Кудис 2 глава 20

Глава 20
Ужин стоял передо мной совершенно нетронутый, я сидел над тарелкой макарон уже минут сорок, наверное, может, и больше. Я попробовал заставить себя есть, но быстро отказался от этой мысли – я не чувствовал вкуса еды, как будто ел пластик, и, к тому же, даже отправив в рот порцию макарон, я забывал их жевать.
Вот что, значит, чувствует смертник, знающий, что его жизнь скоро закончится, не когда-то, а вот уже совсем скоро. Согласитесь, такие мысли не способствуют хорошему аппетиту. Не знать – вот, пожалуй, самое большое счастье, как оказалось. Не знать, что друзья говорят гадости за твоей спиной, не знать, что через год начнётся большая война, не знать, что прямо сейчас в пыли, которую ты вдыхаешь, роятся сотни опаснейших микробов и вирусов, не знать, что в такой-то день такого-то месяца ты умрёшь. Я и сам всегда тянулся к знаниям и считал эту тягу гордостью нашего вида, но после той встречи в нашем сквере я вдруг подумал, что готов променять все удивительные знания на жизнь, простую, скучную, невыдающуюся жизнь.
Да-да, все мы умрём, тела не вечны, а души – да, бла-бла, я всё это знаю, и всё же мы так устроены, что держимся за жизнь и боимся ее потерять, по причине как раз незнания: а что там, дальше? Подло, вдруг подумал я с неожиданной злостью, те знания, которые бы нам облегчили жизнь и пригодились, например, знания о том, что было до прихода в это тело и что будет после, эти знания от нас скрыты, зато совершенно бесполезные знания нам впихивают на каждом шагу: всё конечно, бойся жизни, потому что все мы умрём.
Да, все умрут… но, неужели, и я?? Уверен, так каждый думает, и наверняка отмахивается от таких мыслей или утешает себя чем-то вроде: «ой, до этого ещё слишком далеко, зачем об этом беспокоиться?» и «ну, тогда я стану старым, буду как овощ, и мне будет всё равно». А сейчас, когда по негласному закону жизни тебе ещё положено какое-то немалое количество времени, сейчас осознание своей смертности вызывает ужас и отторжение.
И, конечно, внутри меня тоже шла классическая борьба надежды с реальностью: весь остаток дня я пытался найти хоть какие-то аргументы в пользу того, что сидящий на лавочке мне приснился, показалось, или это, в конце концов, был просто какой-то мужик, тоже решивший насладиться чудесным днём. И мне даже почти удавалось поверить, что это было видением, моё разыгравшееся воображение от всех эти историй, Клуба и его потусторонних обитателей сыграло со мной злую шутку. Я ведь не видел его чётко, он был за кустами, а я довольно долго сидел с закрытыми глазами, может, это вообще был не он! Он же мне не представился: «Здравствуйте, я Ангел Смерти», даже если он и появился внезапно, и исчез (его необъяснимое исчезновение я никак не мог отрицать, как бы мне этого ни хотелось), может, это был какой-то «коллега» Азалиаха, мир ведь, как оказалось, кишит всякими потусторонними существами! На мне был След, и, может, я как-то притянул это существо, или смог его увидеть благодаря Следу? У меня ведь были только догадки, никаких железных доказательств…. Кроме чувств. И хоть люди высмеивают чувства и стыдятся их, а всё-таки именно они правят миром, потому что правят нами, людьми. А чувства тихо, но непреклонно говорили о том, о чём я не хотел слышать. И все мои попытки разбивались о совершенно чётко увиденную картинку: его волосы, неподвижно висящие до плеч на сильном ветру. Что с этим делать?
Я едва доработал день, не помню, как пришёл домой, не помню, как сварил себе макароны, меня как будто придавила какая-то тёмная глыба, заслонив собой весь мир. Я даже всплакнул, беззвучно и без драматизма, просто пара слезинок тихо скатилась по щекам. Теперь я очень хорошо понимал, что чувствовал Николай из Клуба, тот пожилой рокер, когда Лера сделала ему предсказание. Я думал, что у меня с эмпатией всё в порядке, оказалось, любая эмпатия – чушь, как нарисованная картинка против настоящей осязаемой плоти, ты не можешь говорить, что понимаешь, как больно порезать палец, если твой палец никогда не был порезан. Я понятия не имел, каково это: знать, что над тобой с большой долей вероятности нависла угроза покинуть этот мир… До сегодняшнего дня. А это было невыносимо, удушающе, это вызывало злость, отчаяние и ужас, дикий ужас.
