Американские горки, или Как мы проживаем свою жизн

Парк аттракционов вечером пахнет жареным сахаром, пылью и нагретым металлом. Солнце уже опустилось за верхушки деревьев, и небо стало густым, как сироп: оранжевое, лиловое, с тонкой полоской зелёного у горизонта. Где-то в глубине парка гудела «Гром-гора» — американские горки, похожие на спящего дракона, который изредка вздрагивает и выдыхает чужие крики.

Егор и Глеб сидели на скамейке у фонтана. Им было по двенадцать. Они только что вышли с аттракциона. Егор — бледный, с дрожащими руками, с глазами, в которых всё ещё метался ужас. Глеб — румяный, счастливый, с растрёпанными волосами и улыбкой до ушей.

— Ну ты как? — спросил Глеб, вытирая лицо рукавом. — Живой?

Егор посмотрел на него так, будто Глеб спросил, не хочет ли он ещё разок умереть.

— Живой? Да я, ****ь, поседел там. Я думал, всё, ****ец, кирдык. Я не понял, как мы доехали. Я вообще ничего не понял. Только страх. Такой, что мозг чуть не взорвался.

Глеб моргнул.

— А я... это было охуенно. Я всё видел. Каждый поворот. Как люди внизу мелькают, как небо переворачивается, как ветер в лицо. У меня даже слёзы были. От счастья.

— От счастья? — Егор аж подскочил. — Ты чего, вообще не боялся?

— Боялся. Но это был кайф. Как будто страх и радость в одном флаконе. И всё сразу.

— Да пошёл ты, — Егор отвернулся. — Ты всё испортил.

— Что? Как?

— Я испытал такой страх, такой адреналин... Я там, ****ь, жизнь прожил. Я не заметил, как всё закончилось. А ты говоришь — «упростил». Да нахуй мне не нужны твои взлёты и падения. Я испытал настолько ужасающий страх, что у меня всё тело чуть не взорвалось. А ты... ты просто наслаждался.

Глеб нахмурился.

— Ты что, вообще не можешь без мата говорить?

— Да ты достал! — Егор вскочил. — Ты вслушайся! *****ь*. *****ец*. *Охуеть*. Это же не просто слова. Это сила. Я не могу другими словами описать свой негатив и возмущение. Они как гром. Как удар. Понимаешь?

Глеб задумался. На скамейку упала тень от фонаря, и в ней заплясали мошки.

— Ну я тоже за экстрим, — сказал он тихо. — Но всеобъемлющий. Пока ты испытывал страх, я испытал и страх, и восторг, и бабочки в животе, и дыхание перехватило, и слёзы радости, и счастье, и ужас падения. Всё сразу. И мне кажется, это можно сравнить с образом жизни. Как люди проживают свои жизни. Кто-то закрывает глаза и боится, а кто-то открывает и ловит всё.

Егор сел обратно. Помолчал. Потом посмотрел на Глеба.

— Может, ты и прав. Но страх — это тоже объём. Это доказательство, что ты живой.

— Так я не спорю. Просто ты выбрал одну краску, а я — все.

— А может, я не выбрал. Может, оно само.

— Вот об этом и речь, — Глеб улыбнулся. — Пошли, расскажу про всех наших. Кто как живёт.

Они остались на скамейке. Парк вокруг медленно погружался в сумерки. Фонтан подсветили синим, и вода стала похожа на жидкое стекло. Где-то за деревьями снова закричала «Гром-гора», и крик этот был не страшный, а какой-то древний, как будто парк сам дышал.

— Марина, — начал Глеб. — Тихая. Любит сидеть у окна, читать. Боится громких звуков. Но когда её котёнка обидел соседский пёс, она выскочила и заорала так, что пёс убежал. Её жизнь — как лесное озеро. Снаружи гладь, внутри глубина. И иногда всплывает что-то большое.

Егор хмыкнул.

— Это как я на горках. Только у неё пёс.

— Ага. Артём. Вечно ищет движуху. Прыгает с гаражей, гоняет на велосипеде. Но не замечает закатов, не помнит лиц. Его жизнь — как поезд без окон. Скорость есть, а вида нет.

— Значит, он тоже закрыл глаза, — сказал Егор. — Только по-другому.

— Может. Соня. Эмпат. Чувствует всех. Если кому-то плохо, она плачет. Её жизнь — паутина. Всё связано, но легко порвать.

— Это как мат, — вдруг сказал Егор. — Когда всё связано, и одно слово рвёт всё.

Глеб посмотрел на него с интересом.

— Кирилл. Циник. Всё отрицает. Говорит, что любви нет, дружбы нет. Но когда его бросила девчонка, он три дня не выходил из комнаты. Его жизнь — как ёж. Колючки снаружи, а внутри мягко и больно.

— Даня. Мечтатель. Живёт в фантазиях. В школе скучно, дома скучно. Он придумывает миры. Его жизнь — как облако. Красиво, но не потрогать.

— Лиза. Перфекционистка. Всё должно быть идеально. Ошибка — трагедия. Её жизнь — как экзамен, который никогда не заканчивается.

— Ваня. Пофигист. Плывёт по течению. Ничего не хочет. Его жизнь — как река. Куда-то несёт, а он не гребёт.

Они замолчали. Над парком зажглись гирлянды, и свет их запутался в листьях. Ветер принёс запах попкорна и мокрой травы. Где-то далеко, за колесом обозрения, темнел лес.

— Получается, мы все на американских горках, — сказал Егор. — Только кто-то орёт, кто-то смеётся, кто-то закрыл глаза, а кто-то смотрит в небо.

— И никто не может сказать, что чей-то аттракцион неправильный, — ответил Глеб. — Просто разный.

— Но мат... мат — это когда аттракцион слишком быстрый, и ты не успеваешь сказать словами. Только вырывается.

— А я, может, поэтому и не матерюсь. Я успеваю. Или мне кажется, что успеваю.

— Везёт.

— Не везёт. Просто я так чувствую.

Егор вздохнул. Посмотрел на свои руки. Они всё ещё чуть дрожали.

— Ладно. Пошли на колесо обозрения? Только не быстрое.

— Пошли. Там как раз видно весь парк. И закат.

— И никакого мата.

— Ну, если ты не будешь бояться.

— Я буду. Но тихо.

— Договорились.

Они встали и пошли по аллее. Парк обволакивал их: шумом, светом, тёплым воздухом, чужим смехом и далёкой музыкой. «Гром-гора» снова ухнула, и крик прокатился над деревьями, как волна. Егор вздрогнул, но не выругался. Глеб улыбнулся и ничего не сказал.

Они были ещё детьми. Но в тот вечер они коснулись чего-то большого. Того, что больше страха и восторга. Того, что живёт в каждом, кто хоть раз открывал глаза навстречу жизни. Или закрывал. Или кричал. Или молчал. Или матерился. Или смеялся.

Парк принимал всех. Как жизнь. Как ночь. Как небо, в котором уже зажглись первые звёзды.