Десять часов отчаяния

Повесть

Посвящается девочке Марине и всем детям, живым и мёртвым, к которым помощь так и не пришла.

               
Глава первая. Спасите наши души

Пять утра--шесть утра


 Лобовое стекло осветили фары встречной машины. Последние редкие огоньки спящих домов по сторонам погасли - «Шевроле» выехал из посёлка.
Девочка на заднем сиденье тяжело, не по-детски, вздохнула. Мужчина с водительского места спросил:
- Ты как там, отогрелась? – обращаясь к ней, он думал о других вещах: припоминал, где удобное место… вот оно… Здесь подходит, в самый раз, надо решаться. Он нажал на тормоз, увидев буквально в ста метрах подъём, за ним - мостик. Мелкая речушка, почти ручеёк втекала в большую бетонную трубу под мостом. Здесь легко всё сделать: выбросить, чтобы не оставить главной улики.

Машина остановилась чуть сбоку от дороги. Перед тем как выйти и захлопнуть дверцу, мужчина кинул взгляд назад: девочка лежала, уткнувшись носом в сиденье.
- Побудь здесь, - велел он.
И пошёл к оврагу. Осень выдалась сухой везде, только не здесь, в низине с вечно сырой землёй и хлюпающей под ногами грязью. Он спустился ниже, сюда не доходил свет фар. У самой речки воздух казался ещё холоднее.
Включив фонарик от смартфона мужчина сделал два шага и провалился по щиколотку. Выругался, наткнувшись на куст и наконец-то увидел: вот она, труба. Достал пистолет и, нагнувшись, постарался размахнуться посильнее, кинул его в трубу. Плеска он не услышал- по мосту проехала очередная машина. Он как можно глубже засунул руку, осветил трубу изнутри, пистолет был не виден, по крайней мере, на первый взгляд. «Ничего от меня не зависит,- мысли приходили безнадёжно-тоскливые,-Ерунда. Если будут искать-найдут. Им это место тоже покажется подходящим».

Промокший и злой, исцарапанный кустами, он вернулся к машине, распахнул переднюю дверцу, глянул на девочку, ожидая, что она прикорнула. Нет, сидит, даже голову повернула к окну. Нелепо смотреть во тьму, это не просто так. Догадалась что ли?
Когда «Шевроле» стал въезжать на мост, послышался вдруг тихий голос девочки:
-Нас поймают? Узнают всё?
-Кто узнает? Что? –мужчина с трудом сдержал кипящее раздражение.
-Полиция…
 Заглушая дальнейшие слова девочки он неожиданно для неё и себя закричал:
--Ты зачем достаёшь меня? Вообще, что ты можешь знать? Ведь ничего не видела, ничего!

Снова тяжелый вздох. Ей было очень плохо, несмотря на прогревшийся салон, она вся дрожала, её бросало то в жар, то--в холод. Сидящий впереди мужчина разогнал «Шевроле», стрелка уже дошла до девяноста. Они ехали всё быстрее, во тьме, неизвестно куда.

- Прости, малышка,-наконец произнёс мужчина, его голос теперь казался более спокойным.
Девочке казалось, что он в её жизни --давно, на самом деле,  появился всего месяца три назад. Его окликали: «Макс!», и она привыкла так называть. Мужчина отличался от других, жалел её--иногда. Но теперь, в гневе, стал грубым, похожим на тех. Опять бояться?   
Девочка, прикрыв припухшие веки, вспоминала совсем недавнее. Всего полчаса назад она--у Макса на руках, он подходит к одной из трёх машин, стоящих во дворе, серой, с уже открытой задней дверью, усаживает её, в этот момент край его свитера задирается. Девочка видит чёрную рукоять пистолета, засунутого за пояс. С той минуты она уверена, знает -- Макс убил их обоих: и Урода, и Тренера.

               
                Шесть утра--семь утра


   Максим вёл машину и глубоко погружался в мрачные размышления. «Что дальше?» Он должен продумать все варианты. Мозг подсказывал разные возможности и тут же исключал.

Хорошо, что документы на машину в порядке. Пока этого достаточно, чтобы добраться   от их промышленного городка до крупного густонаселённого города, по трассе до него -- семь часов, там затеряться легче. И сразу: «А девочка? Как её везти больную, горящую от жара, разутую?»

 То он вспоминал о недалёком, километрах в пятидесяти расположенном женском монастыре. Они с сестрой посещали его четыре года назад на автобусе, в паломнической поездке, прикладывались к святыням. И он, и сестра переживали тогда горькие времена.

«Звонок у входа. Выходят добрые монахини и, ничего не спрашивая, сразу уводят девочку, а он спокойный, свободный просто уезжает». Сцена из французского фильма, ярко нарисованная картинка. Максим прекрасно осознавал, насколько она нереальна.
 Куда же им деться? Спрятаться в деревне, в районе? Там каждый человек виден, да и начальство, как и везде, есть, только местное, сельское. Откупиться? Нет, никаких денег не хватит, за жуткую мокруху он в ближайшее время будет объявлен в розыск.

 Мечущиеся мысли Максима, наступающий рассвет тонкой полоской уже осветивший горизонт, необходимость быстрых действий. И будущее, которое впервые показалось беспросветным, чёрным. «Вытащил девчонку, а что сделал со своей жизнью? А разве мне выбор предоставили?»

 «Шевроле» легко перевалил через холм, и Макс увидел меньше, чем в километре высокую насыпь, трассу с непрерывно движущимися огоньками. Дорога поворачивала к ней полукругом. «Да это развязка перед городом! Забыл про неё, там же пост ГИБДД! И видеокамеры!»
 - А, проклятье! -он нажал на тормоз. Идиот, на высокой скорости чуть не въехал к ментам, что у него с головой? «Шевроле», визжа тормозами, резко снижал скорость, а Макс отрешённо думал: «Может, так и надо было? Может, проскочили бы? Ничего необычного, девочка на заднем сиденье, допустим, дочка».   

Но машина уже останавливалась. Максом овладевала апатия, переходящая в безнадёжность. «А если задержат? И педофилию навесят. Прежнюю судимость…За важных людишек много дадут, вплоть до пожизненного. Пусть».
Он заглушил двигатель, положил голову на руль, на сложенные руки. Навалилась тоска, смешанная с отвращением ко всему и всем: окружающему миру, себе, такая чёрная мгла, казалось, легче повеситься, чем решить хоть что-то. В четыре утра его рвало физически, сейчас тошнило душевно. Душа желала избавиться от пережитого, отвратительного кошмара, от будущей ответственности. Максим, прежде судимый, оказывается ничего не знал, подобно неопытному солдату не подозревал, что убийство людей, даже последних подонков--грязное, пакостное для души дело.

***

--Макс! –робко позвала девочка, испуганная происходящим. Почему он не поднимает головы и никуда не едет? Её голос звучал по ту сторону темноты и тоски. «Да, это она, Марина», -- равнодушно думал он.
--Макс! --позвала она чуть громче, тревожно спросила: -Тебе плохо?
Странное дело, но Максиму стало легче. Мрак не исчез, но отступил на шажок.

Из-за того, что девочка рядом, в машине, да ещё заботится о нём?

 Двенадцатилетняя, что она может сделать, что значит её сочувствие в безумном, полном угроз мире, где нельзя поступать не по - волчьи? Только раз нарушь их правила, как он сегодня утром--и конец всему. Рушилось всё в его жизни, но одновременно он ощущал какой-то ясный лучик, будто от солнца. Чтобы проверить догадку, он повернулся к Марине: да, стало ещё на капельку легче, светлее. Милое её лицо, и носик-милый, но почему такой заострившийся? На детском лбу проступили мелкие морщинки, сухие губы запеклись и искусаны. Без сомнения, она маялась, страдала от боли и еле держалась.
--Тебе плохо? -повторила Марина, прерывисто добавила,--Всё…из-за меня.
--Я устал просто. Отдыхаю, --Макс, правда, взял себя в руки (теперь, сказал он себе, пора думать о девочке), -- Уже отдохнул, сейчас поедем. А вот у тебя, детка, вид неважный. Как насчёт больницы? Ты только скажи.
-- Нет. Я с тобой.
Будто не поняв её последних слов, Максим продолжил:
--Подвезу тебя ко входу в городскую больницу, а войдёшь сама. И просто скажешь: высокая температура, озноб. А я уеду.

Всё окажется совсем не так просто, понимал Максим, вряд ли оттуда ускользнёшь незамеченным, но согласен был рискнуть ради Марины, во что бы то ни стало она должна жить.
--Я не дойду…сама, -осипшим и сухим голосом проговорила Марина,--Нет, и тебя не выдам. Ничего не скажу, ни одного слова, никогда.
--Ладно,-Макс не стал спорить, включил зажигание. Сейчас главное- не оставаться на дороге, ведущей в город. Кто-нибудь забеспокоится: «Помощь не нужна?» В сторону развязки одна за другой пронеслись несколько машин. Макс огляделся, потом, убедившись, что дорога наконец-то пуста, развернулся вопреки правилам и поехал назад. Открыл карту навигации в смартфоне, передал его назад, Марине.
-Видишь эту широкую дорогу? Мы сейчас на ней. Найдёшь второстепенные, которые от неё в стороны отходят? Вверх перемещай.
Марина отозваласьь:
--Есть одна. Справа, нет, слева.
--Так. Теперь смотри, куда она ведёт. В какую сторону.
Макс и сам уже видел впереди дорожный щит-указатель, довольно заметный. Как можно было его проехать полчаса назад даже на высокой скорости? Наверное, только находясь в полном неадеквате.
«Петряховка-7 км.
 Бурялово- 13 км».
Сюда они и свернут, на сельскую дорогу, где встречные машины редки.  Правда, карта в гаджете показывала, что дорога, пройдя через две деревни, выходит на трассу. Но это уже не казалось важным. Постоят среди поля, вдали от всех. Кроме того, Макс уже знал, как будет действовать. Марина вряд ли отнесётся спокойно к тому, что он придумал, ничего, главное-  не позволить ей пропасть.

