Живая Вода. Часть 6

                Часть шестая

                глава 19
     Внедорожник стоял у околицы — чёрный, блестящий, как большой майский жук случайно спикировавший на октябрьскую деревенскую грязь. Тот же самый серебристый логотип «Ворон» на дверце. Тонированные стёкла. Двигатель заглушён. Из выхлопной трубы  размеренно поднималась тонкая струйка сизого дыма, которая тут же таяла в осеннем воздухе.
     Я прошел мосток через реку и встал у столба, оценивая обстановку. Кот уселся рядом, прижавшись к моим голым ступням. Тёплый, здоровенный, и тихо-тихо урчал. Не от удовольствия — от напряжения. Как будто внутри у него работал маленький мотор, и это урчание  говорило мне: «Андрюха, я готов».
      Из машины вышел один. Не бледный. Человек. Или — похожий на человека. Круглый, с короткими ножками, смешными ручками с пальчиками-колбасками. Да это ж Блазень. Савелий Афанасьевич Блазень, нотариус.
     Мужчина  держал одной рукой документы, вытирал лоб платочком и улыбался. Тонкие губы в виде бледно-розовой ниточки растянуты в умилительной ухмылке. Большой нос в виде той самой корявой картофелины. Редкие сальные волосы зачёсаны на макушку. Мутные маленькие глазки, под густыми выцветшими бровями, бегали. Всё как раньше. В офисе. В приёмной Зимы.
     Только сейчас я знал – это не человек. «Ещё с битвы у Вековечного дуба при нём был», — говорила мне  баба Вера. Не человек. И не живой.

     «Вот же ж, — подумал я. — Припёрся-таки, гадёныш. Кощеев прихвостень. Лично. Зачем? Неужто  бумаги привёз? Или...».

 «Или — на разведку. Посмотреть, что тут, да как. Кто тут. И кто — нет», — шепнул внутренний голос.

       Блазень не спешил. Постоял у машины, поправил галстук — серый, невзрачный, как и он сам.  Потом  достал из багажника кожаный портфель — потёртый, с золотым замочком, — и пошёл по деревне. Тем же неспешным, деловитым шагом, каким ходил от своего кабинета до машины Зимы, когда носил документы на подпись. Правда, ему приходилось осторожно наступать на осклизлую землю,  переступать через лужицы и огибать большие лужи.  Но уже через несколько метров начищенные туфли нотариуса были уляпаны грязью. Точь в точь как вчера утром мои крутые кроссовки.
      Я пошел навстречу. Не прячась, не таясь. Просто шёл по единственной деревенской улице. Босиком, в холщовой рубахе, с топором за поясом и бронзовым соколом на груди. Блазень меня не видел. Или делал, что не видит.
     Первый дом — Василисы. Дверь закрыта. Ставни — закрыты. Тихо. Блазень остановился, посмотрел на дверь, постоял — и пошёл дальше. Не стучал. Запомнил.
     Второй дом — деда Акима и бабки  Акулины.  На крыльце сидела сама бабка Акулина. Старая, морщинистая, в платке. Сидела — и не двигалась. Руки на коленях, глаза — открыты, но пустые. Смотрела перед собой — и не видела. Рядом, на перилах крыльца — бутылка. Пустая. «Живой Источник Белоярья. Премиум».

     «Вот оно, — ёкнуло под рёбрами. — Первая. Неужели бабуля нашла одну из не разбитых Баюном бутылок прошлой ночью и выпила?».

       Блазень остановился у крыльца. Посмотрел на бабку. Улыбнулся — тонкие губы растянулись, глазки забегали. Потом достал из  портфеля бумагу, что-то записал — коротко, несколькими словами. И пошёл дальше.
     Третий дом. Четвёртый. Пятый. Блазень шёл по деревне, как ревизор по складу. Не торопясь,  спокойно, по хозяйски. Заглядывал в калитки, считал дома, отмечал — кто дома, кто нет, кто сидит, кто лежит, кто — «вот такой», как бабка Акулина. С пустыми глазами и пустой бутылкой.
    Я шёл навстречу с  ним — и тоже считал. Деревня — двадцать домов. В пяти — тишина, никто не выходит. В трёх — дым из труб, значит, живые. В одном — бабка Акулина. Пустая. В остальных — не пойми. Ставни закрыты, дверей не открывают. «Врачи» постарались. Не всех опоили — но кого-то уже. Ночью. Или пока я был в лесу. Пока дрался с шершнями и спасал дуб.

