Часть 2. Глава 3. Переломный этап

РОЖДЁННЫЙ ПОЛЗАТЬ ЛЕТАТЬ… НЕ ДОЛЖЕН!.. Часть 2. Глава 3. Переломный этап.

Двадцать первого июня истекал Олесин испытательный срок. После этого её должны были либо взять на постоянную работу, либо уволить. Но насчёт этого она даже и не переживала. За два месяца работы ей удалось выдвинуться чуть ли не на ведущие роли в этой газете. Лучше неё, больше и грамотнее писала только Минеровна, - но для неё эта работа тоже была смыслом жизни. Таня и Разживина специализировались на гораздо более лёгких материалах и перепечатках из других изданий. Так что Олеся ни на мгновение не усомнилась в том, что её переведут на постоянную работу.

В один прекрасный вечер Родионов вызвал её в кабинет и продержал там практически до шести часов, несмотря на то, что её рабочий день заканчивался в пять. Правда, в какой-то степени Олеся сама была в этом виновата. Он велел ей написать заявление о переводе на постоянную работу, и она сдуру понесла ему его на подпись без четверти пять, наивно предположив, что за пятнадцать минут он сто раз успеет его подписать. Он сделал это сразу же, а потом целый час просто наслаждался обществом своей красивой юной сотрудницы.

Олеся сидела, как на иголках. В окно она видела, как её родители, ждущие её в машине отца, тоже нервничают. В голове у неё билась одна только мысль: «Станислав Аркадьевич, я с удовольствием поговорила бы с вами, хоть целый день, но почему бы вам не пригласить меня для этого в течение смены?..»

Правда, эта их беседа прошла не совсем впустую. Родионов пообещал ей в августе дать две недели за свой счёт для поездки в «Лесное». Мама уже пыталась несколько дней назад поговорить с ним об этом, и он сказал, что подумает. А тут, видимо, надумал. Правда, в разговоре с мамой Олеся всегда шутила, что Родионов никак не сможет такое длительное время обойтись без своего любимого работника, хотя на самом деле она опасалась, что это ей самой будет не хватать его гораздо сильнее. Олеся знала, что сам редактор уйдёт в отпуск с пятнадцатого июля, а она вернётся лишь девятнадцатого августа, - то есть, они не увидятся с ним довольно долго.

Обычно во время их разговоров Олеся зачем-то кокетничала с ним. Например, он как-то сказал ей в своей не совсем понятной манере:

- Вы мне нравитесь. В смысле работы, конечно.

А она, не удержавшись, зачем-то сразу же переспросила:

- А так, значит, не нравлюсь?..

Правда, в тот момент это прозвучало, как вполне уместная шутка, но всё-таки в душе Олеся потом ругала себя за неё. Она сама не понимала, чего добивается таким образом, нарочно провоцируя человека?.. Да ничего, в принципе, если уж говорить начистоту. Просто немного тепла и заботы, которых ей так не хватало в жизни…

Вообще, Олеся считала, что ей несказанно повезло с её первым начальником. Он оказался человеком неглупым, вежливым, тактичным. Она никогда не слышала, чтобы он повысил на кого-то голос, наорал, нахамил. Но самое главное было то, что он относился к ней по-доброму, несмотря на то, что она, вроде бы, была для него совершенно чужим человеком. И это для неё очень много значило.

Олесе казалось, что, несмотря на некоторые свои странности, Родионов неплохо разбирается в людях. Однажды он сразу же заметил, что она расстроена; он всегда видел, когда она нервничала, хотя она изо всех сил пыталась скрыть это под своей обычной вечной неизменной улыбкой. Олеся с теплотой вспоминала тогда многие такие случаи. Например, когда она волновалась, - а волновалась она, разумеется, очень даже часто, - ей обычно бывало нужно что-нибудь вертеть в руках. Так вот, в тот самый день, когда Родионов задержал её после работы, он очень долго рассуждал о том, как хорошо она себя зарекомендовала, и что давно уже пора переводить её на постоянную ставку. Олеся слушала его, вроде бы, спокойно, облокотившись о стол на одну руку и со своей обычной улыбкой на губах, а в другой руке, - она была спрятана под столом, - вертела колечко. Она делала это чисто непроизвольно, даже сама того не замечая. А Родионов разглядел и вдруг, ни с того, ни с сего, сказал:

- Спокойно!..

Олеся рассмеялась, почему-то сразу же сообразив, что конкретно он имеет в виду. И попыталась объяснить ему, что это у неё просто такая привычка: постоянно что-нибудь вертеть в руках. Но он не поверил и покачал головой:

- Волнуетесь. Я вижу. Не надо.

Олеся давно уже привыкла к его такой странной манере разговора. Ей это даже стало нравиться. И это было ещё мягко сказано!.. За эти несколько недель она по-настоящему полюбила этого человека, - как старшего друга и хорошего наставника. Только она сама была не в силах поверить в то, что такое могло произойти. Ведь Олеся, уставшая от постоянных предательств, давно уже поставила жирный крест на какой бы то ни было дружбе. И она искренне не понимала, как Родионову удалось стать для неё настолько близким человеком.

Олеся не знала, как это у него получается, но, даже когда она просто думала о нём, на душе у неё становилось светлее, и все проблемы начинали казаться глупыми и ничтожными. А ещё у неё всегда появлялось ощущение, будто он видит её насквозь, видит всё то, что она так тщательно пытается скрыть от других, и даже то, что раньше никто и никогда не замечал. Не потому ли он иногда смотрел на неё с такой тревогой в глазах?.. Может быть, проживший жизнь Родионов догадывался, сколько проблем скрывается под красивой оболочкой?.. И Олеся подозревала, что когда-нибудь он сумеет разгадать, что она представляет собой на самом деле, но она была уверена, что, в отличие от всех остальных, он не испугается и не разочаруется. Потому что он, возможно, уже и сейчас обо всём догадывался.

Олеся краем уха слышала, что у него несколько лет назад умерла жена, и сейчас он жил в трёхкомнатной квартире с сыном и невесткой. И, как она поняла, отношения у него с ней были очень плохие. Ей, честно говоря, это казалось несколько странным. С её точки зрения, такой свёкор был просто мечтой, - спокойный, вежливый, образованный… Но тут уж, естественно, не ей было судить о взаимоотношениях других людей. Просто Родионов был ей по-настоящему дорог, и ей больно было узнать о том, что из-за этой женщины ему даже не хочется идти домой…

У него был очень молодой сын, - ему было всего тридцать лет. С первой женой он давно развёлся, - но у Родионова сохранились хорошие отношения и с ней самой, и с восьмилетней внучкой. А женщина, с которой его сын жил сейчас, была чуть постарше его и, видимо, имела более сильный характер, потому что надёжно держала своего молодого мужа под каблуком. Не известно, конечно, в чём у них там было дело, но Родионов рассказывал Олесиной маме, что, несмотря на то, что они все живут в одной квартире, они совершенно не общаются уже больше года и существуют полностью раздельно…

Олеся давно знала, что в этой жизни нет справедливости. Ей всегда хотелось, чтобы у хороших людей всё было в полном порядке, потому что, на её взгляд, они этого заслуживали. Но в жизни почему-то всё получалось совсем наоборот…

Тогда Олесе было очень жаль Родионова. Если бы она могла хоть чем-то помочь ему, она непременно сделала бы это. Но самое жуткое заключалось в другом.

Навряд ли она так безоговорочно была бы готова поддерживать своего любимого начальника, если бы только знала, что, спустя всего несколько лет, сама окажется точно в такой же ситуации, только находиться будет по другую сторону баррикады!..

Если бы только она могла это знать!..

