Ревизия

—  Ну, что, этот угол запишем,  а после можно и пообедать, —  решил председатель ревизионной комиссии  Колобко, взглянув на полупустые стеллажи.
Члены комиссии   согласно закивали, и материально ответственое лицо Пахомыч обречённо вошёл в полутёмный закоулок склада.
Один из членов бодро записывал, второй считал лежащий на стеллажах хозяйственный инвентарь,  Колобко, как положено, руководил процессом.
— Что это у тебя?  —  попинал он стоящую в самом низу массивную железяку.
—  А это, того, нож от бульдозера…
—  Откуда?  Не было же!
—  Так это... старый.  Новый  установили, а  этот  потом сварщики заварили, так сюда и поставили.  Пригодится, мол.   Не записан он, наверное.
—  Непорядок!  —  заглянув в бумаги  постановил Колобко,  —  Шубин, запиши в излишки.
—  Дальше. Мётлы пластмассовые плоские  — двадцать штук…  Ведро пластиковое   — восемь,  лопата совковая одиннадцать штук…
—  Должно быть двенадцать,  —  тут же встрепенулся Колобко.
—  Одна вон у входа стоит…
—  По остаткам должно быть двенадцать, а это тебе выдали, значит, на остатках её нет!  — разоблачил Пахомыча Колобко и прошёл дальше.

—  Ведро оцинкованное одно  —  устало пробубнил  уставший  Зализняк, с завистью покосившись на удобно сидевшего Шубина.  Шубин взгляд почувствовал, и, чтобы доказать, что он тоже работает, а не просто сидит, бодро отрапортовал:
—  По остаткам должно быть двадцать два!
Колобко  тут же встал в позу прокурора на суде и грозно возгласил:
—  Недостача, Пахомыч, как есть недостача!
Пахомыч горестно вздохнул.  Зализняк сделал ещё пару шагов в угол и продиктовал:
—  Дракон большой, чёрный, одна штука.

Тут он, конечно, маху дал. Дракон был небольшой, меньше двух метров, аккурат, чтобы   вписаться   между полом и верхней полкой стеллажа, и не весь чёрный. То есть, бока были чёрные, матовые, как толчёный уголь, но к гребню покрывались металлическим блеском, а к брюху светлели до серого, почти белого, как затоптанный весенний снег на тропинке от  котельной до склада. Сидел он неподвижно, сложив крылья и аккуратно обернувшись хвостом, и только косил на комиссию осторожным  глазом. 

Пахомыч, понимая уже, что литром самогона под малосольные огурчики за обедом от комиссии не отделаешься, сделал-таки  последнюю отчаянную попытку: 
—  Так  это... это ж   пересорт!  С вёдрами!  Гля, по литражу-то один в один и будет! 
—  Да какой пересорт!   —  отмахнулся от него Колобко.  Причём тут литраж…  Что он, из вёдер у тебя вылупился?  Из вёдер?   —  грозно вопросил он дракона.
—  Нет, —  вежливо ответил дракон и уточнил  —  из яйца.
—  Вот видишь!  — вновь набросился председатель на Пахомыча, он сам  сказал….  И опять повернулся к дракону:
—  Так ты, что, говорящий?
—  Говорящий, —  подтвердил дракон.
—  Шубин, пометь в ведомости, дракон  —  говорящий!  Ладно, господа-товарищи, пойдёмте обедать, —  вдруг сник он.  —  Время заполдень, а нам ещё писать и писать…

Через час разомлевшая в тёплой подсобке комиссия  громко, но уже невнятно беседовала  о литраже и драконьих яйцах.  На столе, между сковородой с жареной картошкой и миской с огурчиками стояла трёхлитровая банка, на дне которой масляно поблёскивал чистый, как слеза, самогон. Колобко пытался организовать хоровое пение, дирижируя обкусанной хлебной горбушкой, но изредка подпевал ему только Пахомыч, чистым, не вполне верным тенорком.

Дракон прихватил последнее оцинкованное ведро, осторожно просочился по коридорчику мимо подсобки, вышел на улицу, огляделся, и полетел по своим делам.