Хроники Альцгеймер

Часть I. Зеркало предательства.
Отец:
Дни тянутся, как жевательная резинка, потерявшая вкус, серые, одинаковые, я держу перьевую ручку это мой ежедневный ритуал, моё последнее осознанное усилие оставить след на белом листе, я помню, как откручивать колпачок, помню наклон букв. Вывожу: «Сегодня во вторник я чувствую себя...» но металл перо внезапно наливается свинцом, пальцы сводит судорогой. Рука мелко, противно дрожит, линия синих чернил срывается, рвёт бумагу и изламывается в бессмысленный зигзаг. Клякса. Жирная, растекающаяся. Это я пишу? Или рука делает это сама? Я встаю, чтобы пойти за салфеткой, но зеркало в конце коридора перехватывает меня, я  подхожу к нему, шлепая босыми ногами по паркету. Смотрю внутрь. Я узнаю лишь обрывки своего лица: те же глубокие глаза, та же горбинка на носу... Но рот… рот принадлежит абсолютному незнакомцу, на дряблой коже застыла чужая, пугающая гримаса. Он шевелит губами, кривится, пытается сказать мне что-то важное, но звук не доходит. Между нами километры глухого стекла. Я тяну руку, чтобы коснуться его щеки, но пальцы утыкаются в плоскую амальгаму. Кто это там? Почему он повторяет мои движения?
Дочь:
Я зашла в квартиру и замерла у порога, боясь даже выдохнуть, Отец стоял в конце коридора перед старым зеркалом, его босые ноги посинели на холодном паркете, но он не замечал, в руке он мёртвой хваткой сжимал свою любимую ручку так сильно, что побелели суставы, а из-под ногтей ушла кровь. Он смотрел на собственное отражение с каким-то диким, животным испугом, будто на него из темноты глядел хищник, его губы судорожно шевелились, беззвучно хватая воздух, он пытался докричаться до самого себя, пробить невидимую стену. Пап? тихо, одними губами позвала я. Он вздрогнул, резко отдёрнул руку от стекла и оглянулся. И этот взгляд... Господи, лучше бы он на меня накричал, в его глазах не было меня, там была глухая, леденящая пустота. Он смотрел сквозь мою плоть, словно я была призраком, мешающим ему разглядеть его уходящий мир, самый умный, самый сильный человек в моей жизни превращался в пустую стеклянную оболочку.

Часть II. Ловушка.
Отец:
Я хочу позвать на помощь, открыть рот, но слова застревают в горле. Имена. Где они? Они ускользают. Как сухой песок... сквозь... сквозь судорожно сжатые пальцы. Не удержать. Вот кофта висит на стуле. Надо одеться. Холодно. Я беру шерстяной рукав, сую туда руку. Не лезет. Сую другую в то же отверстие. Ткань путается, наматывается на лицо, давит на шею, забивается в рот. Где выход? Где верх?! Паника накатывает мелкой, удушливой дрожью. Я бьюсь руками, запутываясь еще сильнее, как муха в липкой паутине. Я застрял в собственной одежде. Я в капкане, стены сжимаются, воздуха нет! Мимо проходит девушка. Она аккуратно высвобождает мою голову из шерстяного плена. Лицо круглое, смутно знакомое. Имя? Только что ведь крутилось на языке, секунду назад! Вспыхивает короткий звук на букву «М»... или «А»? Нет. Образ размытый, как под водой. Старая фотография, которую залили чаем, всё поплыло, лица стёрлись, остались одни контуры. В груди... ууух... горячо. Больно и тепло. А в голове дыра. Свистит пустота.
Дочь:
Я услышала этот страшный, хриплый шум из спальни возню и приглушенный стон, когда я вбежала, у меня перехватило дыхание от жалости и ужаса, Отец пытался одеться, но намертво запутался в рукавах шерстяного кардигана, он засунул обе руки в один проём, ткань намоталась на голову, перекрыв ему обзор и воздух, он метался по комнате, хрипел, беспорядочно и слепо бил руками по воздуху, это была паника заживо погребённого.  Ш-ш-ш, тихо, папочка, тихо, это я, я здесь, я бросилась к нему, с трудом сдерживая рыдания, чтобы не напугать его ещё сильнее, я бережно распутала этот узел, освобождая его седую голову. Отец тяжело, прерывисто дышал, на лбу крупными каплями выступил холодный пот, на одну ничтожную секунду он замер, вглядываясь в мои заплаканные глаза. Его губы дрогнули, лицо напряглось, он отчаянно пытался вытолкнуть из себя слово. Оно почти родилось: «Ма... Маш...» но тут же погасло, разбившись о невидимый барьер, короткое замыкание, и всё, взгляд снова стал стеклянным, бессмысленным. Осколки его памяти прорезали меня насквозь, я физически чувствовала, как внутри него с тихим треском рушатся последние нейронные связи, хороня наши общие воспоминания.