Километра через полтора Макс остановил машину.
-Выйду-ка я на свежий воздух,-сказал он деланно простым тоном,-Сигареты только возьму. И зажигалку.
Он захватил ещё и смартфон. Марина косилась недоверчиво, о чём-то догадываясь.
-Ты ляг,-посоветовал Максим,-отдохни, воды попей, вот-минералка.
Сквозь стекло машины и туман мутного осеннего утра она разглядела, как он сначала, правда, закурил, стоя у края ухабистой дороги, потом выбросил окурок в бурьян и, повернувшись спиной, поднёс к уху смартфон для разговора.
Вернувшись, Максим   сел на заднее сиденье, рядом с  девочкой. Предвидел бурную реакцию. «Поревёт, потом-привыкнет»,-успокаивал он себя.
- В общем,-неуклюже начал он, -нам с тобой даже переночевать негде. --Замялся, затем продолжил: -Один я не справлюсь. Вызвал сестру, минут через сорок она прикатит, нам поможет…тебе. А я должен ехать дальше.
-Нет! - выкрикнула Марина,- Я не поеду ни с какой бабой! Уже жила с такой, хватит! Макс,- она торопилась, ей казалось-если успеть всё ему объяснить, то есть ещё надежда,-Я молчать буду, клянусь, про тебя ни одному человеку не скажу,-голос девочки стал натянутым, как струна.
«Начинается»,-с досадой думал Макс. Ещё в том треклятом особняке-коттедже он пару раз был вынужденным свидетелем Марининых истерик: горестный надрывный плач девочки у ног мерзавцев переходил в невнятное бормотание, просьбы и, наконец, в истошные вопли, рыдания. Всё это его потрясало, но ещё больше-то, что делали Хозяин и Гость, чтобы прекратить истерику. Взять себя в руки она не могла, поэтому за окриками: «Тихо! А ну, заткнись!» следовали жестокие удары кулаков и пинки, загоняющие Мариночку в угол, где она и оставалась лежать, вздрагивая от рыданий, уже почти беззвучных. Избитая, она постепенно затихала.

Сейчас Марина закашлялась, возникла пауза в течение которой Макс убедительно сказал:
-Зря ты волнуешься. Я своей сестре доверяю, она не грубая, не такая, каких ты знала, наоборот- умная, образованная женщина. И добрая, это-самое главное, она не обидит тебя. Психолог.
Марина непрерывно мотала головой, она старалась не слушать, горячечно и резко, так, что у Макса звенело в ушах, выкрикивала:
-Не надо! Никого не надо! Максик, миленький, пожалуйста, не бросай меня! Давай с тобой уедем далеко, я не помешаю
-Да включи ты голову свою, мозги,-раздражённо и устало внушал ей Макс,-куда я тебя возьму? Сам не знаю, где буду через час, может-посреди поля, может-в тюрьме. Скрыться надо побыстрее, исчезнуть. Расходятся наши пути, девочка…

Макс тоскливо думал: «Не знаю я, как с ней обращаться. И куда с ней. Вся надежда на сестру». Но у него не было полной уверенности, что даже сестра согласится помогать в таком деле, возьмёт на себя хотя бы часть его тяжкого груза. Надо поставить сестру перед фактом, думал Максим. И без откровенности.



  Глава вторая. Боли вопреки


                Семь утра--восемь утра


 Маленький синий «Рено» Людмилы ехал от заправочной станции, приближаясь к развязке. Невыспавшаяся и раздражённая она управляла машиной и думала: «Ну, братец, вечно проблемы создаёшь.»
 Телефон прозвенел в половине седьмого утра, Максим выдернул её из тёплой постели и разговаривал более чем странно, потоком лилась сумбурная, ничего не объясняющая речь: «Люда, приезжай минут через сорок, ну, через час. Проедешь развязку за городом, от шоссе поворот на Беренёвку, моя машина там. Запомнила?»

Не общение, думала Людмила, а сплошные команды без права отказа, видимо, её послушание--вещь, не подлежащая сомнению.
Всё? Нет, ещё: «Благотворительный сбор, вещи женские нужны. У тебя ведь маленький размер?» «Что? Какие вещи привезти?» «Да любые тёплые: носки, куртку осеннюю. И обувь-лучше кроссовки. Только…» И внезапно оборвал разговор, отключился, на все её дальнейшие вызовы не ответил.
Заставил ехать холодным утром, хотя бы поинтересовался её работой, состоянием здоровья… Низкое осеннее небо непонятно чем разразится: дождём или снегом, также неясно, чего ждать от Максима.
Брат несколько лет довольно успешно работал в фирме по установке пластиковых окон, потом дело развалилось, и он буквально исчез, не звонил, не отвечал на звонки сестры и не появлялся. Люда узнавала о жизни Максима от матери, к которой он всё-таки несколько раз за полгода заходил. «Охранник он. Два месяца как нашёл работу,-растерянно, будто сама не веря в такую неожиданную новость, рассказывала мать,-Нет, не в организацию, к частнику какому-то. Не поняла я- то ли к бизнесмену, то ли к чиновнику». У Люды сразу же возник вопрос: как умудрился Максим, сидевший, получить необходимую лицензию, разрешение на оружие? Разве можно важного шефа с пустыми руками защитить? Всё-таки не баню он у него сторожит.
В следующий раз мать, отказываясь от прежней версии, рассказывала: «Шофёром, шофёром он у этого, богатого, на дорогой машине приезжал. Получает хорошо».
Если раньше Люда подозревала, то теперь, после несуразного звонка, ей окончательно стало ясно, что Максим вернулся на кривую дорожку, скорее всего, криминальную.
Машина поднялась на холм, Люда, начиная спуск, размышляла: «Авария? С женщиной разбился, иначе, зачем ему женские вещи». Вот указатель поворота на просёлочную дорогу, она пустая вплоть до самого горизонта.
 Людмила ощутила растерянность. Снизила скорость, совсем остановилась. В чём ошибка? Продолжала ехать с полкилометра. Навигатор показывал: маршрут правильный, проложен к деревне Петряховка.
Людмила разозлилась.  Ехать в деревню она не собиралась, с какой стати? Что бы там ни было, Максим не упоминал, ни о какой встрече   в Петряховке. Сказал: на дороге у поворота, телефон его не отвечает по-прежнему. Сколько можно, это его проблемы, думала Людмила, хватит с меня. Возвращаюсь, разворачиваюсь.

  С левой стороны дороги промелькнула   фигурка девочки.  Людмила видела её, когда проезжала первый раз, но пропустила «на автомате», цель  была иная. Во второй раз увидев эту фигурку в джинсах и свитерке, Людмила сообразила: девочка стоит далеко от жилья, километрах в шести от деревни, ей лет десять, не больше.    Не двигается с места, будто застыла, повернувшись в сторону поля.
-Что за хрень.
Людмила затормозила.
Открыла стекло, позвала:
-Эй! Девочка! С тобой всё в порядке? Не подвезти до деревни?
Увидев Людмилу девочка не двинулась с места. А Людмила уже собиралась газануть, но разглядела нечто.
Босиком девочка стоит. В конце октября.
-Привет,-произнесла Люда, подходя к ней.
Девочка продолжала смотреть в сторону горизонта, в видимую только ей точку. Холодный ветер трепал волосы, доходящие до плеч, крашенные когда-то в каштановый (уже показывался родной тёмно-русый цвет). Девочка дрожала приступами: сейчас начался очередной. Скользнув взглядом по тонким рукам девочки, Людмила увидела, что пальцы сжимают пачку купюр. Деньги. В мозгу Людмилы складывалась некая картина. Неприятная и вызывающая отвращение к брату.
-Пойдём,- она дотронулась до плеча девочки, та вся передёрнулась.
--Я привезла тебе обувь, Максим просил помочь.
При этой фразе девочка подняла голову. Людмила наконец-то увидела её лицо, вернее-брови, тёмные, почти чёрные и сдвинутые брови, уголки губ, причудливо вылепленные, опущены вниз, выражая то ли отвращение и презрение, то ли- страдание.
--Максим бросил меня. Уехал.
--Он ответит, ответит, за то, что сделал. Пойдём к машине, скорее. Отогреешься там.
Девочка сделала шаг и пошатнулась, но устояла. Людмила поддержала, но девочка вырвала руку:
--Не надо. Я сама.
-- Как тебя зовут?
-- Марина.
--Меня- Людмила.
--Я знаю. Максим сказал- вы приедете. А вы мимо сначала проехали. Вот деньги, - она протянула пачку.
Людмила прикоснулась к пачке брезгливым движением:
--Что за деньги? Это Максим дал?
--Возьмите, это на расходы.
Людмила взяла грязную, как ей показалось, пачку и тут же пиликнуло сообщение в мессенджере. Максим писал:
«Нашла Марину? Над ней издевались. Я с этим не связан, но по уши влип.  Никуда не обращайся в ближайшее время. Отогрей у себя».
-- Где твои родители? Наверное, нужно в полицию обратиться?
-Нельзя. --Хриплый простуженный голос девочки, кашель.
--Хорошо, ладно, садись в машину. Отогреешься- разберёмся, куда тебя.
-- Максим сказал, к себе везите. – Марина наконец-то села на заднее сиденье.
Снова кашель.
--Тебя лечить нужно! Максим сказал! Указчик нашёлся.
-- В больницу нельзя мне.
Людмила не могла поймать выражение глаз девочки, так старательно она их отводила.

