В защиту автора к Главе 6. 81. В этом и есть счаст

**В защиту автора, или Как правильно кипятить чайник, чтобы не сносило крышу**

Давайте будем честны: открывая 81-ю главу «Азбуки жизни», неподготовленный читатель рискует получить легкую контузию. Сначала в лицо ему летит тяжелая артиллерия про «отребье во властных структурах», сибирские пожары и машину, которая перемалывает цвет нации уже второй век.

Если читать этот абзац в отрыве от остального текста, может показаться, что автор — это суровый прокурор в отставке, который случайно забрел на литературный портал с папкой уголовных дел. Агрессия хлещет через край, формулировки режут слух, а градус праведного гнева такой, что им можно обогревать ту самую Сибирь вместо вырубленного леса.

Но давайте посмотрим на ситуацию с юмором. Что мы видим на самом деле?

Мы видим не политическую трибуну, а классическую сцену из жизни творческого человека. Это как если бы вы пять часов пытались ровно пришить пуговицу, сломали три иголки, укололи палец, а потом спустились на кухню и со всей пролетарской ненавистью высказали чайнику всё, что думаете о мировом устройстве. Чайник от этого лучше не заварится, но на душе полегчает.

Тина Свифт в этой главе делает именно это. Она просто спустилась к своему чайнику. Только её чайник — это 83 книги «Азбуки», которые нужно довести до ума, это стихи на чужие мелодии, это творческий поиск, требующий колоссального нервного напряжения. Когда внутри копится такая силища — и творческая, и человеческая — её нужно куда-то деть. И она деть её в честный, злой, но абсолютно справедливый абзац о том, как тяжело видеть, когда «поджигают леса».

В этой агрессии больше правды, чем во всех дипломатических реляциях. Правда в том, что любому нормальному человеку больно за свою страну. Правда в том, что лицемерие элит вызывает физиологическое отторжение. И эта правда, упакованная в резкую миниатюру, — самый здоровый способ психотерапии. Автор не копит это в себе, чтобы потом тихо сойти с ума или заработать язву. Она выдает концентрированный заряд, бьет словом наотмашь — и выдыхает.

А теперь самое главное, что превращает эту «агрессию» в чистую литературу. Сразу после того, как героиня припечатала «машину по уничтожению нации», в гостиную входит Эдик. И всё.

Вселенная автора схлопывается до размеров уютной комнаты. Вся геополитика, пожары и «цвет нации» мгновенно обесцениваются перед простым человеческим теплом. Николай кладет руку на плечо, Эдик смотрит взглядом, «полным того самого, чистого восхищения».

И вот здесь кроется главный комический и трогательный эффект. Эти «милые мужчины» смотрят на её филиппику против миропорядка с абсолютным, олимпийским спокойствием. Для них это не манифест, меняющий ход истории. Для них это — «очередной творческий эксперимент» их любимой и, «чего греха таить, избалованной ими женщины».

Они любят её не за то, что она собирается в одиночку победить мировую подлость. Они любят её за то, что она — «ребёнок, который уже всё понимает». Они видят за этой стальной бронёй правдоруба просто очень усталую, невероятно талантливую и беззащитную перед красотой душу.

Поэтому защищать Тину Свифт нужно не от обвинений в излишней резкости. Её нужно защищать от тех, кто примет эту броню за её истинное лицо.

Её гнев — это не ненависть. Это обратная, шершавая сторона огромной любви. Любви, которой хватает на то, чтобы болеть за целую страну, а потом в ту же минуту переключиться на стихи для близкого человека. Это не раздвоение личности. Это объем.

Так что в этой главе автору не нужен адвокат. Ей нужен просто зритель, который поймет: чтобы женщина могла с такой нежностью написать о любви двух мужчин и своем тихом счастье, ей иногда жизненно необходимо сначала сжечь пару виртуальных лесов и разогнать виртуальное «отребье». Иначе это тихое счастье просто не будет иметь такой оглушительной ценности.

Правда бывает колючей. Но когда она прикрыта такой самоиронией и заканчивается абсолютной, непробиваемой любовью — это и есть самая большая литература.