* * *

В редакции газеты «Заводская жизнь» был установлен довольно оригинальный порядок. Поскольку все корреспонденты, за исключением самого редактора Родионова и ответственного секретаря, ютились в одном крохотном кабинетике, вместе с делопроизводителем Наташей и машинисткой Соней, постоянно печатающих их статьи на своих жутко гремящих электрических машинках, то, разумеется, работать в таких условиях было им безумно трудно. Вернее, в таких условиях было трудно работать всем без исключения пожилым сотрудницам, - они заявляли, что не могут сосредоточиться и написать статью в таком шуме и гаме. Олесе же было абсолютно всё равно. Как говорится, плохому танцору и тапочки жмут, - тогда как Олеся могла писать в любых условиях, и ничто не могло отвлечь её от работы или сбить с мысли.

Наверное, именно этим истинный талант и отличается от хорошо обученной посредственности. И мысль об этом доставляла Олесе несказанное удовольствие.

Но, так или иначе, а поскольку работать здесь было совершенно невозможно, то пожилые сотрудницы сумели добиться некоторых весьма существенных уступок. Для них было святой необходимостью хотя бы раз в день появиться в редакции, - отметиться, принести готовые статьи, - а всё остальное время они могли находиться там, где им было «удобно работать». То есть, разумеется, дома. Обычно у них существовала традиция появляться по утрам, - кто раньше, кто чуть позже, - пить кофе, сдавать материалы ответственному секретарю, болтать, а ближе к обеду расходиться по своим делам. Правда, как-то раз, говорили, несколько месяцев назад, возникла не совсем хорошая ситуация, когда на заводе что-то случилось, и потребовалось срочное присутствие корреспондента, а в редакции, естественно, никого на тот момент не оказалось. С тех пор был установлен строгий порядок: ежедневно один из корреспондентов оставался «на дежурстве», - на случай возникновения чего-нибудь непредвиденного. Так же по очереди оставались Наташа или Соня, - для того, чтобы, если возникнет такая необходимость, срочно перепечатать оперативно подготовленный материал. А все остальные мирно расходились по домам. Они даже и не пытались скрывать этого, но для непосвящённых у них была в ходу вполне подходящая и удобная версия о том, что они отправляются собирать материал и писать статьи.

Острой необходимости в дежурстве не было, потому что жизнь на заводе текла своим чередом, и ничего особенно важного никогда не происходило. А если бы и произошло, то, как уже очень скоро поняла Олеся, вряд ли кто-нибудь стал бы обращаться в газету. На заводе её не любили, а её сотрудников совершенно не уважали, принимая их лишь как необходимость. Давно уже шли разговоры о том, что эта газета вообще никому не нужна, и необходимо её просто прикрыть.

Но для самой Олеси всё это было пока не важно. Куда более существенным было для неё то, что, за исключением примерно одного раза в неделю, когда её назначали «на дежурство», всё остальное время она была свободна, как ветер. И её вполне устраивал такой необычайно удобный график работы.

Правда, пока у неё частенько возникали проблемы по этому поводу. Она всё ещё должна была показывать Родионову свои статьи, прежде чем отдать их ответственному секретарю, и, в связи с этим, появлялись жуткие, - для неё самой, разумеется, - неудобства, потому что он не всегда мог её сразу принять. То его попросту не было на месте, то он был чем-то занят и не вызывал её… И в результате, Олеся, несмотря на то, что уже несколько часов назад могла бы быть дома, вынуждена была, вместо этого, сидеть в редакции и ждать, когда же господин Родионов, наконец, соизволит-таки побеседовать с ней.

Правда, иногда она всё-таки решалась зайти к нему в кабинет без приглашения, но ей всегда при этом казалось, что она отрывает его от чего-то очень важного. Поэтому она поспешно оставляла у него на столе пару статей и просила его посмотреть их, когда он освободится. И тогда, вместо того, чтобы идти домой, ей приходилось до самого вечера сидеть и ждать, когда же он, наконец, её вызовет. Но господин Родионов частенько бывал слишком занят, и в такие моменты ему было, явно, не до неё.

Впрочем, наверное, Олеся была к нему не совсем справедлива. Он действительно выглядел порой очень усталым и загруженным работой, - интересно бы только было знать, какой?.. – ведь он сам никогда ничего не писал. Кроме того, в последние дни Родионов вообще ходил такой озабоченный, что Олесе даже жалко его становилось. Когда они с ним разговаривали, и он улыбался, он выглядел на несколько лет моложе. Но улыбался он сейчас очень редко. И Олесе почему-то было очень тяжело из-за этого.

С июля в редакции постоянно начал работать Георг. До этого он несколько месяцев занимался другим делом: писал книгу об истории завода к юбилею предприятия, - и все в редакции даже поговаривали, что, по окончании той работы, он, вероятнее всего, уволится. Но он и не подумал увольняться. И, в связи с этим, у Олеси возникли некоторые проблемы.

Поскольку крохотный кабинетик, в котором располагалась редакция, был далеко не резиновым, и растянуть его было невозможно, то количество письменных столов в нём, к сожалению, было строго ограничено. И выяснилось, что Олеся с самого начала села на его место, - ввиду элементарного отсутствия какого-либо другого.

Возмущаться Георг, слава Богу, не стал. А их коллеги, - в шутку, разумеется, - предложили им сесть вместе. И Георг, как ни странно, воспринял это всерьёз. Олесе самой, в принципе, было совершенно безразлично то, что им теперь приходилось вдвоём сидеть за одним столом. Она лишь слегка потеснилась и продолжила заниматься своими делами, словно и не было рядом с ней никакого нового сотрудника.

В отсутствие Георга их общие коллеги изощрялись, расписывая перед Олесей все его мыслимые и немыслимые достоинства. И она была уверена, что за её спиной они точно так же не дают ему скучать. Почему-то все в редакции сразу же пришли к весьма ошибочному, - на Олесин взгляд, разумеется, - мнению, что они с Георгом прекрасно подходят друг другу, и теперь изо всех сил пытались их сосватать.

Спору нет, Георг был парень очень даже симпатичный, - высокий, черноволосый и, похоже, неглупый. Только вот какой-то на редкость странный. И Олеся как-то не могла воспринимать его всерьёз, несмотря на все увещевания их общих коллег. Да и он сам, похоже, проявлял к сидящей с ним рядом симпатичной девушке так же мало интереса. После нескольких встреч с ним у Олеси возникло ощущение, что он вообще не интересуется женщинами. Хотя, конечно же, существовала такая вероятность, что у него уже просто была девушка, и поэтому он больше ни на кого не обращал внимания. В конце концов, ему было уже двадцать восемь лет, так что предположение о том, будто у него в его возрасте никого нет, было бы просто невероятным.

Но, как бы то ни было, а у Олеси появился дополнительный стимул к работе. Хоть Георг и был ей совершенно безразличен, как мужчина, это ещё не означало, что она сама не хотела бы ему понравиться. Хотя бы просто для того, чтобы отомстить за его нынешнее полнейшее равнодушие.