--Да почему? Почему никуда нельзя.
--Потому что. - девочка говорила измученным, но твёрдым тоном,-Там тоже будет допрос. Хотите, чтобы Макс в тюрьму попал? За убийство?
Людмила вздрогнула.
.Обещайте, что не сдадите меня и Макса. Мы сбежали.
- Откуда? Из ада?
- Обещаете, что не заложите? Он меня спас, а потом- бросил. Но всё равно я его не предам.
-Хорошо, обещаю- Людмила махнула рукой,- Как скажешь. 

Сама не спускала взгляда с босых ножек девочки.

Потом стала доставать всё, что привезла : бело-синие кроссовки поставила вниз, на них положила носки.
-Дальше сама? -обратилась она к девочке,-Справишься?
Марина шевельнула губами:
-Не смогу,-прошептала она,-Живот…болит.
 
Люда стала натягивать носки на страшно холодные, просто ледяные ноги девочки. Один, потом--другой, потом--кроссовки. Не ноги, а -ножки, совсем маленькие, как в сказке о Золушке, вдруг подумала Люда, разогнулась, чтобы отдохнуть и её обдало горячее дыхание. Лицо девочки горело жаром.

            Восемь утра-девять утра


Меньше, чем через час машина, которой управляла Люда, уже въезжала в город, Марина снова тряслась на заднем сиденье, теперь уже неудобном и жёстком, и перед ней маячила белёсая макушка непонятной женщины.
Марина не знала, чего ждать от неизвестного человека, пусть даже сестры Макса, привыкла не доверять людям. Особенно её напрягало, когда эта Люда, без конца разговаривая по телефону, называла одно имя за другим: «Ксения, Валерия возьми, пожалуйста, на себя. Займёшься? Они согласны, Лариса подключится, если будут какие-то проблемы».  «Артур? Нет, только не сегодня. У Зои Павловны в Центре не появлюсь».


«Сдаст, скорее всего,-почти спокойно думала Марина,-не в полицию-так в больницу, неважно, что она наобещала, наврала просто.
Мысли ворочались ленивые, тяжёлые, иногда они совсем исчезали, их сменял страх, он заполнял всю Марину, охватывал целиком: «Я боюсь умереть, почему так всё болит внутри? Я умру». Потом снова наступало равнодушие-её тело никому больше не нужно.

Город стремительно пролетал мимо, но иногда Марина успевала отмечать краешком сознания: эту высоченную многоэтажку она видела два года назад, а вот этого огромного магазина не было, только ямы-котлованы копали.


На мгновение глаза Марины широко раскрылись, и сразу же она их зажмурила-проехали двухэтажный дом, где в одной из шести квартир она жила с бабушкой, с самого детства жила, говорили, что в самом начале был и дедушка, но она его не помнила, только бабушку: как гуляли с ней на детской площадке, как ходили в магазин. Вот бабушка жарит что-то, от плиты идёт вкусный запах. Пирожки? Блины?
 
В память Марины косым клином вошли другие воспоминания, ненужные, о Той. Та была мамой и иногда появлялась, приходила в гости, садилась на старый, продавленный диван или на кресло напротив Марины и смотрела, смотрела, наконец, Марине становилось неловко от её взгляда, тогда мама произносила какие-то резкие слова, что-то просила, требовала у бабушки.  Та виновато оправдывалась, говорила про пенсию.
--Гостинчик бы хоть маленький девчонке принесла…
--Да ты не понимаешь ничего! -кричала мама, вскакивала и бежала в прихожую, оттуда слышалось её последняя фраза:
--В каком я положении сейчас!
 Хлопала дверью и исчезала надолго.

Марина спрашивала у бабушки:
--Почему мама с нами не живёт?
--Ей и без нас тяжело,-вздыхала бабушка,- там семья, новый муж и братик твой.  Ещё ребёночек родится, Бог с ней, пусть живёт, как хочет… Нам ведь с тобой хорошо вдвоём?
--Да!

  Хорошее, доброе время для Марины закончилось, когда бабушка слегла, стало много таблеток в квартире и никаких гуляний на улице. Изредка бабушка поднималась, чтобы сварить кашу, или чтобы позвонить по телефону. Звонили часто в их дверь, приходили соседи, приезжали врачи…
Наконец, появилась Та, и бабушка сказала:
--Забери дочь


Марина будто очнулась. Давно уже проехали детскую площадку и тот район серых домов, в который её привела мама и заставила жить серой жизнью. Повернули на центральную улицу, замелькали яркие вывески, магазинчики, возле одного Людмила остановила машину, оглянулась, Марина поймала её взгляд-печальный, встревоженный, конечно, у тётеньки проблема: «куда эту пигалицу сдать». Огорчилась, но пытается улыбнуться и говорит, как можно бодрее:
--Сейчас забегу в булочную, хорошо?  Посиди уж, пожалуйста.
Маленькая, худенькая, совсем не похожа на Максима. Стрижка совсем короткая, значит, косит под молодую, а самой, наверное, лет тридцать, даже больше.  И голос какой-то тихий, как пришибленный.
Марина закрыла глаза, ей хотелось отключиться, потерять сознание, вообще не быть в этой вселенной. Но Людмила продолжала допытываться.
--Родственники тебя ищут, родители? Беспокоятся?
-- Нет. Никого.
«Ищут». Нет, ни один человек на свете о ней не думает и не ждёт, даже Максим отказался. Нет никому дела.

«Бабушку ты больше не увидишь»,-сказала Та, «Скоро в первый класс пойдёшь, соберём». Марина пошла в первый класс, стала приходить после школы в другой дом, чужую квартиру, где плакали постоянно братики, кричал незнакомый дядя, папа братиков, но не её папа. Несколько раз, боясь ответа, спрашивала всё же у мамы про бабушку. «Ну нет её, нет! Забудь!» -раздражённо и непонятно отвечала мама. «Она умерла?» - однажды выдала, тут же испугавшись своих слов Марина. «Да, да!» - согласилась даже с какой-то радостью мама,- «Умерла, и в тот дом ты больше не вернёшься. Там другие люди живут».
Снова возникла Людмила, она вернулась с пакетом пирожков и картонным стаканом в руке, нырнула в салон. 
--Марина, детка, тебе нужно подкрепиться, ты какие пирожки любишь, с мясом или с повидлом?
--Не надо,-Марина вяло мотнула головой,-Не хочу.
--Тогда какао держи. Или чай, кофе принести? Согрейся, согрейся.
Она сунула ей в руку стакан, Марина с удивлением увидела: он подпрыгивает, просто ходуном ходит.
--Дрожит.
--Это у тебя озноб от температуры. Давай поддержу. И хотя бы полпирожка. Обессилела ты совсем, а нужно будет ещё в подъезде подняться до этажа. Ну, как, вкусно?
Не получив ответа, Людмила молча забрала полупустой стакан, полезла на водительское место.

               
***

Позапрошлой осенью машину тоже вела женщина-тётя Даша. Марина ехала, как всегда, сзади, а Та, которую она называла мамой, сидела рядом с накрашенными губами и угрюмо молчала.

 Противно вспоминать, какой дурой была Марина два года назад, повторяла без конца: «Мама, а мы скоро приедем?», «Мама, а шашлык-это какое мясо? Мы наедимся, да?» Дурой она была и все три года, проведённые в семье Той, всё пыталась ей угодить, но не могла, не знала, как это сделать, как вызвать на лице вечно хмурой с похмелья или разгульно-пьяной матери ласковую улыбку.

 Когда посадили отчима, стало совсем плохо: в квартире, продуваемой ветрами, постоянно ночевали чужие люди, они съедали и выпивали всё. Лишь иногда удавалось   на кухне взять маленький кусочек еды, да и за него драться с шестилетним братом, второй брат только плакал и просил. Мать орала и колотила их всех жёсткой, будто каменной рукой, никогда не была довольной, хотя ела всегда много.

Тётя Даша отличалась от мамы и её подружек, которые угрюмо молчали или сразу начинали орать. Весёлой и ласковой оказалась она, могла похвалить, сказать: «Молодец!», делала Марине красивые причёски. Как было её не любить? Она приносила детям вкусную еду: рыбку лосось, конфеты, салатики из супермаркета. Марина брала с радостью, ела, а Даша обещала, что купит ещё, что приведёт хороших людей, познакомит.
--Ты, главно дело, мне принеси, что обещала, тогда кайфану по-настоящему. --Нетрезвая мама прибавляла нехорошее слово. --И не фиг их сюда, не води.  От лишних глаз подальше.
--Пригласят вас, пригласят, --торопливо уверяла тётя Даша,--в следующую субботу отвезу.
И вот, пригласили, они ехали, угрюмая мама и Марина, глупо счастливая и гордая, с яркой фиолетовой заколкой-бабочкой, купленной тётей Дашей и нацепленной на «хвостик». Братики оставлены были в квартире, «уже большие»,-сказала мама,- «ничего с ними не случится, а мы повеселимся».

