Счетчик

     Осенний холодный рассвет. Поднималось солнце из-за острых макушек сосен, цеплялось за них, горело розовыми, оранжевыми цветами на верхушках, падало на замерзшую землю и лежало там, пригревая ее как могло. На лужах тонкая корка льда отражала свет, грязные края которой казались золотыми. По крышам домов скользил дым печных труб, трогал крыши и катился куда-то далеко. В воздухе изредка пробегал короткий лай собаки, скрип калитки. Наступал день.
На окраине деревни стояла одинокая изба со двором, обнесенным вкруговую навесом, зеленым забором и серыми жердями сеновала, над которым возвышалась серо-желтая копна. В окрашенном облупившейся зеленой краской чулане, где, очевидно, был вход в избу, послышался скрип и глухие шаги, захлопнулась мягко деревянная дверь. Во двор вышел человек. Солнце осветило его утепленные галоши с меховыми краями, черные толстые штаны, прокатился луч света по изгибам фуфайки, зацепился за мягкие круглые черты лица, отразился в карих глазах и увяз в шерстяной шапке.

— Ты смотри, прихватило! — сказал он, смотря на ведро с водой, покрытой коркой льда, стоящее возле крыльца.

     Человек этот был не молод и не стар, возраста, когда сложно сказать, сколько лет прожито, потому что жизнь к этому времени еще не успела оставить на лице слишком глубокие отметины, но и не прошла бесследно. Одни лишь глаза выдавали, что он уже не молод. Круглые мягкие черты лица, тем не менее, были щедро одарены ветрами, солнцем и морозами — это угадывалось в редких морщинах и начинающей грубеть коже.
Он взял ведро голыми руками. Холодная сталь прижгла руку, но через секунду подобрела и смиренно легла в складки ладони. Человек двинулся в сторону навеса, в руке покачивалось ведро, в котором хрустнула корка льда, и теперь его острые кусочки плавали на воде, которая убаюкивала их, словно своих детей. Под навесом щелчком поднялся железный крючок входа в загон, со скрипом открылась дверь, за которой в замерзшей жиже стояло старое корыто — ржавое, мятое, но, тем не менее, целое. В него с шумом полилась вода, заполняя дно, а на поверхности тонким слоем разлегся еще оранжевый свет восхода.
Отворил дверь сарая, из которой вальяжной походкой вышла корова Малышка. Черно-белая, с величественными рогами, она с достоинством несла свой вес и дряблое вымя. Не теряя ни минуты, Малышка принялась за воду — с каждым глотком воды в корыте становилось меньше. Человек быстрым шагом ринулся в чулан, откуда тут же появился с новой порцией питья.

— Как хлебает! Малышка! Не подавись!

А Малышка тем временем, не обращая внимания, жадно хлебала воду. Корыто обсохло, и Малышка сама не спеша побрела к воротам. Перед ними развернулась улица, на противоположной стороне которой строем стояли пестрые дома, аккуратно огороженные зелено-белыми штакетниками.

— Эй, Рафис! Хаумыhыгыз! — крикнула соседка из дома напротив. Даже ее корова обратила внимание на него, но быстро потеряла интерес.

— Хаумыhыгыз, апай, — ответил Рафис и уставился в конец улицы в ожидании пастуха.
«Чего выгоняем? — думалось ему. — Заморозки, уже травы и нет поди, сейчас полыни объестся — молоко потом хоть выбрасывай».

С другого конца улицы послышалось мычание и топот копыт.

— Ты смотри! Обманул! Каждый раз по новой дороге гонит!

Показались неспешные коровы, погоняемые пастухом. В его руках болтался кнут, камуфляжный костюм был с позолотой, отражал на зелено-коричневой ткани лучи восходящего солнца.

— Салам, Рафис агай!
— Салам, анакась!

     Малышка не стала ждать окончания короткого приветствия и начала движение, чтобы присоединиться к неспешному табуну. Да и Рафис, видя самостоятельность Малышки, не стал сегодня провожать ее до конца — зашел во двор и закрыл ворота.
В чулане тем временем уже пыхтел самовар, пуская белый парок. Рафис поднял его за латунные ручки, занес в избу, поставил на заранее подготовленную подставку. Достал расписные пиалы, вытащил мешок с печеньем, включил телевизор, нажал затертую первую кнопку. И принялся не спеша пить бежевый чай с молоком.
На улице послышалось лязганье ворот, пауза, скрип двери чулана, пара глухих шагов, звук глухой входной двери. Рафис, еще услышав звук ворот, потянулся за чашкой, поставил под самовар, открыл тугой краник, из которого, испуская пар, полился серебряный живой кипяток.