И тут я вдруг дёрнулся, как от укола – Лера! Я ведь имел глупость потащиться в Эрманск и даже повстречать ее, и она сказала мне…
- Не ходи туда, куда пойдёт она? – Прошептал я, как псих, в своей тихой пустой квартире. - Не помогай какой-то женщине?
Боже! Может, это оно и сесть?? Не ходи туда, куда пойдёт она, кажется так сказала девочка, я не помнил дословно, но смысл не забыл. Я тогда решил, что речь идёт о Рине и ее переезде… хмм, ну, так я и не собирался менять место жительства. Это я и сам решил, даже до встречи с этим жутким типом на лавочке. Елки-палки, да и Рина ещё не заявила, что переезжает, она пока только раздумывала и обкатывала в голове эту идею. Неужели не то? А тогда что? Куда не ходить, и кто эта «она»?
Но и тут была не состыковка, вдруг понял я: если Ангел Смерти показался мне, потому что мой час близится, то мне предстояло умереть на территории больницы, как Шкету, матери Бакари и моей пациентке. Это был наш, больничный проводник в загробный мир, это я почему-то знал точно. Так что я никуда и не мог пойти – я работал в больнице и был там каждый день, а за ее пределами этот товарищ с длинными волосами, неподвластными ветру, не работал.
Я снова вспомнил Николая, вероятно, мне теперь предстоят бессонные ночи и серые, скрытые туманом ожидания страшного дни. Я не хотел так жить и снова пришёл в ярость – кто просил этого ублюдка показываться мне на глаза?! Если уж суждено, пусть делает своё дело тихо и тайно, я не просил оповещать меня о предстоящей кончине и никогда не хотел, чтобы таймер моей жизни вёл обратный отсчёт вместо прямого.
Может, не ходить куда-то на территории больницы? Не помогать кому-то женского пола? Но моя работа как раз заключалась в том, чтобы помогать, и я не мог запереться в ординаторской и сидеть там безвылазно всё рабочее время, так не получится. Или…
- Смерть – как транснациональная корпорация? - Проговорил я, и меня бросило в жар, - этот тип начал меня вести, а потом просто передаст другому, на соседней территории?
Вполне возможно, чёрт побери. Да, я осознал свою мысль, но сейчас был слишком зол – предложу я или нет, меня итак скоро возьмёт либо чёрт, либо его вечный конкурент.
Я оттолкнул тарелку с ненавистными макаронами. Все эти философские жвачки вроде рассуждений о бессмертной душе или поиске высшего смысла в жизни и смерти, или набившая оскомину фраза: «Смерть – это часть жизни», - всё это забавы тех, кто от смерти далёк, кто занимается эдаким ментальным онанизмом, сидя в безопасной тёплой комнатке бытия. Я сам думал, что буду чувствовать нечто другое, возвышенное и благородное… а ощущал только самые примитивные эмоции: страх, злость и животное желание жить.
Я метался по квартире, как зверь в клетке, за окном давно стемнело, но мне не хотелось включать свет, сейчас темнота казалась мне спасительной, она скрывала меня от зла. Глупо и по-детски, я знаю, но так уж я чувствовал. Я нарезал круги из комнаты в комнату широким шагами, жалея, что моя квартира – не замок олигарха, у меня было всего 2 маленькие комнаты, кухня и балкон. Я знал, что стрессу нужен физический выход, тело само просило активности и нагрузки, бей или беги… Бить этого типа на лавочке было бесполезно, а бежать некуда. Тогда замри, сказал голос в моей голове, это ведь ещё один доступный живым существам способ реакции, кто не может бежать и не может драться – тот замирает, притворяется частью пейзажа… или дохляком.
- Очень смешно, мать твою, - прошипел я, а потом вдруг начала смеяться, безудержно и даже как-то против желания. Я смеялся всё сильнее, пока из глаз не потекли слезы, мне было жалко себя и свою жизнь, но ещё больше мне было смешно с того, как я при виде этого типа с неподвижными волосами в следующий раз (а он ведь непременно будет, да, этот следующий раз?) вдруг плюхнусь на спину и подниму конечности вверх, изображая дохлого жука. А если учесть, что я один буду знать, для кого этот спектакль… да, надеюсь, в ближайшем дурдоме есть свой территориальный Ангел Смерти, потому меня точно отвезут туда.