Она просто предала Марину. Предательница. С той минуты, когда за её трусливой спиной закрылись ворота, жизнь для её дочери закончилась. Марина сразу поняла, что пропадёт с чужими злыми людьми. Даша служила этим мужикам и помогла Марину сломать. И потом ломала, каждый день, заставляла быть игрушкой для них.  Только для этого и связалась с её мамашей. Тьфу. Они все ругали мать Марины последними словами, она, сначала, захлёбываясь, защищала, потом перестала. Да, они правы, думала, в который раз погружаясь в безысходную тоску, они правы, матери больше нет у неё, никого нет.


                Девять утра--десять утра

               
«Во двор поворачиваем, приехали. Да, я тут живу, в этом высоком доме. Нравится?   Выходим? Нет? Боишься, что полиция придёт? Максим велел прятаться? Ты всё слышала? И про съёмную квартиру, и про деньги… Конечно, мы сами виноваты, орали с Максимом, не сдержали эмоций…Нет, сейчас не буду снимать жильё, это долгая история. Полиции точно ещё нет, они так быстро не работают, ну, если тебе спокойнее станет, схожу первой и проверю. 
Вот, вернулась, посмотрела-никого. И в квартире пусто, я там   одна живу.  Без мужа, без детей, да. Вот так сложилось.  Поживёшь у меня?  Хорошо, пусть ненадолго, придёшь в себя, отогреешься, а дальше решим, что делать».

                ***

«Лифт нравится? Согласна, он классный, правда, и зеркало есть, и женский голос подключён. «Седьмой этаж». Приехали, выходим, я сейчас дверь открою…Марина, нет, не падай, держись! А, ты просто к стене прислонилась и сползла вниз, ладно, не трогаю, сама поднимайся, давай, дверь открыта».


                ***

«Вот такая квартира, небольшая….  Почему комната без дверей? А зачем они, двери внутри ? Я арки решила сделать –так лучше.

 Ты где, Марина? Всё ещё в прихожей сидишь, на пуфике, ну, сиди пока.  Градусник держи, измеряй температуру, я воду в ванну наберу, тёплую, там и согреешься. Что, тридцать восемь на градуснике у тебя? Ох, я забыла совсем, нельзя в ванной лежать с высокой температурой, только под душ. Помочь раздеться? Нет, нет, не прикасаюсь к тебе! Хорошо, оставляю в покое. Можешь мне сказать, чего боишься? Ладно, не говори, если не хочешь, от грязи не умирают».

                ***

«Не буду я заставлять есть, если отказываешься, не нужен чай с мёдом, так не нужен, заберу.   Лекарство от температуры принесла, возьми, и водой запей, побольше. Лечь? Пожалуйста…В большой комнате постелила на диване.  Идёшь, ты, детка, совсем плохо, еле двигаешься…  Не собираешься переодеваться в мои вещи, но они ведь чистые; и халат, и футболки. Вот сюда ложись, на этот диван.    А джинсы и свитерок, всё же снять надо… Я задолбала? Ухожу, ухожу в кухню, надо будет-позовёшь.  Какао начну варить, вдруг пригодится. Ой! Крик и шум какой-то! Бегу, что случилось, Марина? Ты на полу?

                ***

«Очнулась, Мариночка? С тобой плохо было, сознание потеряла. От боли, понимаю, в плече резкая боль, оно отбито у тебя, не вывихнуто. Свитер отдать? Да вот он, твой, конечно, не заберу я его.

  Никуда я не звонила и сдавать тебя не собираюсь, с чего ты это взяла? Ты в безопасности. Видела всё, видела, что ты избита. Стыдоба какая? Не придумывай, эти чёрные синяки мы вылечим. И шрамы на руке не «позорные», вина не твоя, а тех, кто издевался над тобой, беззащитным ребёнком. Ты не виновата, детка. Хорошо. Ты не «ребёнок», не «деточка». Ты взрослая, в отношениях была и любила. Это тебе те люди сказали? Ну, ладно, считай, как хочешь, стебелёк ты мой, деревце надломленное. Да, плачу, да, жалко тебя. Больно тебе, Мариночка, а плачу я, понимаю, что толку нет в слезах, лучше делом заняться. У меня мазь есть от ушибов, сейчас найду и дам тебе, нанесёшь на больные места. 

 Говоришь; «Влетело, как следует», а это что ещё за «звездюли», «получила за дело», ты оправдываешь, получается, этих выродков? Не слушалась, возражала им? И правильно, они нелюди, их наказать надо, Мариночка, посадить в тюрьму, это- преступники, почему вы с Максимом их покрываете, непонятно. Молчишь? Я что-то не то сказала? Извини, если обидела… Вот, теперь и ты плачешь, девочка моя бедная, мазь я, наконец, нашла, ну, пожалуйста, возьми. Остановиться не можешь? Слёзы сами льются? Это-ничего, поплачь, раз так тяжело, «с катушек», как ты выражаешься, не слетишь –это просто слёзы. Всё закончилось, тебе нечего бояться, никто не накажет. Мы справимся, найдём вместе выход, обещаю.»


 
                Десять утра--одиннадцать утра


«Дождь на улице, холодный дождь, расходится, всё сильнее стучит по стеклу…А это что? Наверное, листья ударились в окно, целая охапка листьев. Хотя на такой высоте, на седьмом этаже, не бывает деревьев. Просто ветер бьётся в окно и гудит.

 Мне сейчас показалось, что Урод стоит за спиной, даже вздрогнула, вдруг ему опять придёт в башку кричать: «Начинаем!» и они с Тренером потащат меня на их дурацкие «тренировки». Рука вывернута после вчерашнего, вот так  развлекались, Не надо в следующий раз сопротивляться, только хуже от этого.

Ой, забыла, что их уже нет, Макс …Крутой всё-таки он мужик, классный. Сказал: «Ты больше не будешь игрушкой для них». Где он сейчас? Только Людка эта в халате зелёном сидит в углу за столиком и постукивает по клавишам компьютера. Играет что ли? Детский сад какой-то… жалела меня, плакала из-за синяков моих, неопытная, не знает даже, на что я способна, какие кошмарные дела творила полгода назад, даже не догадывается, откуда шрамы на руке, я ведь сама… И бухала с ними и всякими гадостями занималась, по- хорошему со мной нельзя.
 
 Люда не богатая, но и не бедная, вещей у неё полно, компьютер есть. Вот она встаёт, идёт в другой угол, там полочки деревянные с разными картинками, у бабушки такие были, в жёлтых рамках, называются «иконы». Смешная всё-таки Люда, машет рукой, шепчет, вот, ещё и шкафчик рядом открыла, смотрит туда, замерла неподвижная, совсем уже…   Говорила недавно: «Здесь безопасное место», как же, того гляди, полиция приедет, а она ерундой занята.