Часть III. Коллапс и растворение.
Отец:
Пол под ногами вдруг кренится, качается, как палуба в шторм. На стене серое пятно... ползет, изгибается. Кто это? Жена? Мама? Или та девушка? Лицо... лица нет. Размыто, как мыльная пена. Очертания мебели плывут, углы тяжелого дубового шкафа становятся круглыми, жидкими, будто вся комната плавится. Кто-то подходит. Рука. Сухая, тёплая... слишком тёплая. Давит вниз. Усаживает меня. На стуле подушка? Нет, я проваливаюсь сквозь стул, сквозь пол, в бездну. Зачем ты трогаешь меня? Как тебя зовут? Забыл. Или я никогда не знал этого человека? Мне суют железную ложку в рот. Что-то жидкое, склизкое. Зачем это глотать? Как это делать? Какое движение нужно совершить? Я забыл, как шевелить челюстью, забыл команду для горла. Жидкость вытекает по подбородку, пачкает воротник. Кожа... как чужая жесткая куртка, напяленная сверху. Онемела. Белое. Всё вокруг стремительно становится белым. Липкое, густое молоко. Заполняет изнутри, заливает глаза, уши закладывает глухим гулом. Вместо мыслей - плотная вата. Самое страшное - не больно. Нет боли. Совсем. Полная отмена всего. Я... где я? Лежу? Потолок... белый, бесконечный. Или плыву в воде? Стороны света стерлись, компас сломан. Тело - как огромный сломанный шкаф. Руки - просто коряги, брошенные на кровать. Мир тускнеет. Последнюю лампочку выкручивают. Пространство схлопывается в точку. Мысль. Была мысль! Самая... главная... Вспышка! Зачем я здесь... Кто я... Моя маленькая... Как её... Она... как ящерица. Хвост дернулся - и в щель. В чёрную щель под плинтусом. Хвать пальцами - а в руке ничего. Воздух. Пустота.
Черта.
Прочерк.
Тёмно.

Дочь:
Комната превратилась в палату смертников, где палачом была сама природа, пространство вокруг отца теряло физические свойства, его вечно прямая, гордая спина согнулась. Я сидела на краю его кровати с тарелкой тёплого бульона, и у меня внутри всё выжгло дотла, давай, родной, ещё глоточек, мой голос сорвался на сиплый шепот, я поднесла ложку к его губам, но отец просто смотрел в потолок сквозь меня. Он забыл, он, защитивший докторскую диссертацию, знавший тысячи книг, забыл, как глотать, суп лениво потёк по его подбородку, затекая за воротник рубашки, он даже не моргнул, ложка звякнула о край тарелки этот звук показался мне погребальным набатом. Его тело ещё дышало, но самого отца здесь больше не было, лампы в комнате горели на полную мощность, но я видела, что для него весь мир уже безвозвратно погрузился в ледяной полумрак, его руки лежали на одеяле, как безжизненные, сухие ветви старого дерева, болезнь выедала его изнутри, оставляя мне лишь пустой манекен. Я больше не могла притворяться сильной, сиделка, взрослая дочь, опора всё это разлетелось в прах, я упала перед кроватью на колени, схватила его холодную, сухую ладонь, которая когда-то держала мою маленькую ручку по дороге в первый класс, и уткнулась лицом в его неподвижное плечо. Слёзы жгли кожу, плечи сотрясались от беззвучного, разрывающего грудь плача. Где-то бесконечно далеко, за плотной пеленой его белого шума, раздался мой тихий, дрожащий всхлип и далёкий, уже не имеющий для него никакого значения звук: Папа... Пожалуйста, посмотри на меня? Но ответом была лишь звенящая, глухая, равнодушная темнота, которая забрала его задолго до того, как остановилось его сердце.