Я смеялся и плакал в темноте, едва разгоняемой светом окон в соседних многоэтажках, мне было стыдно за себя, но этот эмоциональный срыв принёс облегчение. Так уж устроена наша психика, это теперь все знают, благодаря интернету: мы не может всё время пребывать в подавленном состоянии, это угроза жизни, поэтому срабатывает защитный механизм, и психика начинает искать утешения. И находит.
- Я же не видел его лицо, - прошептал я, хватаясь за эту спасительную надежду. – Не видел! Значит…
Продолжил я уже про себя: да, я психанул и перенервничал, а кто бы устоял?! Всё навалилось так сразу: эта история с парнем на дороге тем февральским вечером, Клуб, маячивший переезд Рины, смерть Шкета… Да, я получил достаточно доказательств, что у нас в больнице обитает существо, которое является людям перед смертью. Все люди, описавшие мне его, мертвы, и все они описывали его одинаково. Но была главная деталь – я не видел его лица. Так что, либо время ещё есть, а значит, есть и надежда на спасение, либо мне вообще ничего и не грозит, просто я попал на чужое поле, так сказать, вот и вижу «чужих игроков».
Сработало, я сделал глубокий вдох и пошёл заваривать себе чай. Да, я знал и вторую часть этой широко разошедшейся психологической истины: когда механизм защиты не срабатывает или не справляется – люди шагают из окна 12-го этажа или запивают бокалом чего-нибудь крепкого баночку снотворного. Но меня пока это не касалось, и, по всё тем же законам защиты психики от сбоя, я отмахнулся от этих мыслей.
Циклон, принёсший летнюю погоду, набирал силу и никуда уходить не собирался, тёплый день перешёл в тёплый вечер и тёплую ночь. Я стоял на балконе с чашкой чая, и даже на моём 7-ом этаже ветер не был холодным, надо мной в глубоком черно-синем небе замерли подсвеченные убывающей луной облака, я даже мог разглядеть пару звёзд. Я успокоился, а может, просто выбился из сил. Да, я знаю, что Шкет не сразу увидел этого проклятого Ангела Смерти в лицо, сначала он точно так же сидел или стоял где-то рядом. Это могло бы опять погрузить меня в депрессию, но не погрузило – Шкет не знал, что на него надвигается, а я знаю, у меня есть время и хоть такое ничтожное преимущество. А ещё у меня были могущественные знакомые, не то чтобы я верил в свою избранность и их всемогущество, но, может, может…
- Может, Азалиах даст мне какой-нибудь дельный совет или вообще скажет, что я устроил истерику на ровном месте, как мы, люди, любим. – Я сделал маленький глоток, мой чай и в пыль не попадал тому, что подавали в Клубе, но мне сейчас так приятно было его пить, ощущать аромат и тепло. Ощущения - это ведь удовольствие для живых, ха-ха. – Я нужен им, моя история…
Я понимал, что хватаюсь за дырявый спасательный круг, но другого у меня не было, а тонуть я пока не собирался. Вполне вероятно, что мне ничего не грозит, а если грозит, возможно, я смогу спастись. А если нет, что ж, теперь-то я знаю, что этот мир – не конечная станция бытия. И я не хочу отравлять себе пребывание в нём горькими мыслями и обречённостью, тем более, если моё время здесь подходит к концу.
Да, я успокоился, но давящее чувство не ушло, и я подозревал, что оно останется моим постоянным спутником, если Азалиях не развеет мой страх перед Ангелом Смерти. А если нет, я не хотел проживать последние дни, может, недели в таком тёмном тумане, но человеческая жизнь – это вообще череда событий, которых ты не хотел, я провёл в этом мире больше 40 довольно бурных лет, так что могу судить.
Я глубоко вдохнул тёплый весенний воздух, казалась ли мне ночь такой красивой раньше? Ну да, я определённо всегда был из тех, кто видит красоту мира, но никогда до этого дня я не ощущал, насколько эта красота мимолётная и насколько уникальная. Поток времени в нашем мире движется только в одну сторону, это делает каждый момент таким особенным.  Я никогда не буду таким, каким был до этого дня, таким, каким был до того февральского вечера. И как бы ни сложилась моя судьба дальше, я не смогу вернуться и начать сначала, нет никакой новой жизни, жизнь всегда одна – от рождения до смерти. И когда вдруг узнаешь, что скоро ее потеряешь, начинаешь смотреть на мир по-настоящему, как будто эта тяжёлая оплеуха судьбы сбивает с твоих глаз очки с кривыми линзами. Во множестве горящих окон передо мной люди ссорились из-за несущественных вещей вроде не выброшенных пакетиков от чая или цвета обоев в гостиной; люди переживали, как о них подумают те, кому на них глубоко наплевать; люди переживали о недостаточно престижной работе, о дебильных сериалах и шоу; о том, что их тела выглядят не так, как кому-то хочется, чтобы они выглядели; люди отказывали себе в праве жить и получать удовольствие от жизни в угоду каким-то ложным идеалам, которых сами не понимали, и лживым добродетелям… люди бездумно расточали время, как будто имели бесконечный его запас, а часы тикают, время их жизни проходит, потраченное на это копание в мусорке, время, которое никто им не вернёт.