--Ты квартиру когда будешь искать?
Вздрогнула, быстренько захлопнула дверцу, оглянулась. Интересно, что у неё там? Золото? Деньги?
 --Ты не спишь?
Подошла поближе ко мне, к дивану, заглянула в лицо. Смотри, смотри, красивые у меня глаза, да?  Тёмно-карие, а у тебя- маленькие, прозрачные какие-то…Накрасилась бы, подводку сделала. Губы - красной помадой, тогда нормальная стала бы, симпатичная.
-- Уснёшь тут…
--Квартиру я уже нашла.
--Как это? Ты же никуда не звонила.
--Я по компьютеру искала, в интернете.   Вроде бы подходящая, теперь надо съездить, поговорить с хозяйкой. Мы с ней сообщения друг другу писали.
-- Скоро поедешь? А меня тут оставишь?
--Да, зачем тебя таскать, погода противная, сырая. А вообще, как себя чувствуешь? Не полегче тебе, девочка?
«Если только самую чуточку, но это не в счёт, она здесь, эта же привычная боль, тягучая, только приглушённая лекарством. Как я устала от неё».
--Нет, всё болит, везде.
Люда нахмурила свой высокий лоб, на нём, между глаз обозначилась глубокая складка-морщина.
-- Температура не спала? Ну-ка, разреши лоб потрогать. Жара сильного уже нет. Выздоровеешь.
--Не буду я здоровой никогда.
--Обязательно выздоровеешь.
--Не выдумывай. И в больницу не поеду.
--Обойдёмся пока, сама буду тебя лечить, я ведь медик по-первому образованию. Говори, где болит сильнее всего или покажи просто.   Плечо?
--Да. Левое.
-- Наложим компресс обезболивающий, пройдёт эта боль постепенно, конечно, не сразу.
-- Можно спросить? Спина болит, там есть синяк у меня? Чёрный?
--Уже не чёрный, но очень большой. Он меня больше всего беспокоит, если честно. Похоже, ногами били?  Сволочи.
--Угу. Это же давно было. Неделю назад или больше. Ещё живот болит, а на нём нет синяков.
Люда пробормотала еле слышным голосом: «Может, внутреннее кровотечение?», потом приказала:
-- Попробуй сесть. Голова сильно кружится?
--Совсем немножко.
--   Может, от голода, ты когда последний раз по-настоящему ела?
-- Не помню.
«Правда, в желудке стрёмно как- то, не разобрать, пустой он, конечно».
--Нет, не вставай пока, ты совсем слабая, можешь упасть опять. Если в туалет, то скажи, я тебе помогу.
--Я сама.
-- «Футболка на мне её, розовая, длинная. Тапочки поставила.»
-- А мои джинсы и свитер спрятала? Ничего мне не оставила, никакой одежды. Ой, меня качнуло, не трогай.
-- Тогда за стены держись, за мебель. Заходи. Закрывай.
«Так и будет ходить за мной, вон, даже за дверью туалета стоит, бубнит что-то».
-- Вещи твои в стиральной машине, извини, они грязные очень. Справилась? Ты в ванную хочешь зайти?
-- Да. Хоть ноги помою.
 «Всё равно простыни твои испачкала уже, постельку, сама себе противна. Забыла, что ванны бывают в маленьких квартирах, какое блаженство-лежать в тёплой воде».
-- У меня же ничего нет! Вообще никакой одежды, ни носков, ни трусов-ничего! Твоё-не одену!
-- Новую одежду тебе купим, не проблема. Магазин у нас на первом этаже дома.
«Супер. Тёплая вода, душ. У этих придурков баня «хамам» называлась, с бассейном, но лучше не вспоминать, там не мытьё главное было. И в душе привыкла наскоро споласкиваться, пока не привязались.»
--Полотенце возьми большое, зелёное. А за одеждой, хочешь, прямо сейчас…  Уже выходишь?
--Да. Иди, конечно. Макс же тебе много денег дал.  Сколько там бумажек пятитысячных?
-- Достаточно. Давай, сырниками тебя угощу, они уже готовы, сделала, пока ты дремала.
--А. вот почему запах такой приятный!
--Да, надеюсь, и на вкус такие же. Проходи на кухню, на диванчик садись. Надо ещё обсудить с тобой, какие вещи нужны, список составить, цвета, размеры прикинуть.
--Ты всё покупай, как можно больше. И разных цветов, любых. Если денег Макса не хватит, свои вложи, не бойся, я отработаю.  Когда мне получше станет.
Почему-то брови Люды поползли вверх, как будто я ерунду какую-то говорю. И вазочку с вареньем поставила на самый краешек стола.
--Даже не спрашиваю, не хочу слушать,-она махнула рукой в мою сторону,-как ты собираешься отрабатывать. Вообще, с чего ты взяла, что я потребую отработку?
--Просто так ничего не бывает. Я знаю.
Угол рта Люды дёрнулся.
--Тебе двенадцать лет, правильно? Максим так мне сказал. Это возраст подростковый, детский почти, о девочках, твоих ровесницах, да и о мальчиках, заботятся взрослые. Это нормально.
«Позаботятся взрослые, как же. В лучшем случае, в детский дом сдадут. Верить никому нельзя, на себя надо рассчитывать».
--Считай, что ты нам с Максимом ничего не должна, мы твоих родителей заменяем, пока их нет.  Я ему обещала. Люди должны друг другу помогать. Всё, точка.
Сырники вкусные, но от них почему-то живот заболел ещё сильнее. Ладно, не скажу Людке, она такая уверенная в себе стала, думает, буду теперь её всегда слушать. Забегала по квартире, засобиралась. Без мужика живёт, всё с ней понятно.
--Ухожу, дверь закрываю на ключ. Не возражаешь?
--Правильно, вдруг обворую тебя, деньги унесу.
--Да не в этом дело, деньги у меня с собой и на карточке, драгоценностей не держу.
«Ага, как же».
--Только ноутбук, пожалуйста, не трогай, там работа у меня. А вообще, тебе спокойней с закрытой дверью. Если вдруг позвонят…
--Кто?
--Да некому звонить, кроме соседки, да и она без приглашения не придёт, это я на всякий случай. Просто к двери не подходи. Поняла?
-Угу.
--Наберу тебе одежды и приду, самое позднее, через час. Можешь пока музыку послушать.
--Услышат соседи твои.
-- В наушниках, вот, они, вот-плеер. Пользуйся.
Дверь захлопнулась, снаружи повернулся ключ.

.
             Одиннадцать утра--двенадцать дня


   Когда Людмила повернула за угол своего дома, её подхватил порыв ветра.   Холодный день с бледно-серым моросящим небом, мутная пелена вокруг деревьев с редкими листьями, чёрные ветки раскачиваются, будто в немой угрозе. На фоне всей этой непогоды резким контрастным пятном смотрелась цветная вывеска на первом этаже: огромный розовощекий ребёнок-мальчик, рядом-улыбающиеся широко, по-голливудски, родители. Это магазин детской одежды призывал мам и пап на распродажу.

Люда стремительным шагом прошла, почти пробежала мимо, хотя, казалось бы, должна войти именно сюда. Сначала - в «Аистёнок», думала она, там продают обувь для подростков, он чуть дальше расположен на той же улице, всего за два дома отсюда.   «Потом вернусь, так будет удобнее», -объясняла она себе, хотя знала настоящую причину, по которой откладывала посещение детского магазина. Дети разных возрастов вызывали у неё противоречивые чувства, а младенцы и всё, что с ними связано-бурю отрицательных эмоций, желание избежать воспоминаний.  У дверей «Аистёнка», чисто подросткового обувного, её снова кольнула душевная боль: «Мог быть сын…Или хотя бы семья». Но решение о разводе она считала правильным.

 
Ох, эти коллеги психологи, думала Люда, передвигаясь вдоль полок с ботиками и сапожками, на себе испытала, в случае серьёзной беды или травмы, от них не дождёшься профессиональной помощи, сочувствие выразят на бытовом уровне, несколько стандартных приёмов-клише применят, известных ей самой. И ведь не в чем их винить, уровень не тот. Специализация, как и у меня, на мелочах: разобраться в себе, преодолеть конфликты…Бизнес на этом строится.

--Вы дочке покупаете? Лучше бы её с собой привели померить. Подростки сейчас сами знаете какие.
--Она простудилась у меня.  Размер я скажу.
--Можете сфотографировать, ей выслать. Если не понравится. ..
--Спасибо, я выбрала, упакуйте, пожалуйста. Вот, эти.
-- Как хотите. Модная модель, в принципе.

«Одно дело сделано, теперь собраться--и вперёд, одёжку покупать, расслабляться некогда.

 «Ветер, ветер, не шуми, листья все уже ушли»,-откуда это? Смешной стих, как будто детский. «А весной придут опять зеленеть и вновь сиять».  Отвлекающие мысли, помогающие не обращать внимание на совсем крошечные вещички, разложенные по всему пространству магазина-ярмарки. Может, не стоило сюда приходить? Подальше, в торговый центр ехать, значит, время терять. Зато там качественнее одежда».

--Вам помочь?
--Да, не разберусь что-то. Размеры побольше есть?
«С собой мне бы разобраться».
--А что интересует?
--Тёплые вещи для девочки десяти-одиннадцати лет, куртки покажите, пожалуйста. И шапки,
--Вот, сюда проходите.
 
«Впервые столкнулась с такой ситуацией. Нарочно не придумать. Знаю, что надо заявить, обратиться в органы. Только из-за Максима никуда не звоню? Чтобы он опять не оказался за решёткой?  Он просил позаботиться о девочке. «Хотя бы на два-три дня, дай ей прийти в себя, отогреться». А дальше?  Допросы полицейских? Где-то я читала, как следователи допрашивают таких девочек, без всякого внимания к их психологической травме, чуть ли не сутками.

Вот куртка, тёплая и симпатичная, Мариночке понравится. И шапочка весёленькая. Ладно, теперь надо всё остальное прикупить, бегу в другой отдел. И нечего сердце рвать, даже смотреть на комбинезончики не буду, ясно ведь, что Мариночка намного старше. Как хорошо, дела отвлекают от привычных и нудных мыслей, есть о ком заботиться. Стоп.

Откуда такое желание помогать? Выбираю ей лучшую одежду, обувь, пытаюсь угодить, а совсем недавно дрожала за неё, переживала до слёз?  Явно не для Максима устраиваю всё это спасательство.
Даже носочки-трусики качественные ищу, пусть порадуется, ведь вещи, которые на ней были-дешёвая китайская дребедень, синтетика. Куплю ей пижаму, вот, прелесть просто, мягкая, с кружевом.

--Всё это берёте? Пробивать?
--Да. Ещё- пакеты и, пожалуйста, упакуйте.

 «Самое лучшее- для Мариночки, пусть порадуется, бедняжка.  Жалость запредельная к ней возникла, когда увидела страшный кровоподтёк на спине. Да, они её убивали её в последние дни, без преувеличения, через ад прошёл ребёнок. Вот откуда у меня стремление защитить, это-  проявление материнского инстинкта.»
«Или тщеславие психолога мной руководит? - думала, Люда, с трудом втаскивая огромные пакеты в дверь подъезда. – В нашем городе, кажется, ни один специалист с такими детьми не работает. Для помощи жертвам насилия нужен высокий уровень мастерства психолога, многолетний опыт. Её эмоции уже загнаны внутрь, давно, с ними надо работать.  Тем лучше, есть шанс потешить своё самолюбие, знания-то есть, читала много…»
--Люда, ты откуда столько сумок несёшь? Уезжала что ли?
--Нет, тёть Кать, только собираюсь. В магазине закупилась.
-- Помогу тебе?  Давай, в лифт, потом до квартиры дотащу что-нибудь.
--Спасибо-спасибо, справлюсь.
--Ладно. А уезжаешь -то далеко?
--Нет, родственники позвали…На даче возле города пожить  осенью. Приезжать буду.
--А…Ну-ну.

                ***

Марина лежала на боку, дышала неровно, но не дрожала. Она   не находилась на грани сна, как час назад, спала в этот раз по-настоящему, не проснулась от шума, с которым Людмила входила в квартиру, шуршания пакетов, стука входной двери.
Люда не стала её будить: пусть восстановит силы. Надо было ехать, решать проблемы, постараться успеть до завтрашнего дня. На несколько минут остановилась над девочкой, рассматривая её лицо. Лёгкая неправильность линий, формы носа и губ создавали необъяснимую милоту, из-за этого обаяния, думала Людмила, Мариночку   и выбрали те мерзавцы. Для них её чувства ничего не значили, страдания-ничего не стоили. Разбивали юную душу на части, приносили её в жертву своим поганым развлечениям. Преодолеет? Или сломается? Найдёт ли силы для нормальной жизни?
 

