что? — удивлённо спросил я Корнея, что жадно докуривал, потирая седые усы. 
Бомж содрогнулся и отвечал: 
— Не понимают… мои истории… прохожим, — старика знобило. 
«Заболел? С похмелья?» — подумал я, а вслух сказал: 
— Корней, может, выпьешь, согреешься? Расскажешь толком? 
Я достал из пакета бутылку армянского коньяка, только что купленного в супермаркете. Вечером был должен прийти друг детства. Хотели посидеть, поговорить. Вдруг мне стало жалко Корнея. 
— Правда? Я ж бомж, никто тебе, — удивился дед, но отказываться всё же не стал. — Коль не жалко — что б нет. 
Я достал десятилетний дубовый настой, вытащил пробку и раскупорил прозрачные ёмкости пластика. 
— О;о;о, — услышал я удивлённый сочный баритон Корнея. — Да я… такого… уже лет семь не пивал. 
Налив старику половину стакана, я протянул ему и сказал: 
— Не болей, давай. Бутер достану. Что за истории с бесом твоим? 
Я копался в пакете с продуктами, доставал бомжу «биг мак» из «Вкусно — и точка». Корней чуть отхлебнул — и горько заплакал. 
— Друг, ты что, раскис? — я потрепал его по плечу. 
Корней осторожно смочил усы и стал говорить, захлёбываясь соплями и коньяком: 
— Молодость вспомнил. Травят верой в пенсии, социалки… А что случись, — он пригладил синюю шапку, — сразу за борт. Он продолжал, пережёвывая именно так, как жевали в кино о солдатах Великой Отечественной… 
— …А щас Бес, мол, стихи в переходе читает… К помойке я — ни ногой… А то мне ещё? — сбивчиво лопотал захмелевший Корней. 
— Дед, будет тебе! Скажи лучше, почему ты? Не твоё же оно… — мне становилось уже интересно узнать, что привело деда Корнея к подобному образу жизни. 
Корней, допив свою порцию, залез на трубу и тихо сказал: 
— Спасибо, парень! Как звать;то? Рассказывать знакомцу легче, что ли, теплее внутри, — он похлопал себе по груди и опять посмотрел мне в глаза. Там была боль и какая;то истина. 
Я откуда;то знал, что мне будет интересно послушать бомжа. 
— Серёга. Будем знакомы! Добавки? — сказал я ему, протянув новую сигарету. 
Дед закурил и замотал головой: 
— Спьянюсь раньше срока. Потом. Слушай! 
Он стал говорить. Его речь потекла рекою. Осознанная. Почти чистая. Откровенная. 
Я незаметно достал мобилу и включил диктофон. 
«Теперь весь мир узнает, что на душе у падшего мужика. Что творится в стране, в которой Ве Ве Пе (ВВП) растёт на дрожжах. Где нет безработных. Где помогают бездомным», — была мысль. 
Попрощавшись с Корнеем, я медленно шёл домой. 
Квартира, комната. Голова кружилась. Во рту сухо и противно. 
Я включил монитор и начал дословно, не меняя ни строчки его тяжёлого повествования, печатать на клавиатуре компьютера. Не пропуская ни слова. 
Вот то, что мне довелось услышать… 

Запись с диктофона: 
— Серёж, я ведь тогда инженером был… Контрольных приборов. На заводе работал — за аппаратами сложными следил: тут подкрутить, там зарегулировать. Получал, естественно, жена была, хата. Детишек бог не дал, ну да это другое… 
— Корней, так с заводом что? Уволили? 
— Закрылся завод. Перестройка, мать её за ногу! Профессия редкая. Я торкнулся туда;сюда — мне за пятьдесят, брать не хотят нигде. Пошёл на стройку… 
— А там что? Тоже? 
— Не, сынок, старался. Работал, как чёрт. Бес прицепился там — кличка это. По;вашему, погоняло, — (в месте записи тихий смех) — недолго оно… 
— А чё, забухал, что ли? Тяжко? 
— Забухаешь тут. В кино всё на добро здоровье. В тепле, без суеты. Иногда лучше не знать или просто не думать. Зима. Ветер. Спецовка худая. Бригадир жмёт: мол, планы, сроки. «Давай, Бес, трудяга ретивый, напрягись, тащи». Вот и дотащился. 
— Что случилось, Корней? 