    «А ты-то думал — уже  победил», — буркнул внутренний голос, но тихо, без сарказма. Просто — констатация.

     Блазень  смешно  перепрыгивая грязь и лужи, подходил к концу улицы.   И тут увидел меня.

— Андрюша! — голос его не изменился. Тот же елейный, вкрадчивый. — Ах,  вот где вы. А я уж, признаться, волновался.  Кирилл Эдуардович волнуется. Все волнуются. Где вы? Как вы? Почему не выходите на связь? И телефон, кстати, не берёте.

«Странно, но его совсем не смутил мой внешний вид, - пронеслось в голове, - Рубаха, подпоясанная тесьмой, топор в руке, безразмерные штаны и босые ноги!».
 
— Здравствуйте, Савелий Афанасьевич, — я старался, чтобы голос звучал ровно. Как в офисе на совещании. — Я был занят.

— Заняты? — Блазень моргнул. Улыбка не дрогнула. — Чем же, позвольте спросить?

— Деревней. Вникал в ситуацию, — я вытянул руку в сторону избушек. — Вон там, где вы только что проходили — бабка Акулина. Сидит. Не двигается. Не говорит. А возле неё бутылка. Пустая.  А на этикетке написано -   «Живой Источник Белоярья. Премиум».  Савелий Афанасьевич, а сами –то    её пьёте? Нет? – я ехидно скорчил гримасу изумления. Вышло так себе, потому что Баюн от смеха даже фыркнул, но я не обращал на это внимание и продолжил. -  А вот она — выпила. И — всё. Нет бабули. Есть — тело. С пустыми глазами.

     Блазень посмотрел на бабку Акулину. Потом — на меня. Потом — на бутылку. Улыбка — не исчезла. Но — изменилась. Стала уже. Тоньше. Как нитка, которую натянули и вот-вот порвут.

— Андрюша, я не понимаю, о чём вы. Бабушка, видимо, нездорова. Возраст же. Знаете ведь, что у  пожилых  так  бывает. Я сам... — он покрутил головой. — Моей маме, царствие небесное, тоже было...Спаси господи рабу твою... – театрально поднял глаза к небу.

— Савелий Афанасьевич, — перебил я. Не вежливо — жёстко. Как на совещании, когда  подрядчик врёт, и ты это знаешь, и он знает, что ты знаешь. — Бросьте  паясничать.

    Блазень замолчал. Секунду. Две. Потом — улыбка вернулась. Но — другая.  Не елейная, не вкрадчивая. Холодная.  Тонкие губы растянулись — и я увидел зубы. Не человеческие. Мелкие, острые, как у той пираньи, что шипела на меня ночью  в избе Василисы. Те же. Точно те же.

— Андрей, — голос стал другим. Без елея. Без вкрадчивости. Сухо, ровно. Как автоответчик. Как шептун. — Кирилл Эдуардович просил передать: документы  готовы.  Купчая. Согласие муниципалитета. Решение суда. Всё — по закону. Хозяйка подпишет — все довольны. Не подпишет — подпишут за неё.  Мы живем в светском государстве, Андрей Николаевич, и законы работают. Это не сказочки выживших из ума старух. Вы это знаете. Вы — пиарщик. Вы — пишете слова. А слова — это бумага. А бумага — это закон. А закон — это мы.

— А если — нет? — я приподнял руку с топором. Не угрожающе, а просто. Ладонь на рукояти. И почувствовал — тепло. Топор проснулся. Лезвие как то озорно блеснуло, словно подмигнув мне, мол, «Если что, я в деле!».
     Блазень оценивающе посмотрел на мою руку. На топор. И — отступил. Шаг. Полшага. Маленький, незаметный — но я заметил. Нотариус Зимы, который «не человек и не живой», — отступил.

— Зачем же вы так, Андрей, — голос снова стал елейным. Скачкообразно, как переключение телевизионного канала. — Мы же — коллеги. Партнёры. Вы — на нас работаете. Мы — вам платим. Зачем — конфликт?