 Двенадцать - час дня


    Дёрнулась всем телом, как от удара током--и вышла из забытья.
Проводок от наушников оставил след на щеке. Она привыкла спать днём урывками, каждый час просыпаясь, вздрагивая. «Я- нервная, –подумала Марина, ведь сейчас-то никто не мешал спать и ничего страшного не снилось». Вспомнила, что с кухни еле доплелась до дивана, свалилась прямо на наушники, не до музыки было. Тело так устало.

 «Интересно, сколько времени она провалялась? Час, полдня? Людки нет». К дивану придвинут журнальный столик, на нём аккуратно сложенные высоченные стопки вещей, белья. А. значит, она приходила…Вот, сверху, белый листок бумаги лежит, на нем крупными буквами написано: «Марина, выбирай, что понравится, одевай. Я поехала квартиру смотреть. Люда».


Вещи дешёвые или дорогие?  Марина сначала пыталась отделить одни от других, но вскоре поняла, что почти все –хорошие: разноцветные майки-футболки-трусики. В другой стопе-тёплое: колготы, брючки, юбки. И домашнюю одежду не забыла, прикольную пижамку, довольная Марина её первой и натянула, потом увидела чуть дальше, на ковре обувную коробку, тапочки с заячьими ушками.  Куртка осенняя тёплая, рыжего цвета лежала совсем далеко, на стуле у окна. Марина встала с дивана, опять чувствуя озноб, наверное, температура вернулась, как-то муторно становилось от мысли, что нужно примерять ещё столько вещей. Что-то ещё собиралась сделать интересное, она никак не могла вспомнить.
 В большом шкафу-зеркало, Марина посмотрела на себя: ну и чучело, волосы торчат в разные стороны, вид какой-то дикий. Под глазами-тёмные круги, лицо бледное, щёки заметно запали внутрь-ужас, на себя не похожа «А ещё про Людку думала, про то, что некрасивая, что ей накраситься надо. Хорошо, хоть вслух не сказала».

Шкафы, полочки…Марина вдруг вспомнила: Люда перед шкафчиком, резко захлопнутая дверца, испуганный вид. Вот, тот уголок с иконами и та самая дверца, она наверху, довольно высоко, оказывается. Когда Люда открывала, то её голова была вровень с дверцей шкафчика.

Марина только сейчас поняла, насколько она ниже, правда, едва достаёт Люде до плеча. Это была ещё одна её боль, она перестала расти, иногда приходили мысли: вдруг такой и останется, карликом.

 Дотянулась всё-таки до дверцы, распахнула, открыто, Люда не запирает ничего.
Почему картинки на внутренней стороне?   Фотки каких-то детей прилеплены, что за ерунда…У Люды дети есть? И где они сейчас? Или это один ребёнок: маленький, в распашонке--на одной фотографии, а на другой ему, наверное, год, он развалился, как барин, на коленях у Людмилы, вид у него довольный, и она улыбается. Понятно -- мальчик, на третьей фотке он ещё чуть старше, надул пухлые губы и держит в руке игрушку-самолётик.


Марина жадно пробежала взглядом остальные фотографии, как она и предполагала, на одной из них был Максим, но не достать, слишком высоко.  А муж Люды?  Некоторые фото странные, будто там должен быть ещё один человек, его руки обнимают Люду и ребёнка, а самого-нет.
Шкафчик чернел, манил к себе открытым проёмом и продолжал хранить главную тайну, ради которой Марина вставала на цыпочки, напрягалась. Она стремилась сунуть свой любопытный нос ещё дальше, тянула правую руку внутрь, одновременно оберегая больное левое плечо. Для этого ей пришлось встать боком к проёму. Теперь уже она поняла, что шкаф-пуст, или то, ценное, находится у противоположной, самой дальней стенки.

 Пальцы её, наконец, коснулись чего-то гладкого, стеклянного.  Ясно стало, что это не драгоценности и не деньги, широкий предмет занимал всю ширину шкафчика. Может, шкатулка с крышкой?

Марина, как ей показалось, изловчилась и подхватила край непонятной вещи. Но вместо того, чтобы подвигаться потихоньку, вещь выскользнула из непослушных пальцев, с грохотом упала плашмя, более того-вывалилась наружу. Марина едва успела отскочить в сторону.

С недоумением она смотрела вниз, на ковёр, где посреди осколков стекла лежала ещё одна фотография, большая, вставленная в чёрную рамку.  Опять там мальчик, похожий на того, которого она уже видела на боковой дверце. Можно разглядеть лицо с острым носиком, ртом, слегка приоткрытым, будто в удивлении, забавным хохолком светлых волос надо лбом.


Марина всё ещё стояла, как потерянная, не зная, что делать, когда со скрипом повернулся ключ во входной двери. Она рванулась с места: надо собирать осколки, прятать. Но Люда, не задерживаясь в прихожей, сразу же шагнула в коридор, заглянула в комнату.
- Я- дома! Ну и погодка сегодня на улице…--она осеклась, лицо её мгновенно потеряло приветливое, весёлое выражение, вытянулось.
-Я уберу, уберу! - вскрикнула Марина визгливым от страха голосом, начала с трудом нагибаться.
Люда прямо в грязных сапогах шагнула на свой шикарный бежевый ковёр:
- Отойди к дивану, сейчас же! Натворила дел! -- не от крика, а от ледяного тона Марину опять пробрала дрожь. Она попятилась, споткнулась, но всё-таки не упала, села на диван.
Люда, не боясь порезать руки, возилась в стекле, извлекала фотографию, освобождала её от осколков. Наконец, вытащила, прижала к груди и ушла на кухню.
Марина, сидя на диване, продолжала глядеть на чёрные неряшливые следы на ковре, осколки, ждала каждую минуту возвращения Людмилы. Сейчас она вернётся, судя по её яростной вспышке, это не конец-будут побои, драка.
Время шло. Люда не приходила, полная тишина на кухне угнетала Марину, нервы её не выдерживали напряжения. Она встала, осторожно обойдя место разгрома, выглянула из-за арки в коридор. Виден был кусочек кухни, Людмила сидела на диванчике, перед собой обеими руками держала ту фотографию и смотрела не отрываясь, замерев, в неподвижности. 
Где-то глубоко в груди Марины возникло щекотливое ощущение, рвалось наружу, она не могла больше сдерживаться: закашлялась, выдала себя!
Людмила резко вскочила с места, положила фотку. Марине стало жутко, она, как затравленный зверёк, прижалась к стене коридора, заслонилась рукой, выставив локоть, защищая лицо и грудь--привычный жест, так она всегда делала.

--Девочка! Я испугала тебя? Обещаю, не трону!
 Марина сжимала и разжимала кулачки, ударяла ими по стене, её состояние быстро переходило в истерику.
--Нет, жопу мне напори ремнём! -- кричала она,--Давай!  И звони сейчас же в полицию, чтобы быстрее забрали меня!
--Прости, --повторяла Люда,--контроль потеряла я над собой. Это не гнев, душа опять заболела. Дурочки мы с тобой, обе. Ничего ведь…--Люда с усилием проглотила комок в горле, --…не случилось страшного, правда. Фотография целая…моего мальчика. А стекло--ерунда, уберём сейчас.


            От тринадцати до четырнадцати часов

 
Деревенская дорога. Вниз, по крутому спуску мчится машина, за рулём-- молодой водитель-лихач, с купленными правами, крепко выпивший.  Визг тормозов, глухой звук удара и…всё. Маленькое детское тело разбито и отброшено на огромное расстояние.

Смерть сына Люда поначалу представляла именно так, кадры эти возникали в сознании до тех пор, пока не стали известны новые подробности, тяжёлые. Муж передал сообщение врача, не заботясь о её чувствах: в «скорой» установили, что после столкновения ребёнок жил ещё десять-пятнадцать минут, сердце его билось, он дышал.

 Бесконечные боль и ужас ребёнка в это, самое страшное для него время, стали настоящей мукой для Людмилы, она винила себя. Почему находилась так далеко от него? Помочь нельзя было ничем, но хотя бы разделить его страдания, положить его голову на свои колени. Людмила знала, знала точно: он звал её, ждал, даже если не мог кричать, говорить, звал всей душой и телом: «Мама! Мама!»

 Беспечные, глупые муж и свекровь! Сто раз были предупреждены, что за четырёхлетним Андрюшей нужен глаз- да-  глаз, мальчик активный, ни минуты не сидит на месте.

Не уследили, а может, не старались, вошли в дом, он выскочил обратно, то ли за мячиком, то ли просто выбежал на дорогу…

                ***

Сейчас Людмила с трудом выплывала из воспоминаний-своего собственного, болезненного, но принадлежащего только ей мира, хотя одновременно действовала и в реальности: что-то говорила девочке, успокаивающее. И Марина вытерла слёзы, притихла, время от времени бросала взгляд на отчуждённое лицо Людмилы, они убирались до тех пор, пока на ковре не осталось ни одного осколка стекла от разбитой фотографии.
--Совок и веник на место надо, в кухню.
--Я отнесу! -- подхватилась Марина.