— Спину сорвал. Чуть заденешь — так скрючит. Плачь — не плачь — ждать, покуда разгинаешь, не будут. Пить стал от обезболиванья. И оно помогать перестало. Кому худой работяга нужен? 
— Выгнали? Дома;то чё? Жена, дети? 
— Малых бог не дал. Жена терпела, пока получал, — надоели друг дружке давно. 
— И чё она? Вперла? Не пожалела? 
— Развелась. Подала на раздел. Мне — комнату, ей деньги. В Москве её родичи. Я тут один. 
(В месте записи вздох и трудный глоток запаха морёного дуба и кашель.) 
На старости лет меня сотворили. Ни братьев, ни сестёр. Никого. 
— А друзья что? 
— А что эти… Пока есть в кармане — друзья, а как беда — заняты все. Дел по горло сразу. Понимашь? 
— Да… дела. Куда же ты, Корней подался? Так сразу и потерялся? 
— Не, Серёж, далеко не так. Жильё было, за хату платил. Пошёл в дворники. И всё вроде ничё, но времена… Государство… 
(Звук втягиваемого воздуха, выпускаемого дыма, вздох печали.) 
Им до бани, кто подметает. Понаехали беженцы, иммигранты… Нет, парень, не подумай, я не против их. Это верха решают, где экономить бабки. 
— Так и с дворником не вышло? 
(Шуршание пакетом и целлофаном упаковки с ломающегося куска.) 
— Вызвали меня в ЖКХ и сказали: «Всё, мол, извиняй. Они втроём пять участков берут за те же деньги. Нам тоже жить надо. Не обессудь, дед. Спину лечи! Место будет — позвоним». Я пошёл в поликлинику, а там… 
— Тут я согласен с тобой. Болячки бесплатно не лечат. А платной — только б содрать. Остальное — как повезёт. 
(В месте записи звонок телефона и слова: «Входящий вызов: — Серж, чё не звонишь? Освободился?») 
— Колян, сегодня никак, работаю. Завтра заскакивай. 
— Так куда ты, Корней, потом? После коммунальщиков? Чем занялся? 
— Бес попутал. Связался я с одними ребятами… За квартиру платить нечем, на еду — тоже нет. Служба занятости — она для отвода глаз. Старых, больных, без профессии современной не ждут. Нигде. Они мне говорили: «Сходите туда. Попробуйте то». Так длилось долго. 
Однажды я запил с соседом с горя на пару дней — у того днюха была. Вот и привязались ко мне, пьяненькому на улице, молодые дельцы. Сам не помню, как кредит оформили. Вышел из угара — в кармане мелочь. 
(В месте записи вздох и новый глоток, скорбный.) 
— А потом? Как отдавал? Корней… Ты в норме? 
— Да, Серёж. Извини, нахлынуло. (Очень тяжкий вздох, шмыганье носом.) Значит, никто мне ничего, ни слухом даже, и — бац — приставы. Мол, плати, дед, или съезжай. Остаток получишь деньгами. Ну, выбора у меня сам знаешь. Съехал. Снял комнату в общаге. С горя начал писать стихи — думал, поэтом в редакцию где возьмут — не тут;то. 
(Хруст печенья и новый глоток. Чирк зажигалки.) 
— Ну так вот. Не нужны там поэты, как Бес. Правду не любят. Я им про систему нашу, а они — «не наш формат». Я им про русский народ — «не печатаем, мол, такое». Пошёл я сторожем, куда ж ещё;то? И тут — бац — новая беда у меня. 
— Что случилось, Корней? Запил, что ли, крепко? 
— Да. После такого не только Бес, сам дьявол лопать станет. Пока я охранял новостройку, в моей заначке порылись. Всю наличку вытянули. К ментам пошёл — сказали, разберутся. Сказали и забыли. Когда выходил с проходной участка, я спросил дежурного: «Когда ждать поимки? Денег вернуть мне, я бедняк совсем!» Тот наглец зыркнул ещё так и сказал: «Ты нам не нужен, дед!» Вот оно что, Серёж, вот как бывает… 
(Бульк, бульк — два одновременных глотка, два чирка зажигалкой, два выдоха.) 
— Так вот… Передвинул я мебель к соседям за гроши, подался в метро — стихи читать. Стыдно было, совестно поначалу. Давали копейки, морщась. Презрительно смотрели на меня. Кто ругал, кто жизни учил. Привык. А тут зима… В тепло хотелось. 
