Молитвы. Миниатюра

Слова — молитва... быть в корне свободным

Преломляя душу сквозь призму любви

То часть нашей жизни… общей природы

Нас равно касается отблеск зари

И вся горечь заката…




Она читала молитву. По наитию, не используя шаблонов или подслушанных где-то фраз. Всё, что ей требовалось, — это вдохновение, вера в волшебство и память.
Не так уж и много, если учесть, как долго душа её ткала свой узор. Вот и в этот раз на полотнах их разумов проступал почти зеркальный рисунок. Тот требовалось закончить — чтобы отпустить тяжесть или чтобы тяжесть сама их освободила.

***

Деревья уже укрывали площадку жиденькими кронами, и лес всё чаще навещала тень. Участок возле дома то и дело покрывался неровными квадратиками, где белые клеточки постепенно заменялись зелёными. Фигурами же для этой импровизированной шахматной доски служили щеточки папоротника и их же раскрытые впоследствии зонтики.

Это время казалось Сонам некой паузой. И та, согласно её предчувствию, предваряла прежде неведомое оглушительное счастье.

Её не покидало ощущение перехода, а во время переходов чего только не случается.
Солнце за день растапливало все ледышки до единой, но морозная ночь наращивала новые. Перед тем, как окончательно скинуть зимнюю броню, природа проходила множество циклов. Очищение следовало за очищением, и ясные солнечные дни сменялись замораживающими время ночами.
В такие ночи Сонам казалось, что время проворачивает свои жернова вспять, и всё возвращается на исходную позицию.

Но сдвиг всё же был. В одно из утр девушка ясно расслышала капель, в другое заметила клин возвращающихся домой птиц. А затем появилось и сладкое предчувствие обновления.
Руна Иса, что стояла у неё перед глазами, постепенно расслаивалась, превращаясь в трезубец Альгиз.
Девушка молилась о том, чтобы время потекло легче и свободнее.

И вот, метельные фитили истончились, дотаял снежный воск. А там, где прежде была утрамбованная площадка под зимние пикники друзей, образовалась клумба с первоцветами. Которые Сонам, не желая навредить новорождённой красоте, старательно обходила.

Зато она смело обнимала берёзу у калитки. Дерево отвечало на её ласку едва заметным покачиванием, но девушка ощущала много больше. Чувствовала усталость дерева от длительных заморозков, но вместе с тем и предвосхищение тепла.
Оттепель из разряда временного явления наконец переходила в сладкую обыденность. Дверь за зимой была закрыта, и теперь на природной кухне хозяйничали двое. Весна и Лето, делясь друг с другом рецептами, попутно наводили порядок во всех природных шкафах.

Не обходили они стороной и человеческие души.
Задумчивость девушки рассеивалась первыми солнечными лучами. Пастельные тона сменялись более яркими, и всполохи огня всё чаще прорывались сквозь замёрзшую сердечную почву. Сердце обладало даром согревать всё, что находилось в непосредственной близости. И если пламя выходило за границы собственного эфирного поля, то она неизменно делилась с Родионом.

Сонам обнимала его со спины, напоминая о том, что любит. Девушка знала, что порой очень сложно довериться собственным чувствам. И таким образом подтверждала, что ему это вовсе не кажется. Она проживает всё то же самое, и за всем происходящим стоит не плод пустой мечтательности, а нечто подлинное, волшебное.
Друзья обладали почти идентичными тенями, и кому, как не ей, было знать, насколько сложно довериться.

Девушка тоже боялась раствориться в этом неизвестном «нечто», потерять свою независимость, потому порой и перекрывала поток любви. Эта пробка страха, что его запечатывала, состояла из отмерших клеток веры в лучшее и была последствием всех её горьких опытов, как личностных, так и душевных.

Потому её род, друзья из высших миров и даже душа Родиона помогали.

Но всё это были естественные для уходящего времени года приступы слабости. Например, когда она становилась спиной к окну напротив зеркала. И, засмотревшись на образ зимы за стеклом, вдруг на мгновение теряла себя из виду. Однако вскоре сумеречный морок проходил, и Сонам снова уверенно улыбалась своему отражению.

Теперь же наступали иные времена, когда оба могли наслаждаться этой мистической связью без страха.
И шаг назад, что делает весенняя природа перед рывком, у них точно не должен был превратиться в десять. Не оставалось ни запретных тем, ни сожалений, ни ощущения чего-то невозможного.
Всё давно было уравновешено и списано, как совместный древний долг.
Каждый был призван охранять общее уютное волшебство от досужих мнений и чужих проекций.
Как-то по-своему — будь то с земной стороны или со стороны эфира.
Молиться своими словами.

Сонам удивилась, как стремительно истлели белые бинты, что ещё совсем недавно прикрывали земные ожоги. Лёд порой способен обжигать сильнее огня, и тогда именно последнему приходится всё исправлять.

Солнце постаралось на славу. На перепутье двух сезонов взяло аскезу показываться на небе каждый день, и этому своему обычаю ничуть не изменяло.
Каждое утро друзья брались за руки и, точно счастливые подростки, отправлялись на прогулку. Выбирая направление, они руководствовались только своими ощущениями и старались держаться солнечной стороны.
Оба слишком долго были лишены солнечной милости, но не потому, что были не достойны оказаться согретыми светилом, а потому что проходили экзамен.

На них действовало родовое заклятье, лишившее на время обоих радости. Этот опыт был прописан в их душевном коде, что во время встречи активировался для исцеления.

Точно так же и природа вынуждена впускать в свои угодья зиму на определённый срок, чтобы впоследствии переродиться. Так что даже метельная буря, заставшая друзей на разных берегах, являлась для них тем же исцелением.

Но гул ледяных завихрений сменился чудесными тихими напевами, и под аккомпанемент птиц Сонам читала уже совсем другие молитвы. Благодарственные.

Стоя у березы, она всматривалась то в позеленевший лабиринт леса, то оборачивалась на дом. Ей нравилось это творение. Там ощущалось столько родного из прошлого, уже очищенного от налёта драмы и всякой искусственности. Двое снова прошли врата между сезонами. Причитая… но чаще молясь.
Сейчас их ждал отдых. То отложенное на года счастье.