«Чересчур услужливая. Видимо, побаивается всё-таки, не верит, что наказания не будет». На кухне Марина зашлась в кашле.  Всё это скользило по краю сознания Люды: девочка больна, ей в постели лежать надо, а не бегать туда-сюда по коридору.  И никаких чувств не испытывала Люда по отношению к ней, ни вины, ни жалости. «Превратилась мгновенно в какой-то бесчувственный автомат»,- думала она о себе.

--Ну, всё, теперь только пылесосом пройтись по ковру. Залезай на диван.
--Хорошо,- Марина опять глянула на неё исподлобья своими глазищами.
«Голову бы ей помыть, волосы –патлы», -мелькнула мысль. Когда Люда закончила пылесосить, выпрямилась, то снова наткнулась на пристальный взгляд девочки, та сидела на диване, завернувшись в одеяло, как в кокон, только голова выглядывала.
 --Ты хочешь меня о чём-то спросить? -догадалась Люда.
Марина кивнула.
-- Да, о мальчике. Нельзя спрашивать?
--Обо всём можно. Задавай вопросы, постараюсь ответить.
«В самом деле,-подумала она,- это лучше, чем в моё отсутствие лазить по шкафам, ноутбук ещё сломает из любопытства».
--Отвечу, --повторила она,--Только…поймёшь ли ты?
Губы Марины дрогнули:
--Это сын твой?
--Сын. Сыночек… Андрюша.
--Он умер? Давно уже? Во сколько лет?
--Умер. Погиб четыре года назад. Четыре ему и было.
«Господи, сейчас спросит, как погиб».
Но Марину больше интересовало другое.
-- А ты тогда фотографию его спрятала, чтобы другие люди не видели? Чтобы одной смотреть?

 Людмила собралась с мыслями. «Хороший вопрос она задала. Нужно отвечать, как обещала, и пойдёт мне только на пользу».
-- Нет, не тогда, а где-то года два назад. И не от людей прятала, а от самой себя.
--Как это?
 -- Мне советовали так сделать, чтобы часто не смотреть на фотографию сына. Советовали и психологи-коллеги, и батюшка, священник, к которому на исповедь ходила.  Сказали--иногда можно, но не часто. Лучше молиться об упокоении.

Марина молчала.
-- В общем, правы они были, --Людмила махнула рукой, --Он и так перед глазами всегда, каждый час, ни к чему это. Наверное, пора отвыкать. Знаешь, --она попыталась улыбнуться, --благодаря тебе я взглянула по-другому на свои действия.
--Не будешь смотреть? А фотографию куда денешь?
-- Оставлю, конечно, только рамку другую сделаю, не чёрную, положу в стол. –Людмила вздохнула.  -- Но что делать, люблю я его, мальчика моего, смерть ничего не изменила. Он и для Бога жив.--Людмила спохватилась. -- Непонятно, наверное, говорю?  Нагружаю тебя…
--Нет, нормально, я понимаю, --Марина кивнула. Она сразу представила, вот, например, если Максим погибнет, она же не перестанет его после этого любить.
--И так всё поменяла: и телефон, и фотографии в нём.  Квартиру, работу.
-- А муж где? Он тоже… умер?
--Что ему сделается? Жив-здоров, свеж, как огурчик, --Людмила пожала плечами,-- Развелись.
--Бросил тебя?
-- Мне не до него стало, не хватало сил, да и налаживать отношения не хотелось ни ему, ни мне. Ничего мы друг другу не могли дать.
 Марина нахмурилась, всем своим видом выражая неодобрение. «Решила без мужика жить, странная».
--Видишь,-- сказала Людмила мягко,--не всё ты ещё понимаешь, не всегда мужчина на первом месте. Ну, ладно, вопросы ещё будут?
--Мы сейчас уедем в другую квартиру? –Собираться надо? --  Марина закашлялась. -- Или вечером?
У Людмилы опять сжалось сердце. «Ах ты, бедный воробушек, --подумала она,--ко всему готова, в любое время--на холод».
--Сейчас--лечиться, лекарства от кашля и температуры пить,-тоном, не допускающим возражений сказала она. -- Отлежись, девочка, хотя бы до завтрашнего утра.
«А утром--полиция», -- как о неизбежности, думала Марина, опускаясь на подушку, её охватила дрожь, страх усиливался. Зачем они   теряют время впустую. Ведь полицейские приближаются всё ближе, сужают круги: пришли в коттедж--ищут Максима, узнают адреса самых близких людей Максима. Скоро постучатся к Люде, позвонят в дверь.


                Четырнадцать –четырнадцать сорок 


Перед Людмилой светился экран ноутбука.

Она искала в интернете и, наконец, нашла подходящий вебинар, где психолог, женщина, делилась со своими коллегами опытом помощи детям, подросткам подвергшихся насилию сексуальному и физическому. Людмила и раньше знала о последствиях такой психической травмы: суицидальных мыслях, неумении устанавливать границы и о двух неосознанных стратегиях поведения, которые выбирают такие девочки для дальнейшей жизни. Часть пострадавших склонны к отрицанию своей женственности, избегают мужчин, а другие, напротив, сводят все отношения с мужчинами к сексуальным, зависимы.
  Женщина-психолог наиболее успешной считала раннюю гештальт- терапию, проведённую до начала полового созревания. Жертвы насилия, пришедшие к ней уже взрослыми, говорили о жизни, лишённой ярких эмоций, серости и бесцельности своего существования.  Тяжёлая хроническая депрессия и нарушенная целостность их личности, искажённое восприятие, осознание через невероятную душевную боль-- с этими проявлениями гештальт- терапевт, по её собственному признанию, не справилась. В ряде случаев требовалось клиническая психология и медикаменты.
Людмила отвлеклась на минуту.  Повернувшись на стуле, глянула на Марину и успела увидеть, как та, лёжа на диване, разглядывала руки, исполосованные шрамами. В то же мгновение девочка поспешно натянул рукавчики пижамы, оперлась на подушку, деланно зевнула, показав, что ей скучно. Людмила думала: «Она уже не ребёнок, даже чисто физически. Но и не взрослая, находится как бы на грани применения обычных методов психологии. Попробовать?»
Марина снова начала разглядывать свои руки, на этот раз-- ладони,  ковырнула ноготь  с облезшим лаком, потом даже потянула в рот--грызть.
 --Лучше яблоко возьми на кухне,--не выдержала Людмила, --в холодильнике одно осталось. Мытое.
Марина вернулась с полосатым яблоком, найденным в холодильнике, на мгновение задержалась возле её ноутбука, сбоку глянув на экран, заполненный скучным мелким шрифтом. Теперь Людмила открыла для чтения Виктора Франкла -- основоположника смысловой терапии.
-- Это ты по психологии читаешь?
Людмила подняла голову, тихо ответила:
--Да, психология--моя работа. И не только, можно сказать-- увлечение, то, чем я живу.
-- Деньги получаешь за то, что люди тебе в жилетку плачутся.- С жесткой насмешкой и с каким- то удовольствием произнесла Марина и добавила: -- За   бла-бла-бла. За то, что слушаешь. Круто.
 --Моё дело--не только выслушать. Самое главное--помочь человеку разобраться со своими чувствами, эмоциями, помочь ему их прожить.
--Он сам о своих чувствах знает, без тебя разве не обойдётся? --фыркнула насмешливо Марина и начала есть яблоко, с хрустом откусывая от него.
-- Трудно самому, ---не отступала Людмила,-- Бывает, что человек не осознаёт эти чувства или не догадывается, что они -- из далёкого прошлого, из детства. Когда- то была тяжёлая ситуация, в которой возникли страх, гнев или вина, человек надолго их спрятал, похоронил в себе. Но они не ушли, эти эмоции, просто очень глубоко запрятаны, вытеснены. Это как свалка или склад ненужных вещей. С таким грузом тяжело жить. У многих такой груз есть. И у тебя, и у меня.
Их взгляды встретились.
--И что дальше? 
 -- Человек или срывается на окружающих или замыкается в себе. А ещё-- отказывается от новых возможностей. Нужен разговор с хорошим специалистом, с его помощью жизнь меняется к лучшему. --закончила разговор Людмила,
--Ты такой специалист? – усмехнулась Марина, --И я должна свои тайны открывать тебе, про чувства рассказывать? Про то, что было?
--Да, я готова тебя выслушать. Но ты ничего не должна, только если захочешь, и не обязательно мне. Сама решишь, к кому и когда обратиться.   Некоторые, представь, в церковь идут, там священнику исповедуются. Легче становится.

Марина отвернулась к окну, её передёрнуло. Людмила услышала, как она глухим голосом сказала:
-- Такое, как у меня, невозможно никому рассказать. Тебе, священнику… Нет, невозможно.
--Настолько тяжелые воспоминания? --Ну, наступит момент, не сейчас. Когда-нибудь, может.
 --Никогда. Никому.--повторила Марина.
 
Она отвернулась к окну, немного отодвинула занавеску, посмотрела вверх на серые и синие разводы облаков.
Небо…--произнесла она,--Отсюда его видно хорошо.
--Красивое? --откликнулась Люда,
--Не знаю. Необычное какое-то. 
--Я, когда переехала в эту квартиру часто подходила, смотрела. Особенно закат поражал.