Но, естественно, не всё было так идеально гладко, как казалось на первый взгляд. Например, ещё неделю назад Родионов вызвал Олесю к себе и пообещал, что, конечно же, даст ей две недели за свой счёт, но для этого ей нужно в оставшиеся дни подготовить побольше материалов. Он сказал, что на следующей неделе, - то есть, уже на этой, - придумает ей несколько тем, над которыми можно будет поработать, договорится об интервью… В результате, с тех пор прошло уже немало времени, а он всё помалкивал. Олеся написала заявление на отпуск и целый день ждала, когда же, наконец, подвернётся возможность его подсунуть. Но у неё никак ничего не получалось, потому что Родионов всё время был занят. Он ходил мимо с таким озабоченным видом, что Олеся просто никак не могла решиться подступиться к нему. А с понедельника он уже сам должен был уйти в отпуск. И Олесе вполне справедливо казалось, что он нарочно тянет время, чтобы оставить её с носом…

Накануне днём Родионов потащил её на эстафету на приз газеты «Заводская жизнь». Олеся чуть ли не руками и ногами отбивалась от подобной чести. Она всё ещё прекрасно помнила, как месяц назад он заставил её пойти на открытие летней спартакиады, и она бродила там, как дура, по трибунам, пока, наконец, организаторы спартакиады, увидев её мучения, не отправили её домой, пообещав попросту потом по телефону сообщить результаты. И сказали, кстати, что обычно они всегда именно так и делают, и приходить лично ей вовсе даже не было никакой необходимости…

Олеся так прямо и сказала об этом Родионову. Но он заверил её, что на этот раз всё будет совсем иначе; заявил, что он просто обязан лично Олесю со всеми познакомить… Как бы не так!.. На этот раз всё было даже ещё хуже!.. Он привёл её туда и бросил. Просто растворился в толпе, оставив Олесю одну, и она так и не смогла его отыскать. Это её, скорее, разозлило, чем опечалило, потому что она-то как-то всерьёз надеялась на то, что он поможет ей освоиться. Не зная, что ей делать, и как вообще поступить, Олеся попросту закинула сумку на плечо и с независимым видом отправилась гулять по набережной. В одно место ткнулась, в другое… По пути она встретила нескольких своих хороших знакомых, но они все были слишком заняты, и им было в тот момент, явно, не до неё… Так, - перекинулись парой слов и разошлись… В общем, не прогулка получилась, а настоящий кошмар… И, если бы организатор эстафеты из спортивного клуба, которого Олеся немного знала, - спасибо маме, разумеется, - не пригласил её в свою машину, она просто сбежала бы оттуда, - и наплевать на всё…

Олеся чувствовала себя тогда полной идиоткой, а именно подобные ощущения она всегда ненавидела. И про себя она твёрдо решила, что больше никогда и ни за какие коврижки не пойдёт на подобные мероприятия. Она просто поняла, что никогда не сможет привыкнуть к этому. Нужно иметь соответствующий склад характера, чтобы среди огромной толпы чувствовать себя уверенно и непринуждённо «общаться с людьми». Ей же это, к сожалению, было просто не дано.

При этом Олесю немного тревожила мысль о том, что она, наверное, жутко разочаровала Родионова. Но она не могла вести себя иначе. Она была такая, какая есть, и становиться другой не могла и не хотела.

На следующий день после эстафеты Родионов ходил нахмуренный и озабоченный, а потом он вообще просто взял и закрылся в своём кабинете. Олеся безумно злилась и не знала, что ей делать. Ей надоела вся эта неопределённость просто до смерти. Нет, ей по-прежнему очень нравилась её работа, но она постоянно, изо дня в день, боялась, что её не поймут и осудят. И это было очень неприятное состояние, от которого она уже жутко устала.

В течение этого показавшегося Олесе бесконечным дня она, наконец-то, поняла, что есть кое-что, что ей совсем не нравится в Родионове. Он был, в общем-то, неплохим мужиком, но как раз из тех, о ком говорят «ни рыба, ни мясо».

Олеся знала, что до него в газете был более сильный и опытный редактор. При нём «Заводскую жизнь» выписывали практически все работники предприятия, потому что это была интересная газета, и она пользовалась успехом у заводчан. Сейчас же в ней, к сожалению, было просто нечего читать. Олеся знала по слухам, что тот редактор никому не давал спуску, и при нём работали все: и он сам, и корреспонденты, и ответственный секретарь. Таня и Разживина, которые в своё время начинали как раз при нём, рассказывали, что он по утрам всегда посещал планёрку у директора завода. Там он сразу же сам договаривался с начальниками цехов об интервью, возвращался в редакцию и тут же сам рассылал своих сотрудников на объекты. При нём вопрос о нехватке материалов, явно, никогда не стоял. А теперь он на повестке дня был самый главный.

Тот редактор регулярно писал сам, причём, его статьи отличались особой остротой и пониманием завода и его проблем. А нынешнему редактору вообще, похоже, не приходит в голову, что тут ещё нужно и работать, а не просто с умным видом сидеть в своём кабинете. Ответственный секретарь – при полной поддержке своей мамочки – берёт с него пример и тоже ничего не делает. А корреспонденты, глядя на всё это безобразие, скрупулёзно подсчитывают свои строчки и боятся лишний раз перетрудиться, - как бы случайно не перевыполнить свою крошечную норму!.. Поэтому со временем и возникла такая ситуация, что из двадцати тысяч работников завода и ещё нескольких тысяч пенсионеров газету выписывают едва ли человек пятьсот…

И истинную причину всего этого Олеся увидела лишь в том, что редактор сам не больно хочет работать, а потому даже и не пытается заставить делать это своих сотрудников.

В общем, дела идут, контора пишет, - да и ладно…

В тот день, когда Родионов пообещал отпустить Олесю в отпуск за свой счёт, у него, видимо, просто было очень хорошее настроение, и ему море было по колено. Но он пообещал, - и словно забыл об этом. С тех пор прошло уже немало дней, а он всё упорно помалкивал. А когда Олесина мама, случайно встретив его в коридоре, спросила его насчёт заявления, - ведь он буквально на днях сам должен был уйти в отпуск, - Родионов ответил ей:

- Ничего страшного. Я передам все полномочия Алексею Ефимовичу. Он всё сделает.

Это, разумеется, не могло понравиться ни самой Олесе, ни её маме. Ведь в тот день, когда он пообещал отпустить Олесю, он был настроен совершенно иначе. Её даже поразило тогда, насколько он был уверен в себе. Тогда Родионов прямо заявил Олесе, что здесь всё зависит только от него, и, как он решит, так и будет. И она ему, по простоте душевной, поверила на все сто процентов.

Но, по прошествии нескольких дней, он, очевидно, обдумал всё, как следует, и попросту испугался, что могут возникнуть проблемы. Корреспондентов мало, материалов вечно не хватает, - а он пообещал отпустить одного из самых ценных сотрудников во внеочередной отпуск!.. И Родионов, похоже, испугался, что все остальные работники ему именно это и выскажут, и попросту затаился, надеясь, что пронесёт. И, возможно, если бы ему лишний раз не напомнили о его обещании, он так и ушёл бы в отпуск, ничего не сделав.

А Алексей, оставшись вместо него, вполне возможно, Олесино заявление и не подписал бы, найдя немало причин для отказа, - реальных или вымышленных. Но сам Родионов остался бы здесь как бы ни при чём. И, если бы его потом упрекнули, он с чистой совестью мог бы разыграть удивление и сказать про своего заместителя:

- Не знаю, почему он так поступил. Если бы я не был в отпуске, то я сделал бы всё, как обещал!..

В общем, снял бы с себя всякую ответственность. Олесе неприятно было это осознавать, но, похоже, дело обстояло именно так. А она больше всего презирала в людях трусость.

Целую неделю Олеся терпеливо ждала, когда же он начнёт выполнять свои обещания. В среду она отдала ему две статьи, надеясь под этим предлогом попасть к нему в кабинет и переговорить. Но проверить их Родионов так и не успел. Вместо этого он отправился на эстафету и зачем-то потащил её с собой…

Грешным делом, Олеся, по наивности, предположила поначалу, что редактор просто хочет пообщаться с нею в более непринуждённой и неформальной обстановке, возможно, объяснить смысл и историю этой эстафеты, познакомить с кем-нибудь из организаторов,- которых, кстати, она и без него уже давно всех знала. Но он привёл её на место и откровенно бросил. И у неё, признаться честно, вообще сложилось впечатление, что он стесняется, а то и попросту стыдится её общества. И ей было очень больно это осознавать.

Но Олеся сумела справиться. Одно качество у неё, явно, нельзя было отнять: она давно уже научилась делать хорошую мину при плохой игре. И это её очень часто выручало.