— Я больше на вас не работаю, — сказал я. И удивился — опять. Голос не дрогнул. Ни на полтона. — Считайте, что я уволился. Со вчерашнего дня. По собственному.

    Блазень моргнул. Потом — засмеялся. Противно, тихо, вкрадчиво, как мышка, которая нашла сыр.

— Уволились?  Какой же вы смешной.  Только Кирилл Эдуардович  увольняет. Понимаете разницу?

— Понимаю, — я кивнул. — Вы мне это уже говорили. В приёмной. Когда я шёл к шефу с документами. Вы — как большая лягушка отпрыгнули в сторону. Помните?

    Блазень сразу  перестал смеяться. Лицо — застыло. Маска. Те же серые губы, те же мутные глазки. Но — без улыбки. Без елея. Без ничего.

— Вы не понимаете, Андрей, — голос стал тихим, шепчущим. — Здесь — не город. Здесь — не офис. Здесь — вы — никто. Без машины, без телефона, без коллег. Бабка — не спасёт. Кот — не спасёт. Мальчишка — подавно. А мы — приедем. Завтра. С приставами. С техникой. С разрешением на снос. И — всё. Ваша деревня, ваш источник, ваш оберег — всё это станет нашим. По закону. По бумаге. По подписи. А вы — что? Вы  - напишете слоган?

— Да, — спокойно и твердо сказал я. — Я напишу.Обязательно напишу.

    Блазень с полминуты пристально  смотрел на меня.  Потом, не отвечая, развернулся.  И пошёл к машине. Так же перепрыгивая через лужи и стараясь не наступить в грязь.  Добрался до джипа, сел. Двигатель загудел. Колёса — провернулись. Внедорожник развернулся — медленно, в три приёма, на узкой деревенской улице — и поехал обратно. К трассе. К городу. К Зиме.
      Я стоял и смотрел ему вслед. Рука — на топорище. Соколик — на груди. Осколок — в кармане. И — холод.  Не от октября. От Блазеня. От его слов. От бабки Акулины, которая все так же сидела на крыльце с пустыми глазами.

- Пошли, Баюн,  до бабушки Акулины, - я повернул голову к коту, - Может,  в чувство  приведём.

   Мой хвостатый побратим лишь мурлыкнул, и первым пошёл в сторону сидящей на крыльце Акулины. А я следом.

«Прям как два самурая!» - снова пробудился внутренний голос, и я улыбнулся этой фразе.
    Подходя к ограде, я услышал за спиной знакомый голос. Баба Вера окликнула меня с крыльца:

- Андрейка, не теряй времени попусту. Мы сами поможем Акульке. Тебе еще дело доделать надобно.
 


                Глава 20
       Подружка  дряхлая моя  стояла  на крыльце.   Смотрела,  как  мы  с котом возвращаемся к её избе.   

— Баба Вера, — я сел на ступеньку. Ноги — гудели. Босые, грязные, исцарапанные. — Акулина ... Её опоили. Ночью. Пока я...

— Знаю, — она кивнула. — Микита сказал. Утром прибежал.  Акулина  — первая. Не последняя.

— Сколько?

— Пока — одна. Василиса не дала остальных. Двери закрыла, ставни — захлопнула. По дворам — никого. Но... — баба Вера помолчала. — Они вернутся. Ночью. С новой партией. И — с приставами. Завтра.

— Завтра, — повторил я. — Блазень сказал: завтра. С техникой. С разрешением на снос.

— Савелий — это разведка, — баба Вера сплюнула. Аккуратно, через перила. — Он — не бьёт. Он — смотрит. Считает. Записывает. А потом — докладывает. Кощею.

— Кощею? Не Зиме?

— Одно и то же, — она отмахнулась. — Зима — это маска. Кощей — это суть. Савелий — его глаза. Приехал, посмотрел, ушёл. Значит — завтра приедут руки.

— Руки?

— Те, что бетоном заливают, — баба Вера посмотрела на меня. Глаза у нее были  серьёзные, без озорных огоньков, как недавно. — Савелий — не страшен. Страшны — те, кто за ним. Машины. Люди. Или — не люди. С техникой. С трубами. С насосами.

— А... купол? — я вспомнил. — Осколок — вот он, - я вытащил из кармана    тот самый камушек, что добыл в бору.  – Вот же. А еще мой соколик...