И почему-то, по какой-то неведомой причине человечество предпочитало тратить бесценный дар – жизнь, время на этой земле, на то, чтобы лишать себя радости, доступной нам свободы и любви. Вот правда, ни с чем люди так яростно не боролись, как с любовью! Начиная с детских лет, когда родители получают какое-то извращённое удовольствие, запрещая то, что ребёнок любит, и навязывая то, что он не любит, приучают его страдать и лишать себя счастья, и называют это воспитанием. Любишь рисовать? Нет, пойдёшь на бокс, мы так решили. А если он или она хочет на бокс – нет, это для дураков, займёшься математикой, мы так хотим. Любишь животных? Нет, от них можно подхватить заразу. Любишь слушать музыку и мечтать? Нет, нечего бездельничать, пойди ещё раз полы помой. Любишь общаться? Нет, попадёшь в плохую компанию, и нам за тебя будет стыдно, будешь сидеть дома. И постепенно ребёнок привыкает говорить «нет» тому, что любит, привыкает жить самому себе назло. А потом он вырастает, и это проявляется во всём, от выбора профессии и партнёра до мелких бытовых привычек и такого же «воспитания» своих детей. В нашем мире дети травят сверстников и издеваются над ними, если они проявляют любовь, а, вырастая, тех, кто живёт сердцем, называют глупыми и слабыми. Открыто ненавидеть – можно, это даже вызывает уважение, а любить – нельзя, над этим смеются, в некоторых странах за это убивают даже сейчас.
Не верю, что так было задумано. И мне очень хотелось узнать: в какой момент и почему всё пошло не так, не по той дороге? Может, человечеству тоже нужна такая тяжеленая затрещина, подумал я, чтобы эти кривые линзы слетели с глаз? Стали бы люди воевать за территории, если бы знали, что через месяц в землю врежется астероид, и мы все точно умрём? Стали бы придерживаться идиотских условностей или бросились бы в объятия тех, кого любят? Продолжали бы делать себе и другим назло, или хоть последний месяц разрешили себе быть счастливыми? Болезнь, которая убивает нашу жизнь – это то, что мы живём так мало, но ведём себя, как будто мы бессмертные.
Я вздохнул, тёплый ветер прошёлся по волосам, погладил лицо, где-то смеялись подростки, откуда-то доносилась едва слышная музыка. Обычный вечер обычного дня, но не для меня. Я перешёл на следующую ступень, теперь я видел мир глазами человека, которому объявили о выселении из родной страны, а куда? Этого он не знает. Экономика этой страны, карьера в этой стране, скандалы и правила этой страны – всё это теперь пустое, всё это останется в границах этой страны. А то единственное, что можно взять с собой, то единственное, что ценно – это жизнь, любовь и счастье.
Люди не ценят главное и превозносят неважное, и я тоже был таким. И вдруг, оглянувшись на свою жизнь, я понял, что в ней и не было жизни, не было ни настоящей любви, за которую всё отдашь, ни того, что я мог бы назвать счастьем, опьяняющим вкусом жизни. Хотя мне хватило ума не жить себе назло, я не женился и не завёл детей, потому что «так надо», я не навязывал своё общество неприятным мне людям и не вынуждал себя теперь ничьё общество. Однако это была пресная жизнь, не горькая, нет, но безвкусная, как суррогат. И что же это за жизнь тогда? Какая в ней ценность?
Я простоял на балконе, погружённый в эти размышления, как мне казалось, не больше получаса, но, когда я наконец зашёл внутрь, часы показывали уже 2.30, ноги устали, а спина затекла. Я лёг в кровать, просто потому, что привычная рутина всегда успокаивает, и потому что надо было дать отдых уставшему телу. Я был уверен, что не усну, но провалился в сон, даже не додумав мысль: я должен найти Азалиаха или Мадам, сейчас это правда вопрос жизни и смерти…