Глава 8. 17 век

Глава 8. Люди, которых нет в кривых

Есть периоды, которые чувствуются как перелом. Не по документам, а по ощущению. XVII век – один из таких. Что-то произошло. Что-то изменилось. И это признают обе стороны: и официальная история, и альтернативная.

Официальная говорит: это была череда бедствий. Тридцатилетняя война в Европе, 1618–1648, унесла от пятнадцати до двадцати процентов населения Священной Римской империи. Чума в Лондоне 1665–1666 годов убила почти четверть горожан. Великий голод в России 1601–1603 годов – только в Москве погибли десятки тысяч. Малый ледниковый период – похолодание, которое ударило по урожаям и растянулось на столетия. Каждое событие имеет свою причину. Война – политическую. Чума – эпидемиологическую. Голод – климатическую.

Альтернативная говорит: это была одна причина. Одно событие. Глобальное. Удар, который изменил климат, вызвал войны, голод, эпидемии. И все эти бедствия – не разные катастрофы, а разные лица одной. Люди, пережившие его, разнесли память о нём по разным датам и разным местам. Один записал как «Тридцатилетняя война». Другой – как «чуму». Третий – как «голод». Но это одно и то же.

Обе версии признают: смертность была массовой. Обе признают: она была синхронной. Разница в одном: одна причина или много.

И вот здесь вступает генетика. Она могла бы решить спор. Если была одна катастрофа, унёсшая треть населения, она должна была оставить уникальный след. Если бедствий было много, след будет другим.

Но вот что показывают исследования. Вторая пандемия чумы – 1347–1722 – действительно оставила след в геномах. Сокращение разнообразия, снижение дальних миграций. В итальянской деревне Кампора нашли «недавнее бутылочное горлышко», которое исследователи связывают именно с чумой XVII века.

То есть след есть. Но он объясняется чумой. Не ударом. Не катастрофой.

А если бы численность упала на треть от одного события? Что бы увидела генетика?

Она увидела бы потерю редких аллелей – примерно тридцать процентов. Но гетерозиготность – разнообразие внутри особей – снизилась бы незначительно. Это парадоксальная картина: «в среднем» всё выглядит почти нормально, но набор вариантов генов становится беднее.

И вот проблема. Точно такую же картину даёт чума. Или война. Или голод. Любое событие, которое избирательно убирает часть населения, оставляет тот же самый след. Генетика не различает причины. Она видит только результат.

Это означает: гипотеза о единой катастрофе непроверяема средствами генетики. Не потому, что она ложна. А потому, что у нас нет инструмента, который мог бы её проверить.

Официальная версия права в том, что чума, голод и война объясняют смертность. Альтернативная права в том, что синхронность требует объяснения. И ни одна из них не может быть подтверждена или опровергнута тем, что мы видим в костях и генах.

Мы не знаем, была ли одна причина. Мы не знаем, была ли их много. Мы знаем только то, что люди умирали. И что причина этого – за пределами того, что может увидеть генетика.