— Два  — не три, — баба Вера покачала головой. —  Нужон настоящий щит. А два осколка от Алатыря -  это слишком слабая защита, тонкая. Сдюжит, конечно, от шептунов то. От бледных. От того же  Блазеня. Но — не от техники. Не от эскаватаров  ихних.  А тебе оберег нужон. Обязательно нужок. Без него не справишься ты, погибнешь.  Вот и получается, что пока у нас один осколок   в Смородине. А  это как дверь на одной петле: хлопает, сквозит, вот-вот сорвётся. Нужно — три.   Тогда — стена прочная. Тогда — не пролезут.

— Три... — выдохнул я. — Один — на дне Мёртвого озера. У утопленников. Второй — у Зимы на столе. Пресс-папье.

— Да.

— Баба Вера, — я посмотрел на неё. — Мне нужно в город.

— Знаю.

— Но если я уеду — кто будет защищать деревню? Если шептуны вернутся ночью? Если Блазень  снова приедет?

    Баба Вера молчала и смотрела поверх моей головы.  Потом — подняла свой  посох. Тяжёлый,  дубовый, с медным набалдашником. Да как долбанет посохом по перилам — хрясь! — и перила задрожали, словно струны на гитаре, когда она падает на пол со стены.

— Я, — грозно сказала она. — И Василиса. И Микита. И Баюн. И — осколок. Пусть один.   Хватит покамест.  На ночь — хватит. А ты — езжай.  В город.  За вторым. И за  третьим. Два дня. На третий — если тебя нет — я закрою источник сама.

— Два дня, — я кивнул. — Обещаю.

— Не обещай, — баба Вера посмотрела на меня. — Делай.

     Я зашёл в избу. И быстро оделся в свою  привычную одежду. Джинсы — высохли, жёсткие, как картон. Кофта сухая, тоже жесткая. Кроссовки  чистые,  целые. Куртка — пахнет дымом и травой. Топор — сунул за пояс, прикрыл курткой. Соколик — под кофтой, на груди.
     Осколок, который я принес с бора, аккуратно положил на столешницу. На него теперь надежда моих новых  друзей. 
     Баба Вера протянула мне плоскую фляжку. Металлическая, маленькая, с деревянной пробкой.

— Живая вода тута. Для помощи тебе. Если встретишь шептуна — капля на лоб. Уснёт. Если встретишь Блазеня — не пей при нём. Если встретишь Зиму...

— Что?

— Не пей ничего. Совсем. Ничего. Даже чай. Даже — вода из-под крана. Ничего. Понял?

— Понял.

— Иди.  Машина  твоя, что вчера за околицей оставил, теперь заведётся. Сейчас — заведётся. Днём — можно. Ночью — нет. Понял?

— Почему — ночью?

— Потому что ночью, пока у тебя один только соколик — их время.  А днём – солнце и твоя сила.  Иди.  Два дня у тебя. Потом беда.

    Я крепко прижал к себе бабу Веру.  Грустно расставаться с этой необычной старушкой. Но надо ехать.

- Вы, это… Держитесь тут, - голос мой предательски дрогнул, но я кашлянул, чтобы не показаться плаксой.

- Да иди ужо, нашел время сюсюкаться, - баба Вера вдруг так ласково   взглянула мне в глаза. И я на миг вспомнил свою родную бабушку Свету, которая баловала меня, кормила блинами и всегда утром нежно шептала на ухо – «Андрюша, просыпайся родной!». «Э-э-эх, что то накатила на меня печальная волна…. Пора мне».

     Я повернулся к двери, и уже выходя из избы, рукой провел по большой голове  кота:

- Пока, Баюн! Береги  всех. Я скоро. Пока, друг! -  и хлопнул дверью.

