Водяной и прохудившийся сапог

Я кряхтел, как старая коряга, пытаясь натянуть на ногу
прохудившийся сапог. Резина, будь она неладна, совсем иссохла,
потрескалась, словно пересохшая тина на июльском солнце.
В подошве зияла дыра, через которую в мой уютный подводный
быт постоянно просачивался ил и мелкий песок.

— Тьфу ты, напасть! — проворчал я, с силой дёрнув за голенище.
— Опять бракоделы, что ли, шили? Или Леший на распродаже подсунул?
Никакого качества нынче не стало, всё на честном слове держится,
да на соплях болотных. Раньше сапог — это вещь! Десять веков носишь,
и хоть бы хны. А тут — сезон не отходил, а уже пятка сверкает.

С досадой отшвырнул сапог в сторону и задумался о своей
жизни.

Я Водяной. Живу у заброшенной речной мельницы, возле колеса её.
На дне реки у мня имеется свой дворец.
Там хранятся дивные сокровища — сияющие жемчужины,
груды серебра и золота. Только вот зачем мне эти сокровища, не знаю.

Сам-то я уже в возрасте. Не то чтобы совсем старый, но борода уже тиной
порядочно заросла, да и пузо вырастил знатное. Живу одиноко.
По вечерам слушаю лягушечьи концерты. Да раков успокаиваю,
которые азартно играют в шашки камешками речными. Любуюсь русалками.
Те весело смеются, зазывая заблудившихся путников. Ох и бестолочи они, путники эти самые.

На что ведутся? На русалочью красоту?
Да, красота у них опасная.
Вот помню себя молодого. Как-то встретил у мельницы я русалку нежную, молодую...
Ох и история была...
Вот сейчас починю сапог и расскажу.

— Чего ворчишь, старый карась? — раздался над головой сухой,
скрипучий голос.

Я поднял глаза. На краю у самого колеса, свесив костлявые ноги
в воду, сидела Яга. Она выглядела как всегда: нос крючком, платок
набекрень, а в руках — видавшая виды сумка с инструментами, она всегда при ней.

— Да вот, — я кивнул на сапог, — резина нынче пошла — одно название.
Никакой прочности, никакой души. Только и умеют, что штамповать мусор.

Яга спрыгнула вниз, легко, как сухой лист, и приземлилась рядом.
Осмотрела мой сапог, потом выудила из сумки тюбик "Момента",
понюхала его и поморщилась.

— Нынче всё такое, Водяной. Мир стал хлипким, бумажным. Люди разучились делать на века, всё спешат, всё впопыхах.

Она присела рядом, и мы, два древних существа, чьи имена когда-то внушали
трепет, принялись за самую обыденную, самую человеческую работу.
Яга ловко орудовала наждачкой, зачищая края разрыва, а я придерживал
сапог, стараясь не заляпать тиной её сухие пальцы.

Это было странное зрелище: у реки, на дне которой сияли жемчуга и золото,
а мы занимались починкой обуви. И обсуждали не судьбы мира и не
магические заклинания, а то, как плохо нынче вулканизируют резину и почему клей не берёт её.

— Прижми вот тут, — командовала Яга, и я послушно давил на заплатку
своими грубыми пальцами. — Сильнее, старый! Ты же Водяной,
а не слабак какой-то!

Дальше мы работали молча, и в этой тишине было что-то удивительно тёплое.
Вот она метафора нашей жизни: мы — хранители древних тайн, а сидим и латаем дыры в старой резине. Яга
аккуратно наносила слой клея, движения её были точными, как у хирурга.
В глазах, подернутых дымкой веков, я видел ту же усталость от
"одноразового" мира, что и в своих.

— Готово, — сказала она, откладывая тюбик. — Подержи еще минуту.

Я смотрел на её руки — узловатые, как корни старой ивы, и думал о
том, что вот эта простота — починить сапог, выпить чаю с травами,
поворчать на качество жизни — и есть настоящая магия. Куда там золоту и жемчугам.

— Спасибо, Яга, — буркнул я, когда клей схватился. — С меня
причитается.

— Будет тебе! Свои, сочтёмся, — усмехнулась она, поднимаясь. — А теперь
надевай. И не ворчи. В конце концов, даже у Водяного должны быть
сухие ноги, чтобы было в чём за русалками бегать.

Она подмигнула мне и растворилась в вечерних сумерках, оставив
после себя лишь лёгкий запах трав разных. А я сидел, натягивал починенный
сапог и чувствовал себя удивительно спокойным. Сапог сидел как влитой.

— Ну, — сказал я сам себе, поглаживая заросшую тиной бороду, —
теперь можно и историю рассказать.
Про ту русалку нежную, что когда-то встретил у мельницы, — историю,
что в памяти моей всплывает, словно тихий плеск воды на рассвете.

Было это в те времена, когда я был моложе, и борода моя была ещё
свежа, а пузо — не таким внушительным. Вечер опускался на речные
берега, и я, как обычно, сидел у колеса мельницы, слушая плеск воды
и шёпот ветра. Вдруг из глубины появилась она — русалка с глазами
цвета небесного и волосами роскошными да длинными.
Её смех был лёгок и звонок, как капли дождя на листьях.

Она подплыла ко мне, и я почувствовал, как сердце моё, обычно
спокойное, забилось быстрее. Мы говорили долго — о течении рек,
о звёздах, отражающихся в воде, о том, как прекрасен и жесток
может быть мир. В её голосе таилась грусть, словно она знала,
что наша встреча — лишь миг во времени.

Тогда я был молод и полон надежд и мечтаний, думал, что смогу удержать
эту красоту рядом, как жемчужину в руках. Но русалки — существа
ветра и воды, они не принадлежат земле и не могут быть пленены.
Она исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя
лишь лёгкий аромат лотоса и тихое эхо своего смеха.

С тех пор прошло много лет, и я научился принимать одиночество,
как часть своей природы. Но иногда, когда вечер опускается на
мельницу, и лягушки начинают свой концерт, я вспоминаю ту нежную
русалку и понимаю: красота — это не то, что можно удержать,
а то, что нужно отпустить, чтобы она продолжала жить в памяти
и сердце.

Вот так и живу — среди своих сокровищ, среди тишины и плеска
воды, с починенным сапогом на ноге и историей в душе. И пусть
мир меняется, а резина трескается — главное, чтобы в сердце
оставалась искра той самой нежности и красоты, что однажды встретилась мне.