Именно эта её способность помогла ей и в тот день не упасть лицом в грязь.

На следующий день, в четверг, Олеся поняла, что надеяться на чудо больше не стоит. До двух часов она терпеливо ждала, когда редактор освободится. Но он, словно что-то предчувствуя, изо всех сил изображал из себя очень сильно занятого человека. Но, наконец, он всё-таки зашёл в свой кабинет и закрыл за собой дверь. Олеся подождала для порядка минут десять, чтобы дать ему время отдохнуть и привести в порядок свои дела, если таковые действительно имеются, а потом просто зашла к нему и без слов положила ему на стол заявление. Родионов посмотрел на неё, в буквальном смысле слова, как баран на новые ворота. Затем задвинул её заявление под пачку бумаг и предложил ей присесть.

На этот раз Олеся провела у него в кабинете не меньше двух часов. Всё это время она чувствовала себя, как на иголках. Родионов говорил о чём-то совершенно постороннем и ни в какую не желал подписывать её заявление. До самой последней минуты. А в конце концов вообще взял его и отодвинул подальше со словами:

- Это я пока оставлю…

Правда, к несчастью для самого себя, именно в этот момент он поднял глаза на Олесю и встретился с ней взглядами. И, очевидно, немало сумел там рассмотреть, потому что в первое мгновение просто застыл с открытым ртом. Но тут же справился с собой и добавил:

- Я же сказал, что сейчас подпишу. И не смотрите на меня так по-западному.

Да, Олесин взгляд, бывало, вгонял в ступор и не таких смельчаков!..

Не будучи особенно глупой, она прекрасно поняла, чего именно он боится, и с чем связана вся эта заминка. Сейчас, когда настал решающий момент, вся его былая смелость куда-то испарилась, и его, похоже, по-настоящему тревожил только один вопрос: «А что подумают люди, узнав обо всём об этом?..» Да он и сам невольно выдал себя, пустившись в пространные рассуждения на эту тему…

Олесе было очень неприятно всё это осознавать. Она ценила дружеское отношение Родионова, но считала, что в данном случае его трусость просто неуместна. И, глядя на то, как он неловко ёрзает на стуле, она только лишний раз убедилась, что дружба в её понимании этого слова попросту невозможна. Она всегда поступала так, как считала нужным, без оглядки на остальных. И ей было совершенно безразлично, что могут подумать о ней окружающие. Поэтому ей и было просто жаль сейчас, что разрушился ещё один карточный домик, который она сама себе соорудила. Да и злилась-то она больше на саму себя, а не на него. Хотя так паршиво, как сейчас, ей не было уже несколько месяцев, - с тех самых пор, как она устроилась на эту работу…

Конечно, лучше было бы просто не думать об этом и не переживать. То, что все люди именно такие, Олесе было известно чуть ли не с колыбели. Это она всегда готова была по дурости жизнь отдать за своих друзей, а они, в лучшем случае, делали вид, будто она для них совершенно безразлична. И лучше бы уж это действительно было правдой!..

Потому что больнее всего ей было осознавать именно тот факт, что человек любит её и просто стыдится своих чувств…

Правда, несколько дней спустя, когда всё это уже немного позабылось, Олеся поняла, что скучает по Родионову. Несмотря ни на что. И ей было безумно жаль, что она не увидит его ещё очень долго. Олеся знала, что он тоже поехал отдыхать в «Лесное» вместе с внучкой. Видимо, у него действительно были хорошие отношения с бывшей невесткой, раз она даже отпустила с ним маленького ребёнка.

Машинистка Соня каждый день вздыхала: «Хотелось бы хоть одним глазком посмотреть, как там наш редактор в «Лесном» отдыхает!» И Олеся была с ней полностью согласна. Ей тоже хотелось бы на него посмотреть, - вот так, на отдыхе, а не в редакционной обстановке. Но, увы…

За эти дни Олеся как-то безумно устала. Помимо работы, сил не оставалось больше уже ни на что. Каждый день к вечеру у неё начинала болеть голова, и ей уже ничего больше не хотелось. Ей было сейчас очень трудно, - ведь ей необходимо было за короткое время подготовить втрое больше статей. Но она старалась держаться. Она знала, что просто обязана немного поднапрячься сейчас, чтобы потом с чистой совестью ехать отдыхать. На целых две недели…

Правда, на фоне всего этого у неё хватило сил и времени на очередное приключение. На эстафете, куда Родионов чуть ли не силой затащил её, Олеся познакомилась с парнем. На первый взгляд, он показался ей нормальным мальчишкой, - не красавец, конечно, но есть, на что посмотреть. Только вот имя у него было чудное – Рафаэль. Он попросил у Олеси телефон, и она не стала артачиться.

Пару дней спустя он позвонил. Но разговор с этим мальчиком по телефону Олесю очень сильно разочаровал. Главным образом, потому, что говорить приходилось исключительно ей самой, а он при этом просто молчал. Потом, правда, он признался, что по телефону ему вообще трудно разговаривать. Но, несмотря на это, встретиться он ей не предлагал, зато всё время зачем-то порывался узнать её адрес. Олесе это не слишком понравилось, и свой адрес она ему не дала, хотя в разговоре и обмолвилась о некоторых ориентирах, по которым её без проблем можно было бы отыскать. И он пообещал, что обязательно сделает это.

Олеся не восприняла его слова всерьёз, тем более, что после этого странноватого разговора он ей больше не звонил. Но, спустя несколько дней, он действительно нашёл её. Олеся вечером вместе с мамой гуляла с собакой, и вдруг, откуда ни возьмись, появился он. Олеся тут же отправила маму домой и немного прошлась с этим молодым человеком. И – не поняла. Просто вообще ничего не поняла.

Обычно она сразу же чувствовала, как человек относится к ней. Но тут она не ощутила ровным счётом ничего. Судя по всему, она должна была ему понравиться. Иначе, зачем ему вообще было прилагать столько усилий, чтобы найти ей?.. Но тогда всё становилось ещё более непонятным, потому что после этого он так больше и не перезвонил, хотя при расставании сразу же пытался условиться о новой встрече. Но Олеся сказала ему, что они смогут договориться о ней по телефону…

Этот парень вообще оказался каким-то очень уж странным. Он не оставил у Олеси никаких особенно приятных воспоминаний, и она была уверена, что не слишком расстроится, если он так никогда больше и не объявится. Хотя всё-таки это был довольно серьёзный удар по её и без того болезненному самолюбию…

Спустя несколько лет Олеся случайно встретила этого парня с женой и двумя детьми. В принципе, она к тому времени уже совершенно забыла о нём и вряд ли обратила бы на эту семью внимание, если бы не один факт. Жена почему-то называла его самым простым русским именем Николай. И это Олесю невольно заинтересовало. А как же тогда Рафаэль?.. Или же он просто в юности представлялся так, пытаясь таким образом привлечь внимание девушек?.. Но, так или иначе, а её это здорово тогда насмешило.

Кстати, Олеся почувствовала, что, кажется, начинает нравиться Георгу, с которым они по-прежнему вместе сидели за одним столом. И это её серьёзно встревожило, поскольку на самом деле подобное вовсе даже и не входило в её планы. Гера вполне устраивал её, как сосед, с которым иногда можно было поболтать, но ни к чему большему она была совершенно не предрасположена. А кроме того, в нём было что-то настолько отталкивающее… Вроде бы, внешне красивый парень производил на деле настолько неприятное впечатление, что у Олеси мурашки пробегали по телу. Он был какой-то высокомерный, чванливый ханжа, смотрящий на всех с пренебрежением, хотя сам в этой жизни не добился ещё ровным счётом ничего путного, - сидел на бабской должности в бабском коллективе с соответствующей зарплатой… Он был какой-то очень неприятный… И Олесе отчасти было даже противно осознавать, что она может вызывать у него хоть какой-то интерес.