— Салам!
— Салам! Заходи, чай выпей!

Из соседней комнаты, которую по обычаю назвали бы кухней, послышались шорохи одежды, легкое кряхтение. Наконец в дверях показалась низкая широкая фигура, одетая в военные штаны, которым был уже, наверное, не один десяток лет — узор и краска на них стерлись от частой стирки, отчего штаны стали бесцветными. А над ними гордо возвышался свитер Gussi, весь в затяжках, — свидетель ушедшей эпохи.

— Садись, Фергат, чай налил я уже.

     Фергат уселся на стул, на сиденье лежала плетеная из тряпок пестрая накидка, которая от времени уже начинала выцветать. Он взял двумя руками пиалу, немного ее приподнял, пригнул голову и сделал маленький глоток. Горячий чай с молоком покатился куда-то вниз, к животу, упал и расплескался по всему телу — даже лицо Фергата приобрело цвет и румяный оттенок. Он выпрямился, окинул взглядом комнату, словно был в ней впервые. На стенке под дерево, покрытой лаком, стояла хрустальная посуда, а за ней — фотография женщины, каждый раз оказывавшаяся на новом месте.

— Рафис, а ты это… Оформил счетчик-то? — Фергат показал куда-то вверх, в сторону окна, за которым виднелся столб электрической линии.
— Забыл, конечно!
Рафис задумался, его взгляд проскользил по стенке, на которой стоял телевизор, немного задержался на полке с хрусталем и вернулся на Фергата.
— А автобус, когда будет до города?
— Зачем автобус? В двенадцать, по-моему, приезжает.
— Да у меня машина это… Ну, генератор иштамай.
— А-а-а! У меня тоже! Второй стартер уже сгорел.
— Так вон возле ворот бендикс у меня новый лежит, посмотри там, уходить, когда будешь.
— А-а-а, рахмет, возьму.

Так они посидели за чаем минут пятнадцать, может, тридцать. Пар из чаши медленно поднимался к потолку, сотрясаемый басовитыми короткими фразами мужчин, замедляя время. Фергат уже какое-то время назад ушел, оставив за собой лязг ворот и глубокую озабоченность на лице Рафиса.

— Ладно, тьфу-тьфу-тьфу! — подумал Рафис, вспомнив, что сказал про генератор на машине.

     В его воображении рисовался городской поток машин, напоминающий горную реку. Он представлял, как потеряется в нем и его унесет куда-то в глубину бетонного лабиринта, откуда он уже никогда не вернется. Он сидел неподвижно, поджав под себя ноги в шерстяных белых носках, пока его не пробудила резким звуком реклама.

     Он встал, посмотрел на часы в стенке, стрелки на которых отсчитали 11:05, задержал взгляд на полке с хрусталем, где стояла фотография, и пошел собираться. Достал папку с документами, положил в сумку, отыскал на полке с полотенцами паспорт, в котором лежало немного денег, чуть подумал и засунул туда пару вареных яиц, завернутых в платок, которые собирался съесть за чаем, но забыл.

— Вроде всё!

     Рафис достал вещи с полки: джинсы, какую-то кофту. Сел на диван, стянул носки и стал переодеваться. Часы на стене методично роняли щелчки секундной стрелки на пол, которые падали, разбивались о доски и осколками летели в лицо Рафису. Надев под кофту рубашку и оценив чистоту джинсов, Рафис взглянул на часы — они замерли на отметке одиннадцать часов двадцать пять минут. Взглянул на полку с хрусталем и пошел обуваться. Надел туфли, охватил взглядом стены, потолок, — что-то прошептал про себя и вышел во двор. Повесил замок на дверь, ключ спрятал в щель между досок. Вышел со двора, закрыл уличный замок, ключ от которого положил в почтовый ящик. Вышел на дорогу, посмотрел на дом и пошел в сторону остановки, которая называлась «Остановка».