— И что… 
— Вычитал листок на столбе. «Работный дом. Поможем с документами, деньгами» — так писали. Паспорт;то у меня тоже пропал, вместе с деньгами, в общаге. Никуда не пойти, а тут… 
— Значит, что… Пошёл я по адресу тому, а там… Там хозяин, военный бывший, наобещал с три короба… 
— Не помогли? Обманули? 
(Простуженный кашель, сморканье, глоток.) 
— Если бы только… Заставляли работать на такой же стройке, разнорабочим. Бесплатно. Хотел уйти, а он мне: «Сдам мусорам, скажу, стащил у меня магнитолу с машины, посажу». Угрожал, вобщем… 
— Дела. А ты что, Корней? Ты как? 
— Да что я… Случай представился, и сбежал, ночь, как собака… Даже вещи не взял. В переход опять. А куда? Понимал: даже если до завтра… я простою в том тёмном коридоре — обратно не вернусь. А вино пью с тех пор вместо лекарства. На таблетки ни денег… и в аптеку пускать перестали. 
(Шум проезжающей мимо машины, звуки низких басов.) 
— Корней, прочитай стих свой… Мне… Я рассказы пишу… пойму. 
Газета, карандаш в руке, батона кус в кармане, 
Я жить устал в такой стране, где правят мани;мани, 
Забыты — справедливость, честь, о ближнем где забота? 
Хочу покушать, в магазин, и мне домой охота… 
— Спасибо, Корней… Я понял тебя. А хочешь, я про тебя напишу? А как будет готово — принесу почитать, а? 
— Не жалей меня, друг. А написать можешь, если честно только сделаешь, идёт? 
— Да. Я завтра черновик принесу, поправишь, что надо. И поесть тебе куплю — что взять, говори? 
— Не надо, Серёж, не носи. Я сам как;нибудь. А приходи, как скучно станет, когда хошь… 
(Бульк, бульк, два выдоха, аромат с фруктово;ореховым оттенком.) 
— Пасиб, Серёж, рад поговорить. И за угощенье. До встречи. 
— Бывай, Корней. Свидимся завтра. 

Утро. Компьютер. Экран горел всю ночь. На рабочем столе — открытый вёрдовский файл с заголовком «Бес Корней», у клавиатуры — замусоленная газета, его подарок. Пока я разговаривал с Коляном, Корней сочинил эти строчки — для меня. Я вчера забыл прочитать… Ладно, позже, я ж обещал, а проспал целый день. 
Нажимаю кнопку «Печать» — пять листов по очереди вылетают из принтера «Хьюлетт;Паккард». 
К холодильнику — рожок краковской, полбуханки ржаного, килька в томате с «ключом», бутылка изюмлённого вина, «Сникерс» и целлофан мармеладных шариков — порадую старика. 
Одеваю куртку, сую в пакет пачку «Соверен» и выхожу из дома. 
Теплотрасса. Трое бомжей ковыряются возле трубы. Они собирают пустую тару. «На пузырь», — понимаю я. 
— Эй, бродяги. Корней куда пошёл? В переход? 
Они обернулись. Один поперхнулся и сипло сказал: 
— Есть полтинник? Выручишь, хреново нам. 
Я протянул купюру и повторил вопрос: 
— Корней, которого Бес кличут, в переходе? 
— В переходе… в иной мир. Его забрали вчера. Скорую вызвала пара с коляской. На дороге лежал, — ответил бомж мне. 
Я на миг оторопел и еле выдавил: 
— Как? Мы… вчера… виделись. 
Другой подошедший оборванец сказал: 
— Переходил. Иномарка влетела бешеная. Насмерть. 
У меня всё задрожало внутри. Я присел на корточки. 
Первый бомж произнёс: 
— Чо, знакомец? Да ладно. Бесу там лучше будет. Он… — тип начал подыскивать подходящее слово: — …он не из наших. Ворона белая. Мучился только на улице… 
— Корней… — вымолвил я. 
Не помню, как добрался обратно, хлебая из горла приторную сладость изюма. Открыл дверь. 
На столе лежала газета, исписанная интеллигентным бомжом Корнеем. 
«Я их добавлю в твой рассказ, обещаю», — сказал я себе и взял пахнущую печалью бумагу.