К её великому изумлению, Родионов всё-таки сказал Алексею, что она взяла две недели за свой счёт. А уж Олеся-то думала, что он так и не решится сделать это. Но, слава Богу, получилось, что она слегка ошиблась в своём начальнике. И, кстати, - Олеся смогла вздохнуть с облегчением, - Алексей заявил, что ничего страшного в её непредвиденном отпуске нет, и газета от него совершенно не пострадает. И, поскольку Олеся была человеком чересчур ответственным, это её несказанно успокоило, потому что теперь она могла ехать отдыхать с чистой совестью.

В «Лесном», как уже неоднократно упоминалось, их семья отдыхала каждый год. И всегда, насколько Олеся себя помнила, она мечтала о подруге, вместе с которой можно было бы гулять, ходить на дискотеку, да и вообще просто общаться. В прошлом году такая возможность у неё чуть было не появилась. Она познакомилась с девочкой, живущей в коттедже по соседству, и думала, что теперь все её мечты сбудутся. Но эта девочка, - дочка замдиректора завода, - оказалась чересчур высокомерной, и у Олеси с ней так ничего и не получилось. Но мечта осталась. Голубая мечта…

Но, оказавшись в «Лесном» этим летом, Олеся, наконец-то, поняла, что эта её иллюзия – всего лишь очередной карточный домик, который давно уже пора разрушить, - и лучше даже своими собственными руками.

На тот момент ей было уже почти девятнадцать лет. И в первый же день смены она окончательно поставила жирный крест на всех своих робких попытках приобщиться к миру молодёжи. Олеся, наконец-то, поняла, что ей это никогда не удастся. Впрочем, она и раньше всегда подозревала это, но в тот день осознала окончательно и бесповоротно. Поэтому она перечеркнула в душе все свои несбыточные мечты и решила на этом успокоиться.

И, придя к такому выводу, Олеся действительно почувствовала себя совершенно спокойно. И, если до этого, глядя на компании весёлых и счастливых молодых людей разного пола, гуляющих с гитарами, сигаретами и выпивкой, она ощущала лёгкий укол зависти, то больше об этом даже и речи быть не могло. Олеся окончательно поняла, что ей не нужна вся эта блатная романтика. Она не желала строить из себя шлюху. Её просто тошнило от всего этого. Она чувствовала себя человеком из другого мира, и измениться было уже просто невозможно.

А началось всё вполне банально. В заводоуправлении месяц работала семнадцатилетняя девочка Аня. Очень симпатичная, скромная и приветливая. Ну, а поскольку она сидела в одном кабинете с Олесиной мамой, то не удивительно, что они с ней познакомились. И Олеся была очень обрадована, узнав, что Аня тоже поедет отдыхать в «Лесное» в ту же самую смену. И они заранее договорились вместе с ней гулять и ходить на дискотеку.

Аня приехала вместе с подругой. В первый же день они сами отыскали Олесю и спросили, пойдёт ли она с ними вечером на танцы. И та, естественно, с радостью согласилась.

Поначалу Олесе всё это, вроде как, даже понравилось, потому что было для неё вновь. Абсолютно раскованные и сексуально подкованные девочки обсуждают мальчиков, - что может быть более захватывающим?.. Тем более, что в «Лесном» Аня и Оля отдыхали уже не первый год и всех здесь знали. Правда, когда после первого же танца они отправились на улицу покурить и прихватили её с собой, Олеся почувствовала себя здорово не в своей тарелке. Стоять смирно рядом с ними и смотреть, как они курят, оказалось не больно-то интересно. А образ разбитной девки с сигаретой в зубах с Олесей как-то совсем не вязался. Она до сих пор не умела ни прикуривать, ни затягиваться, ни стряхивать пепел. Правда, она честно попыталась научиться. Олеся подумала, что, если она не будет выглядеть со стороны белой вороной, то, может быть, у неё что-то и получится?..

В общем, в основном всю дискотеку они курили. Если за два часа они и протанцевали танца три, то это, наверное, было просто случайной передышкой.

Смысл всех их разговоров сводился к парням. В принципе, Олеся была очень даже не против, но это, явно, было чересчур даже для неё. Девочки-малолетки, моложе неё года на два, могли, похоже, говорить только о том, кто, кому, когда и сколько раз дал, а кто из парней зря танцует с какой-либо девушкой, потому что она ещё «девочка» и всё равно ему не даст… У Олеси, несмотря на все её старания, просто челюсть отвисала от изумления. Девочки, ещё несколько часов назад выглядевшие маленькими и невинными, превратились в двух бывалых шлюх, прожжённых жизнью и уже всё повидавших и всё испытавших на своём веку. И Олеся напрасно пыталась хотя бы внешне не отставать от них. В сравнении с ними она всё ещё была наивным ребёнком. Её можно было при желании принять за кого угодно, но вот за шлюху – вряд ли…

После дискотеки девочки присели на лавочку прямо под накрапывающим дождём. Олеся давно уже подумывала о том, что ей пора сматывать удочки, но что-то её пока ещё удерживало. Наверное, она просто хотела узнать, чем всё это закончится.

Аня и Оля со знанием дела стали кричать проходящим мимо парням и зазывать их к себе. Чувствовалось, что они умеют это делать, и весьма неплохо. Уже через несколько минут вокруг них собралось несколько деревенских парней. Один из них был с гитарой. Другие девицы, проходя мимо, завистливо и злобно косились в сторону их компании. А Олеся скромно сидела с краешку и задавалась вопросом: «Зачем я здесь?.. Что я здесь, собственно, делаю?..»

Некоторое время спустя они всей компанией двинулись к Волге,- посидеть в беседке. Олеся хотела было воспользоваться каким-то предлогом и сбежать, но её тоже позвали. И она согласилась, хотя даже сама совершенно искренне не понимала, зачем идёт туда вместе с ними.

В общем, через четверть часа, когда Аня и Оля уже оказались на коленях у приглянувшихся им полупьяных кавалеров, с ожесточением кинувшихся изучать анатомические особенности их фигур, а саму Олесю тоже попытался обнять какой-то еле живой тип с деревенской физиономией, она, наконец-то, поняла, что блатная романтика – это не для неё. И попросту сбежала.

Больше она на дискотеку с Аней и Олей не ходила. Она просто поняла, что ей всё это не нужно, и смирилась с тем, что она такая, какая есть. Она слишком уж отличалась от всех этих девочек. И её интересовало, похоже, нечто совсем иное. Так что своей в этой компании ей всё равно никогда не удалось бы стать.

Да она больше этого и не хотела.

Несмотря на это небольшое приключение, принесшее с собой лишь разочарование, отдых удался на славу. Дни пролетали незаметно. Олеся любила «Лесное» и считала, что его нельзя сравнить ни с чем. Конечно, неплохо было бы побывать на море или за границей, но только здесь можно было целыми днями ничего не делать и ни о чём не думать.

Правда, в этой бочке мёда была своя ложка дёгтя. И причина этого была в Олесином отце. Если бы не он, вся семья отдыхала бы гораздо более спокойно. Но, увы, - он ездил с ними, и никуда от него было не деться. И саму Олесю, и её маму он раздражал просто до дрожи. В первую очередь, тем, что ему такой отдых не нравился и не подходил. И он две недели попросту маялся от безделья.