     Через минут двадцать он оказался в уютном антураже железной остановки, внутри которой валялись окурки, а ржавые скамейки отговаривали присесть. Послышался из-за леса стон мотора и мостов, вдали показался изящный силуэт автобуса ПАЗ.

     Рафис вошел в автобус, положил на мягкий капот 120 рублей, уселся на кожаное сиденье у окна. ПАЗ тронулся, а за окном в пыли удалялась деревня. Побежали деревья, сливаясь в коричнево-зеленое месиво. Кузов покачивался, убаюкивая пассажиров. Рафис думал о том, успеет ли вернуться до восьми, чтобы встретить Малышку, тревожился по поводу гуся Яшки, которому забыл налить воду, и о том, что надо бы и на ужин что-то приготовить. Ему представлялся горячий суп, пар от которого поднимался вверх, трогал потолок, разбивался об него и катился в сторону кухни. Глаза его моргали все медленнее, голова опускалась ниже — на него шапкой сел сон.

     Через два часа он проснулся от остановки. Вокруг него стояли люди: старые, молодые, с сумками, рюкзаками, натянутыми под собственным весом. И эта толпа разномастных, пестрых людей двигалась в щель открытых дверей старого автобуса, который, не ожидая такого напора, накренился на правую сторону, силясь не перевернуться.

     Рафис дождался, пока основная часть пассажиров покинет душный салон, и тоже вышел в узкую щель открытой двери. Его тут же окатил плотный шум дороги. В глаза его летела реклама банков, магазинов и бог знает чего еще, вокруг бежали люди, пищали светофоры — всё мигало, переливалось, гудело, моргало, стреляло суетой уму в голову. Его кто-то толкнул сзади, и он выкатился на остановку. Поток охватил его, зацепил за руки и понес куда-то. Он пытался сообразить, куда же его несет, но сознание путалось, сбивалось, мелькали спины, лица, сумки, по ушам его били шуршание машин, разговоры людей и писк светофоров.

     Ему удалось прибиться к краю тротуара, зацепиться за столб, чтобы перевести дух. Придя в себя, он сообразил, что ЗВКТС находился в одной остановке вверх по улице. И его утащило, словно щепку, в противоположную сторону.
Он вклинился в поток людей, зацепился взглядом за чью-то спину и пытался не потерять ее, но она ловко сновала между другими лицами, затылками — удержаться было трудно. Между тем толпа остановилась на светофоре, по головам прохожих гулял сквозняк проезжающих машин.

     Вперед скомандовал зеленым светом светофор, Рафиса подхватило напором и понесло вперед. Он сам не понял, как густая река людей вытолкнула его прямо к крыльцу заведения в серо-белых тонах с золотой табличкой ЗВКТС. Рафис выдохнул и вошел.
Он попал в царство белого кафеля, полированного металла, стеклянных перегородок и услужливых терминалов, на одном из которых Рафис нажимал по цветным квадратикам, а в ответ получил чек: «6ПР». Рафис прошел в зал, где стоял гул бумажной работы. Восемнадцать окон с операторами внутри, из которых работало четыре. Над каждым окном красными огнями горели цифры: 389КТ; 91РП; 7Л. Робот в громкоговоритель диктовал числа, буквы, номера окон. Спешно подходили люди, что-то говорили, доставали бумаги, показывали, убирали обратно, уходили, приходили, упаковывали бумажки, забирали другие. Обстановка завораживала, пока робот не скомандовал: «6ПР, окно двенадцать».

     Как в забытьи, по команде, словно обученная собака, он давал, убирал бумажки, подписывал здесь, диктовал код вот тут, доставал папку, убирал папку, показывал паспорт, прятал его обратно. Оператор казался ему осьминогом, то и дело сующим, забирающим бумажки, повторяющим команды: «форма 3», «форма 74», «паспорт 4С». Наконец ему выдали вожделенную бумагу, на которой красовалась печать. Которая означала, что он доказал: счетчик его, он висит на его столбе и он теперь имеет полное право платить до двадцатого числа каждого месяца за каждый киловатт электроэнергии, которую выработала река, на которой в другой, уже не существующей стране построили дамбу. Которая питала столбы и провода электрической линии, построенной тоже кем-то другим, на которой безжалостно отсчитывал киловатты счетчик.