 Совсем скоро, в ноябре, думала Людмила, небо станет серым, будто умирающий человек, и останется таким до середины зимы, пока вновь не начнутся проблески голубого. Живущим среди бетонных зданий лучше в это время не смотреть вверх, чтобы не умножать тоску. А недавно, в сентябре, оно радовало последними летними оттенками, розовыми закатами, будто давало надежду на тепло. А в октябре? Совсем мало красок, но они есть.
--Нравится небо? Какие- то цвета видишь, кроме синего и серого?
--Вижу.
--А не могла бы ты… -Людмилу осенила мысль, --нарисовать небо?
Марина с изумлением посмотрела на неё.
- Чем рисовать? И как? Я не рисовала, --Марина замолчала.
--Эти вопросы решить можно, и краски найти, и карандаши. И научиться. Главное, скажи, ты хотела бы? Ну? -- Людмила «загорелась» идеей.
Марина пожала плечами.
--Наверное. А какое небо рисовать? Это?
--Да любое, от тебя зависит. Дать хотя бы фломастеры и бумагу7
--Давай.
--Вот ящик в столе, возьми, пожалуйста.


***

 Люда почитала ещё немного Франкла, о психологических особенностях узников концлагерей. Читала уже который раз, но как-то по –новому, оптимизм писателя, его вера в возможности человеческой психики, в способность восстанавливать себя и других даже в концлагере, вдохновляла её, наконец, она почувствовала расслабление, почти комфорт. Разрешила своему внутреннему ребёнку поиграть.  Люда стала открывать другие вкладки только для собственного удовольствия и вскоре оказалась на сайте новостей, сначала общероссийских, потом-  местных.
 Взгляд её остановился на заголовке:
  «Двойное убийство в Беренёвке подтвердила Пресс-служба Следственного Комитета».
   Сотрудники Следственного Комитета официально подтвердили: сегодня в частном владении пригородного посёлка Беренёвка   погибли хорошо известные в нашем городе люди: вице-чемпион области по боксу мастер спорта Павел Олегович С. и врач-остеопат высшей категории, владелец сети клиник мануальной терапии Александр Григорьевич П. Также, по данным Пресс-службы Следственного Комитета заведено уголовное дело по статье «убийство двух и более лиц». 
Александр Григорьевич П. являлся основателем фонда «Золотые сердца», спонсором оздоровительных мероприятий для малообеспеченных подростков.
При активном содействии Павла Олеговича С. стало возможным открытие в микрорайонах сети детских секций «Центр-удар», где дети  занимались любимым видом  спортом.
Приносим соболезнование родным и близким покойных, пациентам, воспитанникам спортивных секций.

  По данному инциденту   Следственным Комитетом заведено уголовное дело по статье «убийство двух и более лиц».  Есть подозреваемый, стражи правопорядка после проверки информации примут все меры к его задержанию.  Просьба: всех, кто владеет информацией об указанном далее   транспортном средстве звонить по телефону…»

Видеозапись, сделанная камерой наблюдения на выезде из населённого пункта Беренёвка: автомобиль марки «Шевроле», хорошо знакомый Люде, покидает посёлок, чётко видны две первые цифры госномера.

 Холодок пробежал по шее, по спине Людмилы. Важные фигуры, «большие шишки». Максим всё же «влип», попал в нехорошую историю.
 Людмила думала о брате, о его жизни, которая давно пошла по наклонной: от «уважения крутых пацанов» в подростковом возрасте», стремления «быть таким же» до участия в организованном грабеже несколько лет назад. По его словам, он «просто ожидал в машине», пока обворовывали магазин и убивали охранника. Суд ему назначил сравнительно небольшой срок.   Мать, конечно, плакала.
Теперь не хватило Максиму ума выйти из ситуации без убийства мерзавцев, думала Люда, он окончательно пропал. Это-- дно.

 - Что случилось? -раздался голос Марины с другого конца комнаты, - там о Максе написали?
Людмила вздрогнула: ну и наблюдательна! Ничего от неё не скроешь, ведь просто сижу перед ноутбуком, правда смотрю мимо экрана, напряглась. Там ведь была перестрелка, или он их--ножом?
Невозможно представить, что девочка видела всё. Она не только жертва, но и свидетель преступления.
Но картина не складывалась. Не те эмоции у девочки.
-Говори, чего молчишь?

 Сколько ещё придётся перенести им с Мариной. О страданиях матери, неизбежных допросах, не хотелось даже думать.  Мир, чуждый ей, непостижимый в жестокости, где надо выкручиваться, лгать, скрываться, надвигался. У Людмилы заломило виски, заныла голова. «Только мигрени сейчас не хватало».
 Она пыталась преодолеть охватывающую её панику. «Глубоко вздохнуть, взять себя в руки. Всё уже подготовлено, нужно лишь действовать побыстрее».

-Говори! –опять требовательно обратилась Марина, так же резко Людмила ответила:
-- Что говорить?
--Макса уже нашли и поймали?
--Нет, --сделав над собой усилие, проглотив комок в горле, отозвалась Люда. - Но ищут машину. Ту, в которой он уехал.
--Он её бросит?
--Наверное.
--И дальше куда пойдёт? Ночевать где он будет?
-- Столько ко мне вопросов. А я ведь тоже о многом хочу у тебя спросить. Ты больше знаешь.
Марина опустила голову, спрятала глаза. Потом подняла взгляд, с дерзостью ответила:
-- Знаю.  А ты много чего не знаешь, Люда.  Тебе всё рассказать?   Плохо с сердечком станет, если услышишь.

Людмила кивнула:
-  Ты права, сейчас не время для таких  разговоров. И не время думать о Максиме: он свой путь выбрал, взрослый мужчина .  О нас-то кто позаботится? Только мы сами. Сегодня же надо уезжать на другую квартиру. И в этом я с тобой согласна.
--Вечером?
--Нет, прямо сейчас вещи начинаю собирать. И ты одевайся потихоньку.
«Пока люди с работы не пошли» Людмила перевела дыхание, наконец-то закрыла новостной сайт, выключила ноутбук, стукнув по клавише.
--Кушать хочешь? Разогрею блины в микроволновке?
--Нет, --покачала головой Марина.
-- А я поем.
Без аппетита съела блины, вернулась в комнату, так:  Марина уже выбрала одежду, остальную-- в пакеты. Ни одной вещи девочки здесь не должно остаться.

 --Можно один вопрос? -- вдруг спросила Марина,
Люда повернулась к девочке, та сидела на диване, почти одетая, как- то сумела без её помощи натянуть и колготки, и юбочку. Только обувь осталась.
 -- Да, задавай вопрос, и пойдём.
--Он их точно убил?
Вот, выдала себя, не видела она убийства.  И рисунок, намалёванный фломастером лежит рядом, не беспросветно чёрный. Есть, есть надежда, что психика восстановится, есть ресурс.
-- Они убиты, точно. –Людмиле показалось, что девочка чуть заметно выдохнула с облегчением. -- А  тебе свой вопрос задам?
Марина кивнула.
-- Ты их имена знала? Фамилии? Тех, кто мучил.
--Фамилии- нет. А так…Пашка-тренер и дядя Саша. Но он не дядя Саша, он- урод.
--Прозвище что ли такое?
--Прозвище. Это я ему дала,-- личико Марины исказилось то ли насмешкой, то ли гримасой злости. --Урод он, такой и есть.
--Может быть.
--Мне их не жалко,--с вызовом произнесла Марина,--Их надо было убить.
«Вот она, ненависть к мучителям, которую жертвы испытывают всю жизнь».
 -- Ты на них злишься.
--Да, пусть в аду горят.
-- Ведь они умерли. И это значит, что уже ничем, понимаешь, ничем они тебе не смогут навредить. С тобой всё будет в порядке. –убеждала Людмила.
Марина подняла вверх измученное лицо, Людмиле показалось, что она не слушает, но всё-таки сказала очередные терапевтические фразы:
--Это не повторится. Я всё сделаю, чтобы не повторилось. Обещаю.
И одними губами, будто против своей воли добавила:--Тяжелый это груз, когда постоянно ненавидишь.
--Ты знаешь? --тоже шёпотом произнесла Марина.
--Знаю, девочка, испытала на себе. Всё проходит, даже самое плохое.  Надо двигаться. Вызываю такси,  куртки накинем, обуемся-- и вперёд.
Уходя из комнаты, Марина задержала взгляд  на иконе.
--Это Богородица, - объяснила Людмила. -- Она знает о наших страданиях, к ней в скорби обращаются. И ты можешь обратиться.
-- Возьми её с собой. И мой рисунок, --попросила Марина.
--Хорошо. Сейчас сниму и сложу в сумку.


Раздался звонок в дверь.


  Двадцатью минутами раньше

-- Так что именно она вам говорила?
--Что уезжает.
--И при этом несла сумки с вещами к себе в квартиру?
--Да. Странно как-то.
Соседка замялась, в ней было заметна нерешительность.
Один из следователей подбодрил её:
--Говорите, не стесняйтесь. Всё важно.
--Как бы не моё дело, её личная жизнь. С кем она живёт.
--Идёт расследование двойного убийства, вы понимаете, насколько это серьёзно? И подозреваемый может находиться в данной квартире. Так вы слышали из квартиры мужской голос?
- Нет. Детский плач, девочка плакала, кричала. Но у Людмилы нет детей.
--Подпишите здесь.  Верно с ваших слов записано?
--Всё теперь?
--Нет.   Нам понадобится ваша помощь.

Четырнадцать пятьдесят


Звонок повторился.
Людмила встретилась с полным ужаса взглядом  Марины: « Не открывай!»- умоляли её глаза.

Людмила подошла к двери, заглянула в глазок.
За дверью стояла соседка.
--Люда, я это. Потоп у меня, заливает. Что у тебя с трубой случилось ?
Людмила махнула рукой Марине: «В комнату, спрячься». Кинула ей на руки курточку.

И открыла дверь.

  Конец