У Олеси с мамой за долгие годы уже сложился чёткий распорядок дня. После завтрака, обеда и ужина они час – два читали, а потом шли гулять с Тишкой в лес или на Волгу. Конечно же, хотелось бы полежать и почитать побольше, но не получалось. В конце концов, подышать свежим воздухом тоже было необходимо. Таким образом, день пролетал совершенно незаметно. Наступал вечер, а они, вроде как, ещё и не начинали отдыхать. Времени не хватало ни на что, и смены всегда бывало мало…

А вот для Олесиного отца поездка в «Лесное» обычно превращалась в одну сплошную мороку. Ему было здесь совершенно некуда себя деть. Он ходил из угла в угол по домику, сидел на лавочке около него или же просто часами лежал на диване, бесцельно уставившись в потолок. А ведь на самом деле здесь было столько занятий, что дня не хватит всё переделать!.. Можно читать, - но читать он никогда не любил. Можно гулять, - но ему это было не интересно. Можно собирать грибы, ягоды, - но он, человек, родившийся и выросший в деревне, не любил лес. С Тишкой он не гулял принципиально: ваша собака, - вот вы с ней и занимайтесь!.. Изредка, когда стояла хорошая погода, и было течение, он плавал вместе с Сашей на лодке на рыбалку. Но это бывало крайне редко. Всё остальное время он буквально сходил с ума от безделья. До жути противно было на это любоваться, поскольку Олеся с мамой ничего не успевали сделать из-за нехватки времени, а рядом человеку было просто некуда себя приткнуть…

Конечно, люди бывают разные. Есть спокойные, замкнутые, молчаливые, - слова не вытянешь. Есть весёлые, компанейские, любящие петь и танцевать. И каждого человека окружающие воспринимают в соответствии со сложившимся уже имиджем, поскольку за долгие годы уже попросту привыкают к такой его манере поведения.

Что же касается Олесиного отца… Раньше он был просто супермолчаливым и спокойным. Из него, в буквальном смысле слова, слова было не вытянуть, - разве что, когда выпьет. Вот тогда из него, правда, начинало лезть всякое: он то пел, то танцевал, то сыпал остротами, от которых дурно становилось… Но это бывало лишь спьяну, а пил он, к счастью, всё-таки нечасто.

Но последние года три он словно слегка тронулся. Теперь он пел и танцевал целыми днями. Причём, делал он это так, что, с его точки зрения, окружающим должно было быть ужасно смешно. Но смешно им почему-то не становилось. Напротив, они все смотрели на него, как на идиота. Его это бесило, но он по-прежнему пытался изображать из себя клоуна…

Смешно это действительно не было. Скорее, грустно. А иногда даже страшно. Страшно за психику человека, который живёт с тобой в одной квартире. Потому что все его диковатые выступления были как-то абсолютно не в тему. Например, вся семья сидит за столом, ужинает, - тишина и покой царят, - а он вдруг как завоет дурным голосом на всю квартиру:

- Проснись и пой, проснись и пой!..

Мама с Олесей в ужасе переглядываются. А он, заметив это, заливается каким-то действительно идиотским смехом. Как ни печально, но ему всё это, похоже, казалось ужасно забавным…

Повзрослев, устроившись на работу и начав самостоятельно зарабатывать деньги, Олеся вообще с трудом переносила его выходки. Она мечтала лишь о том, чтобы побыстрее найти хоть какую-то возможность жить отдельно. Но это было пока нереально. Самое смешное заключалось в том, что её отец, несмотря на все свои выкрутасы, всегда желал, чтобы его считали умным и относились к нему соответственно с должным уважением. Но о каком уважении вообще могла идти речь?.. Олеся его и за человека-то давно уже не считала!..

Она не помнила, чтобы отец хоть когда-нибудь говорил спокойно и нормально. Обычно он только орал на всех, хотя его дикие вопли давно уже никого не пугали, - только раздражали. Мама, просто доведённая уже до крайности всем этим, лишь иногда просила его говорить потише, а не лаять, как собака. Но он всегда в ответ лишь смеялся и вопил ещё громче:

- Да на вас только и надо орать!..

Но самым удивительным было то, что этот человек, в жизни своей не прочитавший ни единой книги, не способный даже двух слов связать, абсолютно искренне считал себя очень умным, а жену и дочь – круглыми дурами, годными лишь на то, чтобы обслуживать его. Ему никогда не были доступны никакие человеческие чувства. Любовь, ненависть, гнев, обида, жалость, сочувствие, - всё это было для него лишь пустым звуком. Он сам на них попросту не был способен и не подозревал наличия подобных чувств в других людях.

Олеся ненавидела его всю свою сознательную жизнь. И он, надо признаться, приложил немало усилий для того, чтобы действительно заслужить такую ненависть. Единственный человек, по отношению к которому он, по всей видимости, испытывал нечто похожее в его ограниченном сознании на любовь, - это был Саша. Но подросший мальчик всё больше тянулся к матери и тоже не слишком любил отца. Что давало тому совершенно безосновательный повод заявлять, что это Олеся с мамой нарочно настраивают Сашу против него. Но при этом он даже и не пытался приложить ни малейших усилий для того, чтобы хотя бы сыну доказать, какой он на самом деле хороший. Поэтому последние годы и жена, и дети искренне считали его полным идиотом, поскольку он вёл себя соответственно и вполне заслужил такое отношение. А он, видимо, прекрасно понимая это, постоянно открытым текстом посылал их всех троих, - и Сашу, в том числе, - на три буквы, по поводу и без повода, и заявлял, что это они, дураки и дебилы, просто не понимают его, такого умного, благородного и порядочного.

Насколько Олеся себя помнила, - а помнила она себя лет с двух, - она всегда относилась к своему отцу именно так. Она даже «папой» его никогда не называла; просто выговорить не могла этого слова. Хотя в детстве она очень боялась подобных чувств, считала себя плохой и виноватой и чуть ли не ежедневно пыталась всё это изменить. Олеся старалась «исправиться», чтобы понравиться папе, стремилась заменить ему сына, потому что всегда чувствовала, что дочь ему попросту не нужна. Одно время она даже радостно бросалась к нему на шею, когда он приходил с работы, но это лишь приводило его в недоумение и, разумеется, нисколько не помогало. И, в результате всего этого, с возрастом все положительные чувства, если таковые когда-то и были, попросту умерли, и в Олесиной душе остались только лишь ненависть и пустота…

Мама рассказывала ей, что даже в самом раннем детстве, когда Олесе было всего годика два или три, она пыталась объяснить дочери, что папа хороший, что он любит их, просто по-своему, но Олеся, похоже, даже тогда уже слишком умная для своего нежного возраста, упрямо повторяла: «Нет! Он плохой!» Устами младенца глаголет истина… Всё это было очень грустно, разумеется, но смысл всего этого в том, что невозможно даже маленького ребёнка подговорить, настроить против кого бы то ни было, или же, наоборот, нельзя внушить ему, что данный человек хороший, если тот сам не делает ровным счётом ничего, чтобы подтвердить эти слова.

Олеся настолько сильно ненавидела своего отца, что мысленно давно уже поклялась себе: когда у неё будет свой дом, она его близко к нему не подпустит.