     Рафис аккуратно сложил бумагу в папку, папку убрал в сумку и, сидя на скамейке, выдохнул. Он подумал: «Не зря деревня дорогой защищается, пусть и у нас дорога совсем в негодность придет, чтобы этот ЗВКТС до нас не добрался».
В сумке рука наткнулась на платок. Рафис не сразу понял, что это два яйца. Ему показалось, что они еще теплые, хотя, конечно, это было не так. Рафис упаковал сумку, встал со скамейки из нержавеющей стали. Уверенным шагом пошел к выходу, попрощался с охранником, открыл дверь.

     За дверью бежал пестрый, плотный поток. На вздохе он занырнул в него, и снова, как в калейдоскопе, понеслись спины, лица, затылки, чьи-то сумки, пиканье светофоров, ускорение, замедление, шум машин, реклама банка, реклама подгузников, реклама магазина унитазов «Родничок». Рафис уже знал, как бежит эта река, заранее приготовился выскочить из неё на остановке, но все равно его протащило на несколько метров дальше, чем он планировал выйти. Когда он выскочил из пестрой, густой человеческой реки, ему захотелось пригрозить ей кулаком, но он сдержался. Уже заметно сбавив ход, он направился к остановке.

     На остановке он увидел изящный ПАЗ с открытыми дверьми. Судя по тому, что уже почти никого не оставалось, люди заканчивали свою погрузку в недра кожаного коричневого салона. Он побежал. Застучали каблуки туфель, рубашка выскочила из-под кофты, а ее воротник предательски выгнулся и торчал как крыло самолета. Рафис бежал, ПАЗ, казалось, отдалялся. Он уже представлял, как пыхнет сизый дым, и машина тронется с места, и как он будет ночевать на остановке, медленно очищая скорлупу с яиц. И сам не заметил, как вскочил на ступеньку, за которой закрылась дверь и прижала его сумку.

— Э-э-й, чё там! — грозно крикнул усатый водитель в кофте GUSSI. Рафис втянул сумку в салон. Он выдохнул, по лицу его растеклась улыбка.
Следующие два часа прошли в легком покачивании у дверей автобуса. Уже не было широких мазков смазанных деревьев, Рафис пытался выхватывать лица людей, ехавших в автобусе — они были румяные, довольные. Некоторые что-то шептали друг другу на ушко, изредка поглядывая на свои тяжелые сумки. Постепенно, с каждой остановкой, автобус пустел. Рафис выходил на каждой, и везде его встречала остановка с названием «Остановка». Он выпускал людей, которые исчезали на улицах своих деревень. Солнце уже едва выглядывало из-за макушек деревьев, становилось прохладно, так что даже шофер включил обогреватели. По ногам покатился тяжелый горячий воздух. Рафис смотрел на солнце — он знал: когда солнышко трогает макушки деревьев в это время года, значит, близится к семи.

Наконец: «ПШШШШШ!» Отворились двери, и из пустого автобуса он вышел на своей остановке. Быстрым шагом устремился по улице, с улыбкой на лице, рассматривая дома, заборы и предвкушая чашку бежевого чая, которую он выпьет залпом.
Он нащупал ключ в почтовом ящике, открыл ворота, достал другой, открыл чулан и скрылся в его недрах. Солнце уже опустилось за лесок наполовину, где-то лаяла собака, вдалеке тарахтел трактор МТЗ. Над домами гулял дым печных труб.
Через какое-то время открылись ворота, вышел Рафис в штанах и фуфайке, на его шапке застрял оранжевый свет заката. На противоположной стороне улицы стоял Фергат. Они пошли навстречу друг другу, встали вместе на дороге. Фергат подкурил сигарету, помолчал и сказал:

— Ну? Нормально всё?
— Нормально. Бумагу дали, могу теперь с чистой совестью платить.
— Как там город?
— Да хорошо там, красиво — не жизнь, а сказка.
— У нас, слышал, Марсель чё говорит? Дорогу делать будут, хорошо станет. Ездить получше будет.
— Может, не надо нам дороги, а?
— Как не надо?
— Ладно, давай, вон Малышка идет. Не надо дороги этой нам! Не надо.
И Рафис, подгоняемый светом оранжевого заката, скрылся за воротами, а впереди него вальяжно шла Малышка.