    Кот муркнул в ответ и мотнул головой.
    До машины дошел быстро. В этот раз грязь совершенно мне не препятствовала, и мои кроссы так и остались чистыми. Тойота завелась с первого раза.  Тяжело, с хрипом — но завелась. Двигатель кашлянул, плюнул, фыркнул — и затарахтел. Я сидел за рулём — в джинсах, в кроссовках, с топором за поясом и осколком Алатыря в кармане. Городской. Пиарщик. Безработный. С одним осколком из трёх, с обожжённой рукой, с укусами шершней на шее и спине.
   Увидел, как  окне избы бабы Веры горела  свеча на подоконнике. Далекая, и от этого тусклая, но такая тёплая, такая родная. В окне избы Василисы — тоже. Две свечи — два дома — два стража. И между ними — деревня, которая не знала, что завтра к ней приедет техника. Не знала — и жила. Пока — жила.
    Я выехал с околицы. Дорога — та же. Грязь, колдобины, лужи. Но — машина шла. Легко, ровно, будто дорога — помогала.
«Свой», — говорила земля. «Свой. Езжай. Быстрее. Время».
     Я выехал на трассу. Асфальт — твёрдый, ровный, привычный. Городской. И — сразу — другой мир.   Не Смородина. Не лес. Не мох. Асфальт, разметка, знаки, столбы, провода. Цивилизация.  Мой мир.
     Телефон — в бардачке. Достал его. Заряд — двадцать два процента. Пропущенных -  семь. И все с офиса. А я нашел в телефонной книге  номер Лёхи  и нажал «вызов».
     Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Пять. «Должно быть, спит», — подумал я. Лёха любит поспать, даже когда много работы. Журналистская привычка: может сутками писать тексты, а потом провалиться в сон.
    Шестой гудок. Щелчок. Хриплый, недовольный голос:

— Алло?..

— Лёха, — я выдохнул. — Это я. Не клади трубку. Слушай.

— Андрюх? — голос проснулся. — Ты живой? Где ты? Неделю уже как пропал. Тебя все ищут. Зима — ищет. Секретарша твоя звонила всем. Уволен, говорят.
 
 - Неделю! Какую неделю? Меня не было два дня! — по голосу мой друг был трезвым, но ляпнул ерунду.

- Андрюх, ты последний раз на связи — в четверг. Сегодня — четверг. Неделя.

— Ладно, разберемся потом. Лёха, не перебивай. У меня мало времени. Я еду в город. Буду через полтора часа. Мне нужна встреча. Личная. Не в офисе. Не в баре. Не у тебя дома. На нейтральной. Есть — такое место?

— Контрразведка, — Лёха хмыкнул. — Ну, есть. Кафе «Апрель», на улице Славского, за автовокзалом. Там — тетка одна, Алина Свиридова, держит. Никаких камер. Никаких визитёров. Кофе — отвратный,  блюда  - хрень. Но зато тихо.

— Подходит. Через полтора часа. И, - я секунду замешкался, - Лёха?

— Что?

— Не пей воду. Никакую. Совсем. Вообще. Слышишь?

— Ты чего, Андрюх? Ты что несёшь? При чём тут  вода?

— Лёха. Не пей. Воду. Совсем. Обещай.

Пауза. Долгая. Потом:

— Обещаю. Потому что ты ни разу не врал. Даже когда хотел.

— Спасибо. Через полтора часа. «Апрель». Я всё расскажу. Всё.

— Жду.

    Связь оборвалась. Я бросил телефон на сиденье и вдавил  педаль  газа. Тойота рванула что есть силы по  асфальту.
    За спиной — Смородина. Баба Вера. Василиса. Микита. Кот и Медвежий бор, где угрюмый Леший не верит людям. 
      А впереди еще много чего.— Белоярск. Зима. Блазень. Офис. Пресс-папье на столе. Мёртвое озеро. Утопленники. Осколки. И старый приятель  Лёха. Единственный человек в городе, который не пил воду из бутылок. Потому что — принципиально. «Я ж старорежимный, а значит - водопроводный человек», — всегда хвастал он.
      Ну что ж, пиарщик  Заряницын, не надо печалиться. Разведка — это ещё не война. Разведка — это когда враг приходит к тебе, смотрит, считает, записывает и уходит. А война? Война то еще впереди. Завтра — техника. Завтра — приставы. Завтра — бетон.
    Но сегодня — сегодня — ты едешь в город. С топором,  и осколком  Алатыря в  обереге в виде бронзового соколика. И с фляжкой   живой воды, которую  дала тебе Баба Яга.  И с другом-журналистом,  который пьёт только из-под крана.
    Интересный, кстати, слоган придумал вдруг: «Из-под крана — значит живой».
Ну что ж. Мчим, Андрюха. Мчим!


(продолжение следует...)