Она выросла сиротой при живом родителе. И, как ни грустно было это осознавать, но она уже много лет жила с безумной грешной мыслью о том, что лучше бы у неё вообще никогда не было отца. Она представляла, как чудесно жилось бы им троим без него, и ей просто хотелось умереть, чтобы никогда больше не видеть его ненавистную рожу…

Но, увы, жизнь часто складывается совсем не так, как мы хотели бы…

* * *

После возвращения из «Лесного» жизнь быстро вошла в свою колею. Как ни здорово было отдыхать, но пришло время снова начать работать. И пока, вроде бы, всё шло относительно неплохо. Олеся уже почти полностью освоилась и понемногу начинала чувствовать себя опытным корреспондентом. В общем, всё хорошо, что хорошо кончается… А это было ещё только самое начало…

В один из первых же рабочих дней Олесе снова пришлось встретиться с Виктором. Она готовила очень сложную статью на производственную тему, и ей необходимы были кое-какие пояснения, вот мама и попросила его в очередной раз помочь. На встречу с ним Олеся отправилась с удовольствием, так как всё ещё не теряла надежды когда-нибудь произвести на него впечатление. Впрочем, она давно уже поняла одну вещь: даже если ей это когда-нибудь и удастся, вряд ли она узнает об этом. Виктор, без сомнения, относился к числу людей, умеющих держать себя в руках и скрывать свои истинные чувства…

Олеся всегда полагала, что этот мир устроен очень глупо. И почему-то люди, которые могли бы ей понравиться, всегда были отделены от неё какими-то преградами…

Впрочем, в настоящее время Олеся крайне редко задумывалась о том, что могло бы быть. Её работа по-настоящему очень много значила для неё. Если бы она занималась чем-нибудь другим, она, наверное, давно уже сошла бы с ума. А сейчас у неё просто не было времени на то, чтобы страдать от одиночества и размышлять о своей печальной участи. Бывали времена, когда она даже чувствовала себя полностью счастливой. Но, что греха таить, даже в такие моменты она всегда ощущала тихую, ненавязчивую, едва заметную боль, которая, вроде бы, не особенно тревожила её, но, в то же время, не давала свободно вздохнуть полной грудью. В буквальном смысле слова, складывалось впечатление, будто ноет старая, давно уже зажившая рана. Но ей всё ещё было больно…

С момента Олесиного возвращения из отпуска все в редакции ещё более усиленно начали сватать её за Георга. И никому, видимо, не приходило в голову, что он для неё ровным счётом ничего не значил. Если уж на то пошло, то в этом плане Олесю гораздо больше привлекал Родионов. А вот красавчик Гера был ей совершенно безразличен…

Временами Олесе даже казалось, что у неё в душе самый настоящий ад. Только вот кого всё это интересовало?..

Однажды Родионов в разговоре с Олесей назвал её очаровательным ребёнком. И, похоже, он был прав. В последнее время ей действительно удавалось очаровывать всех, с кем она имела дело. И это составляло такой резкий контраст между её нынешней жизнью и тем, как она жила ещё буквально несколько месяцев назад, что она до сих пор не могла поверить в свою удачу и всё время ждала каких-то неприятностей.

А когда их ждёшь, они, рано или поздно, обязательно приходят…

Да, что греха таить, Олеся так ещё и не обрела полной уверенности в себе, но даже она сама ощущала, что стала совсем другой, иной, нежели всего полгода назад. Ярлык закомплексованной, никем не понятой девочки всё ещё висел на ней, но у неё было такое чувство, словно он начинает понемногу отрываться. Олесю переполняло странное ощущение, будто она учится летать. Она пока ещё не умела этого делать, - но, в то же время, она уже перестала быть неоперившимся птенцом, боящимся вывалиться из гнезда. И она была твёрдо уверена, что сможет взлететь. Обязательно сможет!..

Олеся твёрдо верила в то, что сумеет многого добиться в этой жизни, и никому не удастся остановить её!

А пока она действительно желала оставаться очаровательным ребёнком. И у неё это, кажется, неплохо получалось. Она расправляла крылья и собиралась взлететь…

Так высоко, как другим и не снилось…

* * *

Олесин день рождения прошёл под девизом: «Жизнь прекрасна. Жить хорошо. А хорошо жить – ещё лучше!»

Пожалуй, это действительно получился один из лучших дней рождения в её жизни. По крайней мере, самый забавный. И даже вечером, когда всё уже давно закончилось, она не в силах была убрать счастливую улыбку со своих губ. Ей действительно было очень хорошо. Так хорошо, как бывает очень редко.

Идти на работу в тот день Олеся боялась просто смертельно. О том, что у неё день рождения, разумеется, все знали, и необходимо было хоть как-то отметить это знаменательное событие в кругу сослуживцев. Но Олеся просто не представляла себе, как будет это делать. С утра ей было так паршиво, что уж чуть ли не умереть хотелось. Но всё действительно обошлось, несмотря на её многочисленные опасения. Её все дружно поздравили, подарили подарок и большой букет цветов. И Олеся почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Ей казалось, что она просто купается во всеобщей любви и обожании…

Захмелевший Родионов говорил тосты и вдрызг её захвалил, - до такой степени, что Олесе даже стало немного не по себе, потому что она побоялась, что все окружающие догадаются о его чувствах, которые обычно в трезвом состоянии он, хоть и не слишком удачно, но всё же скрывал. Олесе было очень хорошо. Всегда приятно слышать о том, как удачно ты вписалась в коллектив, в котором давно уже ждали такую яркую и талантливую личность, как ты, которую, вне всякого сомнения, ожидает грандиозное будущее… Любому человеку приятно, когда о нём говорят столько хорошего, - а уж тем более, это было как живительный бальзам на рану для такой самовлюблённой кокетки, как Олеся…

Но самое смешное – и даже необычное – заключалось в том, как повёл себя в этот день Георг. Дело в том, что на первом этаже, где располагалась редакция газеты, женский туалет был закрыт на ремонт. А Олесе нужно было срочно набрать воды в чайник и самовар. И она, шутки ради, попросила Георга принести воды. Ну, а кого же ей было ещё об этом просить, - не Родионова же!.. Ведь мужской-то туалет на их этаже был открыт!..

Но очень странный, если не сказать больше, молодой человек довольно сухо ответил, что ему не донести и то, и другое одному. Тогда кто-то из их общих коллег предложил Олесе подержать, например, чайник, пока он наливает воду в самовар, а потом поменяться. Это была разумная идея, и Олеся с радостью ухватилась за неё. Но у Георга, очевидно, голова работала каким-то иным, - весьма причудливым, надо заметить, - образом, и он заявил, что лучше сходит вместе с Олесей на второй этаж, где женский туалет работал, и сам поможет ей.

Признаться честно, от любой попытки общения с Георгом у Олеси всегда возникало крайне неприятное ощущение, будто она вляпалась в дерьмо, и теперь её преследует назойливый запах… Он был настолько чопорный, неприятный, холодный, - до отвращения, до мурашек по коже… Но она вынуждена была пожать плечами и согласиться. Ведь выбора-то у неё, как такового, попросту не было.

Они вместе поднялись на второй этаж, - придурковатому молодому человеку почему-то это показалось более оригинальным. Олеся налила в туалете маленький чайник и отдала ему. Всё это сопровождалось рассуждениями Георга на тему того, чтобы Олеся не обольщалась на свой счёт, - он помогает ей только в честь её дня рождения. Не обращая особого внимания на лепет своего мерзкого спутника, Олеся налила тяжеленный самовар, с трудом дотащила его до дверей и предложила Георгу поменяться. Но он взял самовар у неё из рук и мужественно потащил вниз и то, и другое. Правда, со свойственным ему весьма неприятным юмором тут же предупредил, что на нечто подобное она может рассчитывать только раз в году…

А Олеся, признаться честно, вообще ни на что давно уже не рассчитывала. Георг был напрочь лишён малейшей доли обаяния, и поэтому мог вызвать у неё лишь презрение и отвращение. Про себя она давно уже нарекла его «Герашкой» и называла только так, а не иначе.

После того, как небольшой банкет был завершён, Георг снова отправился вместе с Олесей на второй этаж мыть посуду, а потом понёс её обратно в кабинет. Олеся была просто поражена его рыцарским поступком, - ведь на этот раз она его даже ни о чём не просила. Правда, было бы гораздо лучше, если бы он хоть на минуту замолчал, потому что, когда он открывал рот и начинал изрекать свои женоненавистнические перлы, Олесе хотелось просто отобрать у него посуду и без лишних церемоний послать его на три буквы.

Олеся поставила подаренные ей цветы в большую банку с водой и пошутила, - как бы между делом, - что ей не дотащить будет до дома такой большой букет. Но коллеги, - как ей показалось, тоже в шутку, - сказали, что Георг ей поможет.

Наконец, Олеся убрала всё со стола. Осталось только отнести пепельницу в кабинет Родионова, откуда её в своё время и прихватили. Редактор зашёл следом за ней, прикрыл дверь и снова начал её поздравлять. Потом вдруг обнял и неловко попытался поцеловать в щёку. Олеся попробовала увернуться, в результате чего получила поцелуй ещё и в другую щёку. Ситуация получилась, надо заметить, нелепая и, к тому же, весьма щекотливая. Олеся довольно смутно представляла, как следует вести себя со слишком пылкими мужчинами, пытающимися её обнять. Но, когда мужчина при этом уверяет, что обнимает её чисто по-отечески, а она-то прекрасно видит, что на уме у него совершенно другое, - то как вообще прикажете вести себя в таком случае?.. Он едва сдерживал свои чувства; его даже трясло всего, а Олесе подобная ситуация казалась одновременно и ужасно смешной, и жутко возбуждающей.

Наконец, Родионов выпустил её из своих «отеческих» объятий, достал маленькую коробочку с чернильной ручкой и протянул ей. Олеся попыталась открыть её с одной стороны, потом с другой, но ей никак это не удавалось, потому что она слишком переволновалась за это утро, и у неё слегка дрожали руки. Тогда Родионов, взяв коробочку, но одновременно не выпуская при этом и Олесиных рук, открыл её, что оказалось на самом деле очень просто. И снова «отечески» обнял её, воспользовавшись этим секундным замешательством, но Олеся тут же поспешно выскользнула из его кабинета.

Как ни странно, он тоже вышел следом за ней. Несколько мгновений он просто стоял на пороге своего кабинета и смотрел, как Олеся открывает ручку, пытаясь понять, куда следует заливать чернила. Потом подошёл к ней и, снова одновременно поддерживая её руки, помог ей разобраться.

Уходить домой раньше времени Олеся в тот день не собиралась, хотела дождаться маму. Но десять минут спустя Родионов снова пригласил её в свой кабинет и сказал, что на сегодня она может быть свободна. И снова попытался обнять её, но Олеся со смехом выскочила из его кабинета, отметив про себя, что спиртное на него, явно, не слишком хорошо действует. Хотя она не стала бы утверждать, что ей это не понравилось. Скорее, наоборот…

И, поскольку сам начальник отпустил её домой, ждать маму теперь не имело особого смысла. Поэтому Олеся быстро собрала свою сумку и протянула руку, чтобы взять цветы… И увидела, что Георг уже стоит в дверях и держит её огромный букет.

- Ну, что, идём?.. – спросил он.

Вот так и получилось, что презирающий всех женщин Гера поехал провожать Олесю домой и всю дорогу в транспорте очень осторожно пытался её обнять, видимо, совершенно искренне полагая, что она, по своей наивности, не замечает этого. Но Олеся замечала всё. И ей просто было очень смешно видеть его нелепые ужимки. Потому что это действительно довольно забавно: почти девятнадцать лет прожить на белом свете гадким утёнком, а потом вдруг осознать, что при желании ты можешь делать с мужчинами всё, что хочешь…

Уже подъезжая к Олесиной остановке, Георг очень серьёзно спросил её, где здесь поблизости есть рынок. Таковой имелся как раз неподалёку от Олесиного дома. Георг настоял на том, чтобы они зашли на него. Олеся, признаться честно, была против, - для этого нужно было выйти на остановку раньше и потом, с цветами и покупками, которые он, по всей видимости, собирался сделать, переться пешком. Но Георг настоял, сказав, что ему очень нужно – именно сейчас – "купить яички". Олесю это слегка прибесило, - она полагала, что свои проблемы он мог бы решить и позже, - но она не стала артачиться, желая побыстрее закончить весь этот странный и непонятный ритуал и вернуться домой.

Они прошлись по рынку. Георг купил десяток яиц. Честно говоря, Олеся чувствовала себя довольно глупо, разгуливая по базару с совершенно посторонним молодым человеком, выглядевшим, к тому же, на её придирчивый взгляд, не слишком привлекательно в своей теплой куртке совершенно не по сезону и кепке, - чтобы не застудить голову. Уже позже, много месяцев спустя, Олеся узнала, что это был тонкий психологический приём, использованный, как выяснилось, психологом Георгом для того, чтобы она «почувствовала себя взрослой». На языке психологии это называется: «Я хожу с кавалером по рынку. Я делаю с кавалером покупки». На его опытный профессиональный взгляд, это должно было перевести его спутницу из разряда маленьких девочек в категорию взрослых женщин, а заодно и убедить в серьёзности его собственных намерений.

Ничего этого Олеся тогда, к сожалению, не ощутила и никак не могла понять, какого чёрта он заставил её таскаться по базару вместе с ним и выбирать ему яйца. Ни взрослой, ни гордой обществом такого серьёзного, - правда, довольно нелепого на самом деле, - кавалера Олеся не ощутила, - скорее, круглой дурой, которой не терпелось избавиться от своего ещё более придурковатого попутчика. Видимо, этот психологический приём был слишком тонок для такой необразованной и неотёсанной особы, как она… А вот самому Георгу, как не без оснований полагала Олеся, требовалась квалифицированная помощь, - и не психолога, а психиатра… Олеся считала так тогда и не изменила своего мнения даже спустя годы, несмотря на всё то, что произошло в дальнейшем между ними.

Георг даже разорился на мороженое для Олеси. Правда, и при этом он по десять раз за минуту повторял, чтобы она особенно не обольщалась на его счёт, и он делает это лишь в честь её дня рождения, - но кого он пытался всем этим обмануть?.. Если он и был в состоянии обвести кого-нибудь вокруг пальца, - то только не Олесю. Она видела его насквозь. Единственное, чего он добился своими выходками, это только того, что Олеся с трудом сдерживалась, чтобы не запустить этим чёртовым мороженые прямо в его мерзкую вечно чем-то не довольную физиономию…

Признаться честно, она просто предпочла бы, чтобы её сопровождающий хотя бы на минутку заткнулся и чуток помолчал. Глядишь, за умного сошёл бы… Потому что всё то, что он говорил, было настолько глупо и мерзко, что Олесю просто передёргивало время от времени, потому что она находила в его словах немало обидного лично для себя. Судя по его словам, все женщины только и мечтают окольцевать его, - и Олеся, разумеется, не была исключением в этом вопросе, - но они все напрасно преследуют подобную цель, потому что привлечь его внимание не удастся никому… А Олеся смотрела на него и думала о том, что вряд ли могла бы найтись во всём мире такая дура, которая захотела бы быть с этим недоделанным недочеловеком…

Но ведь это же был всего лишь Герашка, - утешала она себя. А стало быть, не стоит воспринимать всерьёз этого занудного недоумка и обижаться на него…

Этот день стал поворотным в Олесиной жизни. Он просто разделил её на две части. О том, что было «до», она долгое время боялась даже вспоминать. Ей казалось, что до этого дня она и не жила вовсе.

К сожалению, именно там, «до», помимо печального детства и грустного одинокого отрочества, остались все её надежды и стремления, все её мечты и амбиции. Работа, учёба, карьера, - всё это тоже, к несчастью, было «до». После… После началась совсем другая жизнь. Реальная. Настоящая. Со взлётами и падениями, с надеждами и разочарованиями. И, несмотря на то, что она оказалась далеко не такой сказочной, как в детских розовых мечтах, Олеся тогда ни за что не согласилась бы променять её на ту, которая была «до»…

Потребуется ещё немало времени на то, чтобы она осознала свою ошибку и пожалела о принятом когда-то неверном решении, исковеркавшем всю её дальнейшую жизнь.

Но будет уже слишком поздно. И ничего изменить будет уже просто невозможно.

https://rutube.ru/video/28ed8a54bd00f0d9f113d20db5e028b9/